Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Решений по активам без меня по-прежнему не принимать.
Не скучайте.
М. П. В.'
Подпись я поставил летящим росчерком, с крупной верхней петлёй. Посидел над листом, проверяя каждую строчку глазами эксперта, которого наняли меня топить. Придраться было не к чему: рука моя, обороты мои, характер мой. «Люблю комфорт» в совете директоров знали как мою личную присказку – я произносил её годами, закрывая споры о бюджетах на офисы. Такие вещи в письме работают сильнее почерка. Почерк подделывают, присказку надо прожить.
Теперь о том, зачем всё это было нужно. Ход я вертел в голове третий день и находил ему четыре стороны, одна другой приятнее.
Сторона первая, оборонительная. Экспертиза признала прошлые письма подлинными, и каждое новое письмо теперь ложится на готовый фундамент, укрепляя версию «жив». Пока Викторов пишет, признать его умершим нельзя, а искать живого можно годами.
Сторона вторая, техническая, моя любимая. Фонд публикует крупные пожертвования в открытых отчётах. Холдинг исполнит просьбу – и через месяц я, серпуховский таксист, увижу в новостях фонда строчку с суммой и названием компании. Письмо, дошедшее до адресата, само сообщит мне об этом через публичную отчётность. Обратный канал связи, не оставляющий следов вообще: я даже гуглить буду то же, что тысячи людей.
Сторона третья, психологическая. Артур будет вынужден заплатить деньги холдинга по распоряжению человека, которого он утопил. Заплатить публично, с улыбкой, с пресс-релизом. Я знал Каспаряна двадцать лет: такие вещи он не прощал и не переваривал. Злящийся Артур делал ошибки. Я это точно знал. Грех было не воспользоваться.
Сторона четвёртая, длинная. Дети, которым фонд оплатит лечение, про наши шахматы никогда не узнают. Им и незачем. Просто в кои-то веки деньги холдинга пойдут туда, куда я их при жизни так и не собрался направить – всё было недосуг, всё казалось, что успеется. Покойником я определённо становился щедрее. Стоило умереть, чтобы это выяснить.
Конверт из той же локты я надписал печатными буквами, вложил лист, заклеил и протёр всё микрофиброй, хотя работал в перчатках с самого начала. Паранойя лишней не бывает, это мне подтвердили бы два ведомства и одна служба безопасности.
* * *
Оставалась доставка, и это был самый тонкий узел.
Серик отпадал безоговорочно. Первый канал сработал дважды, и именно поэтому туда нельзя было даже смотреть: люди Каспаряна сейчас раскапывали маршруты старых писем, перетряхивали посредников, и Земляной Вал в их списке стоял, надо думать, в первых строчках. Появиться там означало нарисовать стрелку от Катманду к себе. Каналы, как перчатки: использованные не надевают на дело.
Я снова поднял VPN с прокси, открыл браузер в режиме инкогнито и завёл одноразовую почту, после чего пошёл гулять по форумам, где обитает частная логистика: карго из Азии, попутные посылки, «привезу-передам». Публика там водилась пёстрая, от честных челноков до людей, чьи объявления читались как явка с повинной.
Кандидатов я отбирал переписыванием. Первый на второй фразе потребовал стопроцентную предоплату и назвал меня «брат» – до свидания, брат. Второй начал задавать вопросы: а что в конверте, а зачем из Катманду, а почему без трека. Любопытный курьер хуже жадного, любопытство – профессиональная болезнь совсем других профессий. Третий отвечал коротко, по тарифу и по делу. Ник у него был «Шерп», и это мне понравилось отдельно: шерпы уже двести лет носят через Гималаи чужой груз, не спрашивая, что внутри.
Условия складывались за десять минут переписки, и в этих десяти минутах Шерп мне окончательно понравился. На вопрос о содержимом он ответил сам, раньше меня: «Содержимое не моё дело, если оно плоское, лёгкое и не тикает». Конверт уходит карго-цепочкой через Дели, в Катманду его сдают в местную почту, обратный адрес – любой на выбор исполнителя. Срок десять-двенадцать дней. Трека нет, вместо трека фото почтового чека. Оплата наличными, половина при передаче, половина после фото.
Цену он назвал вдвое ниже той, что я держал в голове по опыту Серика. Я на всякий случай уточнил, всё ли включено.
«Всё. Вы платите за доставку, а таинственность у нас бесплатно, как приправа».
«Почему дёшево?»
«Потому что у меня этих конвертов в месяц десятка два. Люди шлют письма из красивых мест, в которых не были. Открытки с Бали дороже, там очередь».
Про очередь на Бали я решил не уточнять. Рынок, о существовании которого я не подозревал, жил своей жизнью и явно процветал: человечеству в товарных объёмах требовалось находиться там, где его нет. Я в этом смысле шёл в ногу со временем, разве что ставки у меня были повыше открыточных.
Встречу назначили на завтра, на среду: метро «Южная», первый вагон из центра, время дневное.
«Как узнаю?» – спросил я.
«Я вас сам узнаю. Вы будете единственным, кто выглядит так, будто пришёл сдавать анализы», – ответил Шерп.
Юморист. Ладно, юмор в этом ремесле полезнее любопытства.
Я вышел из всех сессий, проверил стёрта ли история, убрал конверт в папку и закрыл ноутбук в одиннадцатом часу. По дому стояла глубокая загородная тишина, наверху спала Лера, у ворот дремала камера.
На завтра оставалась логистика, и её я прогнал в голове дважды. Машина остаётся на перехватывающей парковке, дальше метро с двумя пересадками – в подземке наружка теряет машины и приобретает лица, поэтому лицо поедет в кепке. Смешно: полдня назад я диктовал Ивану приметы человека в кепке, завтра сам поеду человеком в кепке. Жанр обязывал. Наличные лежали приготовленные, конверт с локтой отправлялся в простом пакете из «Пятёрочки», потому что конспирация, доведённая до ума, выглядит как поход за кефиром.
Операция «Комфорт» перешла в активную фазу, и по всем прикидкам выходило аккуратно.
* * *
Телефон мигнул на столе. Номер без имени – белая визитка, подстаканник, кондиционерный холод.
Одно слово: «Вспомнили?»
Я подержал экран в руке. За окном прошуршали по гравию колёса охраны, наверху скрипнула половица. Отвечать следовало в образе: простой мужик, послушный свидетель, старается для важных людей.
«Вспоминаю», – написал я и отправил.
Врать надо экономно, этому меня учила вся вторая жизнь. Ответ получился кристально честный: вспоминал я в последние дни без перерывов. Почерк, присказки, повадки одного покойника. Вопрос был только в том, для кого я его вспоминал.
Глава 21
На «Южную» я приехал за сорок минут до встречи и потратил их с толком.
Год назад я посмеялся бы над собой сегодняшним. Взрослый мужик петляет по городу, меняет ветки, выходит на промежуточной станции, пропускает поезд, садится в следующий. Паранойя в чистом виде, диагноз. Теперь паранойя стала строкой бюджета, и строку эту я оплачивал охотно. Кто едет как все, с лицом уставшего от жары горожанина, – того теряют.
Пока ехал на своем авто – «Весты» не было. Серой «Мазды» не было. Тёмно-синей «Шкоды» с зеркальной аурой, которую я приписывал людям Захарова, тоже не было – её отсутствие я отметил отдельно, потому что к ней успел притерпеться. Хвоста не было вообще. Я вышел к первому вагону из центра, в кепке с гнутым козырьком, с пакетом из «Пятёрочки», и слился с толпой так, что сам бы себя не заметил.
Шерп меня узнал раньше, чем я его. Ко мне подошёл молодой парень лет двадцати пяти, с рюкзаком-колбаской через оба плеча, в наушниках-затычках и с умными часами на запястье. Полная противоположность Серику – тот был из прошлого века, а этот из следующего.
– Анализы сдавать пришли? – спросил он вместо пароля.
– Кровь, моча, конверт, – сказал я.
– Годится. – Он мотнул головой в сторону лавки под навесом, и мы отошли, будто два знакомых, столкнувшихся в метро. – Показывайте товар.
Я держал пакет в руках, а сам читал его в упор, благо дистанция позволяла и зрительный контакт был. Фон у Шерпа оказался чистый и деловой, серо-зелёный с прожилками рабочего интереса. Жадность присутствовала – куда без неё, за жадность он и работал, – но гнили, лимонной ряби, скрытого расчёта не было ни капли. Когда он проговаривал сроки и маршрут, ни одна интонация не дала фальши: ни на «Дели», ни на «двенадцать дней», ни на «сдам в почту сам». Человек собирался сделать ровно то, о чём говорил. По нынешним временам почти чудо.
– Плоское, лёгкое, не тикает, – сказал я, передавая пакет. – Как заказывали.
Он заглянул внутрь, не вынимая конверт, кивнул.
– Бумага интересная. – Он пощупал через пакет уголок. – Локта, да? Многие на офисной шлют, лоханка полная. А вы с понятием.
– Бабушка требовательная, – сказал я. – Из старых.
– Дорогая, видать, бабушка.
– Не то слово. – Я достал половину наличных, сложенных заранее по номиналу, и передал в рукопожатии. – Вторую после фото чека.
– Обижаете. – Шерп убрал деньги не считая, что тоже кое-что говорило о человеке. – Фото будет в день отправки. Через двенадцать дней ваша бабушка получит весточку. В смысле, адресат.
– В смысле, адресат, – согласился я.
Мы разошлись в разные концы платформы, и через минуту я уже ехал в обратную сторону, налегке, без пакета и с включённым обратным отсчётом в голове. Двенадцать дней. Потом строчка в отчёте фонда – если письмо дойдёт, если Артур исполнит, если сработает вся цепочка. «Если» было три, но их я предпочитал перебирать по дороге домой, а не на платформе с камерами.
В вагоне я снял кепку и разглядывал своё отражение в чёрном стекле напротив. Оттуда смотрел усталый мужик лет под сорок, серо-голубые глаза, нос с горбинкой. Лицо Гены, которое я давно перестал воспринимать как чужое. Раньше в таких же стёклах отражался другой человек – гладкий, дорогой, с лицом, знакомым деловым каналам. Тот человек ездил с водителем и охраной и ни разу в жизни не стоял в метро с пакетом из «Пятёрочки». А этот стоял, и ему было спокойнее, чем тому, при всей охоте и всех «если». Парадокс, над которым я перестал ломать голову: чем меньше у меня осталось из прошлой жизни, тем крепче я спал.
На пересадке я на всякий случай сделал ещё один разрыв – вышел, пропустил поезд, посмотрел, кто выходит следом. Следом никто не выходил. Пусто. Чисто.
* * *
С Лерой мы договорились на обед. Я подхватил её у офиса, и мы пошли пешком по бульвару – она вырвалась на час, в кроссовках вместо каблуков, что случалось редко и означало хорошее настроение.
– Полчаса на еду, полчаса на тебя, – объявила она. – Инга сегодня улыбалась мне два раза. Раньше улыбалась ноль. Володя завёл на неё отдельный блокнот и записывает даты.
– Что-то готовит?
– Или готовит, или у неё новый крем. – Лера пожала плечами. – Я решила пока смотреть. Резать всегда успею, а вот понять, откуда у неё сведения, – только пока она рядом. Володя, кстати, узнал, что она в мае встречалась с человеком из логистики конкурентов. Дважды. Оба раза в кафе, оба раза «случайно».
– Случайностей по два раза не бывает.
– Вот и Володя так сказал. – Она отпила кофе. – Но доказательств пока ноль, одни встречи. Спасибо тебе, кстати. Ты меня тогда не переубеждал, ты просто дал ей проговориться. Я сама увидела. Это оказалось важно – самой.
– Так надёжнее, – сказал я. – Чужим выводам человек не верит. Своим – до гроба.
Она искоса глянула на меня.
– Вот опять. Ты это откуда знаешь? Про то, как человек верит выводам. У тебя психфак в анамнезе?
– Таксопарк, – сказал я. – За смену наслушаешься столько исповедей, что любой психфак обзавидуется.
– Угу. – Она не поверила, но отстала, и это была наша обычная игра: она подкидывала вопрос, я откручивался таксистом, она делала вид, что купилась. Пока делала вид. Запас у этой игры был не бесконечный, и мы оба, кажется, это чувствовали.
Мы еще взяли кофе навынос и пошли вдоль бульвара, где липы уже отцвели и под ногами лежала пыльная зелень. День был будний, жаркий, публика неспешная: мамы с колясками, пенсионеры на лавках, курьер в желтой форме, спящий на газоне поверх своего термокороба. Обычный московский полдень, в котором мне полагалось просто идти рядом с любимой женщиной и не работать.
Работа сама нашла меня на середине бульвара.
Я поймал её боковым зрением – так ловишь красное мерцание неисправной подвески на встречке, прежде чем понимаешь, что именно увидел. На лавке под липой сидела старушка лет семидесяти пяти, в аккуратном плаще не по погоде, с большой спортивной сумкой на коленях, которую она прижимала обеими руками. Телефон она держала у уха плечом. Аура у неё была такая, что я сбился с шага.
Чёрная воронка. Настоящая, тянущая внутрь, с сиреневыми сполохами ужаса по краю. На языке у меня мгновенно встал вкус металла пополам с валидолом. Так фонит человек, которого ведут – не физически, а голосом, по проводу, шаг за шагом, из состояния в состояние. Я видел такое не так давно, в машине, с пожилой пассажиркой, которую тогда еле успел довезти до полиции вместо микрофинансовой конторы.
– Ген? – Лера проследила мой взгляд. – Что там?
– Секунду, – сказал я. – Постой тут.
Я подошёл ближе, на дистанцию чтения, и услышал обрывки её реплик в трубку. «Да, я одна… нет, никому не говорила… а курьер точно приедет?..» Голос был ровный, послушный, из тех, каким отвечают гипнотизёру. В сумке на коленях лежало что-то тяжёлое и плотное, и я почти не сомневался, что именно.
Поодаль, метрах в десяти, обнаружилась вторая часть картины. У фонарного столба топтался парень лет девятнадцати: кроссовки, рюкзак, телефон в руке, взгляд бегает. Фон у него был болотный, зелёно-бурый, со стыдом на дне и лимонным страхом поверху. Он поглядывал на старушку и на телефон попеременно и ждал команды. Дроп-курьер, которому сейчас позвонят и скажут: подходи, забирай сумку у бабушки, вот эта, в плаще.
Схема разложилась передо мной целиком, как чертёж на столе. Мне даже не понадобилось напрягать интерфейс: я знал этот механизм наизусть с той стороны, я в прошлой жизни строил куда более сложные машины по выкачиванию денег из людей, только законные. Разница между мной прежним и мошенником на проводе была в юрисдикции, не в анатомии.
Я сел на лавку рядом со старушкой. Не резко, боком, как садится уставший прохожий. И заговорил тихо, ровно, не глядя ей в лицо в упор, чтобы не спугнуть.
– Вам сказали никому не говорить, да? – Я смотрел перед собой, на бульвар. – Что кругом могут быть сообщники. Что верить можно только человеку в трубке, а всем остальным нельзя. И что деньги надо срочно перевести на безопасный счёт, пока их не украли. Всё правильно говорю?
Старушка вздрогнула и повернулась ко мне. В её чёрной воронке впервые дрогнуло – не от доверия, от растерянности.
– Вы… вы откуда…
– Потому что им всем выдают одну методичку, – сказал я так же тихо. – Слово в слово. Тот, кто в трубке, читает по бумажке, я вам её сейчас до конца доскажу. Дальше он спросит, взяли ли вы всё, что накопили. Потом скажет, что к вам едет курьер от банка или от следствия, надёжный человек. И велит отдать деньги ему, а квитанцию вам пришлют. Так?
Она смотрела на меня, и в трубке, прижатой к её плечу, что-то настойчиво зазвучало – мужской голос, торопливый.
– Можно? – Я мягко забрал у неё телефон. Поднёс к уху. Голос в динамике: «…Мария Степановна, вы куда пропали, я же просил не отвлекаться, сейчас подойдёт наш сотрудник…»
Я включил другой регистр – из прошлой жизни, которым закрывал переговоры, когда собеседник заходил слишком далеко. Холодный, без единой лишней ноты.
– Я фиксирую этот номер и IMEI устройства. Разговор записан с двенадцати сорока. Продолжим в другом месте и в другом составе.
В трубке стало тихо. Потом пошли гудки. Скрипты не рассчитаны на людей, которые говорят на языке скриптов.
– Мария Степановна? – Я вернул ей телефон. – Вас зовут Мария Степановна?
– Лидия Михайловна, – прошептала она. – Он меня Марией называл всё время. Я думала, перепутал…
– Он не путал. Он читал по списку и промахнулся строкой. – Я говорил всё так же тихо. – Лидия Михайловна, в сумке деньги? Сняли сегодня?
Она кивнула, и по её лицу пошли первые слёзы – не горя, а начинающегося понимания. Крупная сумма, вся похоронная и на чёрный день, за которыми она стояла утром в очереди в отделении, потому что «сотрудник» велел снять наличными.
– Никуда мы их не отдадим, – сказал я. – Сейчас позвоним вашему сыну. Есть сын?
– Есть. На работе он, я не хотела беспокоить…
– Побеспокоим. Для этого сыновья и нужны.
Тем временем я держал в поле зрения парня у столба. Он всё понял на моей второй фразе в трубку и начал бочком отваливать к переходу. Я поймал его взглядом через весь бульвар – прямой зрительный контакт, интерфейс подскочил втрое – и негромко, но так, чтобы дошло, окликнул:
– Стой. Ты. Да, ты.
Он замер. В его болотном фоне полыхнуло чистым страхом.
– Подойди сюда, – сказал я. – Медленно. Бежать не надо, у тебя лицо в трёх камерах уже.
Парень подошёл. Вблизи он оказался совсем мальчишкой, с прыщами на подбородке и с дрожащими руками.
– Я ничего… я просто…
– Ты просто ждал команды забрать у бабушки сумку и передать дальше. – Я смотрел на него в упор, и стыд в нём поднимался бурой волной, заливая браваду. – За две тысячи, наверное. Или за пять. Слушай меня внимательно, потому что второй раз я это говорить не буду. Сейчас ты свидетель. Через десять минут, если бы взял сумку, стал бы соучастником. Кража в особо крупном, статья взрослая, реальная. «Я только забрать» на суде не работает, это первое, что там отсекают.
– Мне сказали, это законно, – выдавил он. – Что я курьер, развожу посылки…
– Ты сам-то в это веришь? – спросил я. – Законных курьеров не учат исчезать после передачи.
Он молчал, глядя в асфальт, и я узнавал этот фон до боли. Ровно так же светился Миша не так давно, когда связался с ребятами, перепродававшими краденые велосипеды. Тот же болотный стыд, та же дырка внутри, которую подросток затыкает чужим одобрением, потому что своего взять негде.
– Долг? – спросил я тише. – За телефон, за что?
Он вскинул глаза, удивлённый попаданием.
– За телефон. Тридцать тысяч. Мамке сказать не могу, она…
– Понятно. – Я вынул из кармана визитку «Диагноста» и протянул ему. – Значит так. Сейчас ты остаёшься и рассказываешь полиции всё как было: кто написал, где договаривались, какой аккаунт. Ты не соучастник, ты свидетель, который вовремя одумался. Это большая разница, за неё держись обеими руками. А это, – я качнул визиткой, – автосервис под Серпуховом. Руки есть, спина есть. Мойке нужны люди, шиномонтажу нужны люди. Платят за простую работу, а не за грязную. Позвонишь – скажешь, что от Гены. Тридцать тысяч отработаешь за месяц честно, и спать будешь спокойно.
– Как зовут-то тебя? – спросил я.
– Никита.
– Запомни, Никита. Тебе сегодня очень повезло, что ты медленно шёл. Ещё бы минута – и этого разговора бы не было. Цени эту минуту.
Он взял визитку двумя руками, как берут что-то хрупкое, и кивнул. В болотном фоне пробилась первая тонкая полоска другого цвета – не надежды ещё, но чего-то, за что она цепляется.
Дальше пошла техника. Я открыл на своём телефоне приложение экстренных служб, набрал короткий текст с адресом и приметами, отправил. Потом позвонил сыну Лидии Михайловны – она продиктовала номер дрожащим голосом, – и человек на том конце сначала не понял, а поняв, охнул и сказал, что выезжает немедленно. Через семь минут на бульваре появился наряд, вызванный по моей заявке, и ещё через пару минут – запыхавшийся мужчина лет пятидесяти, который обнял мать прямо на лавке и не сразу смог говорить.
Старший наряда, сержант с усталым лицом, записал мои данные и хмыкнул, дойдя до графы «профессия».
– Таксист, значит. – Он оглядел меня. – А работаете как следователь на пенсии. Где так научились с ними разговаривать?
– Насмотрелся, – сказал я. – Пассажиры попадаются разные – либо кого развели, либо кто сам чуть не попался. Тема больная, весь город на ней сидит.
– Это да. – Сержант убрал блокнот. – Мы за неделю по три таких принимаем, и это только те, кто дошёл. А сколько не дошло. Бабушку вашу спасли, считайте. Молодец, что не прошёл мимо. Люди в основном мимо ходят, им неудобно вмешиваться.
Мне было о чём с ним не согласиться насчёт «неудобно», но я промолчал. Лидию Михайловну усадили в машину сына, сумку с деньгами он держал теперь сам, обеими руками, и по его серо-стальному фону расходилось запоздалое облегчение вперемешку с виной: не уберёг, не позвонил вовремя, работа заела. Знакомый мужской набор. Я таких вёз десятками.
Я отошёл в сторону, чтобы не мешать, и только тут увидел Леру.
Она стояла там, где я её оставил, у липы, с двумя стаканами остывшего кофе в руках, и смотрела на меня. Смотрела так, что я на секунду забыл про бульвар, про наряд, про парня с визиткой. В её янтаре стояло что-то новое, крупное, чего я раньше в нём не видел.
– Ген, – сказала она, когда я подошёл. – Ты сейчас понимаешь, что ты сделал?
– Помешал старушке отдать деньги мошенникам. Обычное дело, к сожалению.
– Обычное. – Она сунула мне стакан. – Ты за пять минут двум людям жизнь поменял. Ей – потому что завтра бы в кредиты влезла и то, если бы сердце выдержало. Я читала про такое. А пацану – потому что он бы сел, а ты его развернул. На лету, Ген. Без подготовки, без ничего. Просто шёл, увидел и сделал.
– Я таксист, – сказал я. – У нас курсы повышения квалификации строгие.
– Да ну тебя с твоим таксистом. – Она смотрела на меня, и в глазах у неё стояло восхищение пополам с чем-то ещё, чему я не хотел давать имя. – Кто ты вообще такой, а?
Она спросила это легко, полушутя, отхлебнув из своего стакана. Для неё это был комплимент, восхищённый выдох, ничего больше. Для меня в этих четырёх словах открылась и захлопнулась дверь, о которую я бился всю субботнюю ночь. Однажды она спросит это же самое, но без улыбки, глядя мне в глаза, и потребует настоящий ответ. И вот тогда отшутиться таксистом уже не выйдет.
– Таксист с богатым внутренним миром, – сказал я и отхлебнул кофе. Холодный.
Расплата пришла минут через десять, когда мы уже шли обратно к её офису. Виски стиснуло тупым обручем, в затылке набухла знакомая тяжесть. Двойное чтение в упор, парень плюс старушка, зрительный контакт втрое – интерфейс всегда выставлял счёт за такое. Я знал, что к вечеру догонит мигрень, и знал, что оно того стоило.
Лера заметила, что я побледнел, и молча взяла меня под руку. Ничего не спросила. Просто пошла рядом, поддерживая, и это её молчаливое «рядом» весило больше любых слов.
* * *
Мигрень таки догнала меня к девяти, ровно как и предполагал, и вечер я провёл в полутёмной спальне с мокрым полотенцем на глазах. Лера уехала на ужин с партнёрами, звонила проверить, привезла на обратном пути минералки и таблеток, посидела рядом, не зажигая света. К одиннадцати отпустило до терпимого, и я взялся за телефон – проверить, не рухнул ли без меня мир.
Мир не рухнул, но подкинул новостей.
Лента делового канала вздрогнула заголовком: холдинг Каспаряна объявляет горячую линию и вознаграждение за достоверные сведения о местонахождении Максима Викторова. Публичный контур охоты, которого я ждал с прошлой недели, наконец выстрелил. Артур выкатил его красиво: пресс-релиз про «надежду семьи и коллектива», отдельный телефон, отдельная почта, обещание конфиденциальности и «существенной награды».
Я читал это с мокрым полотенцем на лбу и почти восхищался. Ход был грамотный со всех сторон. Публично он изображал верного партнёра, который ищет пропавшего друга. По существу он строил воронку: тысячи звонков от свидетелей, экстрасенсов и городских сумасшедших, и где-то среди них – вдруг настоящий след. Стог сена, в который он сам же теперь подбрасывал по ведру сувенирных иголок ежедневно.
Чат «ВикторАвто» по этому поводу кипел как никогда. Двести сообщений, опросы, ставки. Кто-то уже прикидывал, как потратит награду. А один водитель написал фразу, от которой я, несмотря на мигрень, коротко засмеялся в подушку:
«Мужики, у нас же парк в честь него назван. ВикторАвто. Нам сам бог велел его найти, это ж наш, считай, крёстный».
Я лежал в темноте, в чужой спальне, ставшей за неделю своей, с холодным полотенцем на лбу и с мигренью от спасённой старушки, и читал, как двести человек по всей области собираются меня найти за вознаграждение. Меня искала горячая линия, меня искал Иван, меня искал весь таксопарк имени меня самого.
«Пойти, что ли, сдаться, – подумал я, закрывая глаза. – Премию хоть себе оставлю. На ангар как раз хватит».
Мысль была хорошая. Я приберёг её на чёрный день и уснул.
