Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Дорога за город дала полчаса тишины, и тишину эту я потратил на инвентаризацию. День выдался двухэтажный. На первом этаже лежало утро с банковским приложением, где сошёлся до копейки филиппинский баланс. На втором – отцовский кабинет и фамилия Орлов, произнесённая вслух. Между этажами болталась моя собственная лестница: обещание, данное Лере над чёрной водой. Манильская история закончилась, отговорки кончились вместе с ней. Я поймал себя на том, что репетирую первую фразу, как парень с гитарой репетировал свою заезженную песню. Со сна, в темноте и в варежках. Смешно: переговоры с полковниками я был готов провести без подготовки, а разговор с женщиной, которая варит мне суп, требовал прогона.
* * *
Ворота посёлка узнали машину раньше охранника: створка поползла, когда я ещё тянулся к кнопке. У дома горело окно кухни, и за стеклом двигался силуэт с половником. Половник меня насторожил.
– Только не пугайся, – сказала Лера вместо приветствия, – я решила повторить том-ям. По памяти. У Розы он получался рыжий, а у меня почему-то бордовый. Думаю, это от характера повара зависит.
– Съедобный?
– Смотря что ты называешь съедобным. Острый он… как бы тебе объяснить. Помнишь силинг-лабуйо?
– Помню. Ты тогда полчаса разговаривал шёпотом.
– Ну вот примерно та же школа. – Она сняла кастрюлю с огня и посмотрела на меня внимательнее. Взгляд у неё переключился, как объектив: с бытового на рабочий. – Так. У тебя лицо человека с новостями. Хорошими или как обычно?
Аура у неё стояла тёплым янтарём, по краю бежала любопытная золотая рябь. Я вдохнул поглубже. Репетиций у меня не было, зато была ясность: тянуть больше некуда.
– Лер. Помнишь, на море я обещал: расскажу главное, когда манильская история закончится. Она закончилась. Во вторник, третьим переводом. Так что наливай свой бордовый суп, только обязательно лайм возьми – он остроту погасит и садись. Рассказывать буду.
Она выключила плиту. Разлила суп по тарелкам, достала вино и всё это молча, без единого вопроса. Умение не торопить собеседника я ценил в ней отдельно: в переговорных этим умением владеет один из двадцати.
– В девятом году, – начал я, – один гаражный умник рассказал мне про смешные интернет-деньги. Биткоин называются. Мужики ржали, крутили пальцем у виска. А я купил. На пять тысяч рублей, из чистого упрямства: бесит, когда ржут хором. Купил и забыл. – Вот тут я даже на секундочку не врал – их действительно купил, вот только Макс. – Ключи от кошелька убрал в надёжное место, и лежали они там больше десяти лет.
– Сколько? – тихо спросила Лера.
– Лежали – получается, что шестнадцать лет. Куплено было около пяти десятков монет, по цене они тогда шли дешевле чашки кофе.
Она отставила бокал. Я почти слышал, как у неё в голове щёлкает калькулятор, и калькулятор этот был быстрее моего.
– Гена. Пятьдесят биткоинов – это же…
– Это ангар, Лер. Плюс подушка на пару следующих лет. Я вывел только часть, нужно было схему прощупать. Вспомнил я про них год назад, а обналичил только сейчас, на Филиппинах. Потому и Манила. Потому и «скучные дела», с которых я возвращался серый.
– Так. – Она подняла ладонь. – Стоп. Дай я задам вопросы по порядку, иначе лопну. Почему нельзя было продать здесь? Есть же биржи, обменники, что там ещё у вас, гаражных инвесторов.
– Здесь у меня ИП и расчётный счёт в российском банке. Любое поступление с пометкой «крипта» – и привет, сто пятнадцатый федеральный закон. Счёт замораживают, начинаются письма счастья: подтвердите происхождение, обоснуйте экономический смысл. Полгода объяснительных без гарантии результата. Банку проще похоронить клиента, чем разбираться.
– Допустим. Биржа с верификацией?
– Паспорт у меня один, и светить его я не хочу. Есть люди, которым очень интересно, чем живёт таксист Петров. Появись в их поле зрения таксист Петров с десятью биткоинами – интерес вырос бы до нездорового. Мне лишнее внимание вредно, пойми правильно.
– Понимаю. – Она сказала это без улыбки. – Дальше. Налоги.
– Ройтман уже считает. Задекларирую как доход, заплачу и буду спать спокойно. Бумажный след я себе оставил: история покупки, выписки, договор, пусть и электронный. Если кто-то когда-то спросит, откуда деньги на ангар, у меня будет папка, а в папке порядок.
– Значит, схема серая, но с белой подкладкой. – Лера покрутила бокал за ножку. – А в Маниле? Только честно. Ты вернулся оттуда с таким лицом, что я несколько дней думала про худшее.
– В Маниле был обменщик, у обменщика были долги, а у долгов были коллекторы с местным колоритом. Один день вышел нервный. Подробности расскажу, когда сам перестану вздрагивать, ладно? Скажу главное: все обязательства передо мной исполнили до копейки. Там, знаешь ли, есть одна местная вещь – слово. И они им очень дорожат.
Она молчала долго, секунд двадцать. Янтарь ходил волнами, поверх него проступала прохладная лазурь, и на языке у меня стояла чистая вода пополам с мёдом. Интерфейс считал с нее явное облегчение.
– Значит, ангар – это биткоины, – подытожила она наконец. – А я всё гадала: почка или душа.
– Душа дороже. Её я приберёг.
– Смешно ему. – Лера отпила вина. – Так, слушай моё частное определение. Первое: спасибо, что сам. Ты не представляешь, насколько это меняет дело. Второе: больше никаких обменников в подворотнях, даже манильских, даже с людьми слова. В следующий раз – юристы, эскроу-счёт и я. У меня в банке целый отдел по внешнеэкономическим операциям, они скучные, занудные, и ровно за это им платят. Третье… – она прищурилась, – больше десяти лет держать такие деньги в носке и молчать. Ты чудовищно терпеливый человек, Петров. Это комплимент и жалоба одновременно.
– Принимаю в обеих формулировках.
Суп, кстати, оказался съедобным и даже лучше: бордовый цвет ему шёл. Мы доели, перебрались в гостиную, и Лера ещё дважды возвращалась к теме – уже без допроса, с чистым любопытством: как устроен кошелёк, что такое сид-фраза, почему потерянные монеты пропадают навсегда. Отвечал я осторожно, по учебнику для чайников. Знания таксиста Петрова имели право быть глубокими ровно на одну прочитанную книжку.
Потом настала её очередь отчитываться, и я узнал новости с Полянки. очередная партия шла по графику, склад в Чехове переставал вмещать ткань, и Лера прикидывала второй. Про Ингу она сказала два предложения, оба ровным голосом: доступы урезаны до витрины, ведёт себя образцово. Ровный голос меня и насторожил.
– Образцово – это как?
– Это подозрительно, Ген. Раньше она в любую щель влезала с инициативой, а теперь сидит тихо и улыбается. Люди так себя ведут, когда уже нашли выход и досиживают до удобной даты. Володя присматривает, я жду. – Лера пожала плечами, и по янтарю прошла короткая стальная нитка. – Знаешь, чему меня научила эта история? Внезапной ревизии. Я теперь на всех смотрю и спрашиваю себя: а что я об этом человеке знаю сама, своими глазами, без чужих слов. Отрезвляющее упражнение, рекомендую.
– Упражнение хорошее, – согласился я и постарался, чтобы голос остался небрежным.
Про то, каким результатом закончится такая ревизия на мне, думать не хотелось. Я честно отложил эту мысль в ящик с надписью «позже» и придавил сверху чайником.
Внутри тем временем работали весы. Одним враньём стало меньше, и дышать сделалось ощутимо легче. Осталось главное враньё, несущая стена всей конструкции. Её так, за супом, не разберёшь: потянешь кирпич – сложится весь дом. Я смотрел, как Лера держит бокал, и думал, что когда-нибудь всё-таки потяну. Позже. Когда пойму, с какой стороны у этой стены дверь.
Телефон завибрировал в кармане ближе к одиннадцати. Ройтман писал в своём фирменном телеграфном стиле:
«Геннадий, среду отменяю, у меня внеплановый процесс, не спрашивайте. Четверг, 11:00, Тверская. По вашему семейному делу появились мысли, готовьте сорок минут и всю правду. И новость по Елене Д.: суд назначен, предварительное – двадцать девятого. Подробности лично. Г. А. Р.»
Я перечитал сообщение дважды и убрал телефон. Лера, не оборачиваясь, спросила от окна:
– Судя по лицу, завтра у тебя опять интересный день?
– Четверг. Четверг обещает быть интереснее.
Как выяснилось позже, я угадал ровно наполовину. Интересного в четверге оказалось столько, что часть его я провёл в подвешенном состоянии. В прямом смысле слова.
Глава 9
Дорогу до Москвы я потратил на подготовку доклада. Излагать Ройтману историю тридцатилетней давности следовало плотно, без лирики: этот человек брал деньги за час и презирал воду в чужой речи так же искренне, как в собственной. Я разложил материал по узлам: девяносто седьмой год и заявление, пролежавшее в столе; сентябрьская операция федералов и газетный след; тридцать лет фальшивого долга, ну и нынешнее предложение Орлова и распределение ролей, при котором врать буду я, а отец останется честным. К Варшавке доклад был готов, отрепетирован и хронометрирован. Старые навыки не ржавеют: совет директоров я когда-то готовил примерно так же, только пробки были другие.
Четверг начался с борьбы за парковку. Тверская в одиннадцать утра свободных мест не держит принципиально, и я, сделав два круга по переулкам, втиснул «Кию» между «Геликом» и мятой «Газелью» с надписью «Доставка счастья». Сочетание показалось мне символичным: вся моя нынешняя жизнь парковалась примерно так же.
В приёмной Ройтмана секретарь кивнула мне как старому знакомому и указал на дверь: ждут.
Герман Аркадьевич встретил меня стоя, с чайником в руке. Ритуал у него был отработан до аптечной точности: два стакана в подстаканниках, лимон нарезан заранее, сахар кусковой, щипцы. Однажды я спросил, почему подстаканники. Он ответил, что стекло дисциплинирует: горячее нельзя хватать второпях, а в его профессии всё горячее нужно брать медленно.
– Итак, Геннадий. – Он разлил чай и сел напротив. Аура цвета индиго лежала вокруг него спокойными концентрическими кругами, как вода вокруг сваи. – Чувствительное семейное дело. Мой любимый жанр после нечувствительных. Рассказывайте с самого начала и, умоляю, без художественной обработки. Художественную обработку я потом сделаю сам.
Я рассказывал сорок минут.
Про инженера Романова с его цехом на двенадцать человек в девяносто седьмом году. Про бригаду Кабана, вишнёвую «девяносто девятую» и заявление, поданное числа двадцатого августа молодому майору с образцовым порядком на столе. Про сентябрь, когда ФСБ и СОБР вынесли всю группировку по федеральному оружейному делу, подготовленному втайне от местной милиции. Про газету «Подмосковные вести» с заголовком про кабанье стадо. Про коньяк, который майор Орлов не взял, и фразу «моё внимание запомните», на которой построил тридцатилетнюю ипотеку чужой благодарности. И про нынешнее предложение: оборотный заём под смешной процент, три совместных тендера, опцион на четверть «РомТеха» по дружеской оценке.
Ройтман не перебил ни разу. Я не знал, что он так умеет: обычно его реплики врезались в чужую речь через каждые два абзаца. Сейчас он сидел неподвижно, полуприкрыв глаза, и только палец постукивал по подстаканнику – беззвучно, по ободку. Индиго вокруг него медленно уплотнялось. К концу рассказа аура напоминала уже воду не вокруг сваи, а вокруг работающей турбины: снаружи гладко, внутри давление.
– Закончили? – спросил он, когда я замолчал.
– Закончил.
– Тогда один вопрос, прежде чем я начну говорить глупости, а вы начнёте их записывать. – Он снял очки и положил их на стол дужками вверх. – Чего вы хотите на выходе? Сформулируйте одним предложением. Без «хотелось бы» и без «посмотрим по ситуации». Одним. Предложением.
Формулировка у меня была готова со вчерашнего вечера, я обкатал её на симферопольской трассе до блеска.
– Хочу, чтобы Орлов вложился, получил на выходе ноль, а его деньги остались работать в «РомТехе». И чтобы юридически он сам был во всём виноват.
Ройтман надел очки обратно. За стёклами появилось выражение, которое я до этого видел у него один раз – когда он слушал запись пьяного Дроздова.
– Вот это, Геннадий, уже техническое задание. С техническим заданием я работать умею. – Он придвинул к себе жёлтый блокнот. – Записывайте и вы. Конструкция будет из трёх этажей, и на каждом этаже вашего Вадима Сергеевича будет ждать отдельный сюрприз. Прелесть в том, что все три этажа он оплатит сам и на каждый поднимется добровольно.
* * *
– Этаж первый: заём. – Ройтман начертил в блокноте прямоугольник и подписал его размашистым «Р». – Берём. Обязательно берём, Геннадий, и не вздумайте отговаривать Дмитрия Андреевича из гордости. Отказ от денег обидит вашего полковника сильнее пощёчины: он решит, что его не считают нужным, и полезет в дверь с ноги. Пусть лучше входит через ту дверь, которую мы ему нарисуем. Значит, берём заём. Под его смешной процент. Но.
Он поднял палец.
– Договор пишем мы. Целиком. Никаких залогов, никаких поручительств, никаких ковенантов – это такие милые пункты, по которым кредитор получает право вмешиваться в управление при «ухудшении показателей». Показатели, Геннадий, ухудшаются всегда, когда это нужно кредитору, уж поверьте старому человеку. Каждое великодушие Вадима Сергеевича фиксируем письменно и нотариально. Щедрость имеет юридическую ценность только в заверенном виде, всё остальное – устный жанр.
– Он согласится на договор без рычагов?
– Согласится, если рычаги ему предложат в другом месте. Смотрите этаж второй. – Рядом с первым прямоугольником появился второй, поменьше, с подписью «ООО». – Тендеры. Ни один из трёх тендеров не должен коснуться «РомТеха» напрямую. Создаём отдельное юридическое лицо. Оператор. Уставный капитал скромный, учредители – да хоть пополам с Орловым, пусть порадуется паритету. Вот туда – его административный ресурс, его связи, его аппетиты. «РомТех» входит в эту красоту субподрядчиком. По рыночным ценам, Геннадий, подчеркните два раза: по рыночным. Производство, допуски, репутация – всё это оператор арендует у Дмитрия Андреевича за нормальные деньги.
Я смотрел на схему, и аналитик внутри меня довольно потирал руки. Рисунок складывался элегантный: труба, по которой орловские деньги перетекают в романовский карман, называясь при этом партнёрством.
– И если тендер проваливается…
– … то проваливается оператор. – Ройтман кивнул с видимым удовольствием. – Пустая скорлупа с уставным капиталом в десять тысяч рублей. «РомТех» при любом раскладе остаётся субподрядчиком, который свою работу выполнил и деньги за неё получил. Маржа осела, риски уплыли. Заказчик недоволен? Претензии к оператору. Штрафные санкции? К оператору. Вадим Сергеевич недоволен? Так он совладелец оператора, пусть предъявляет претензии зеркалу.
– Красиво. Теперь главное, Герман Аркадьевич. Доля. Он ведь всё это затевает ради доли в «РомТехе». Заём и тендеры – упаковка.
– Разумеется, упаковка. И здесь мы подходим к третьему этажу, моему любимому. – Ройтман отложил ручку и сцепил пальцы. – Скажите, Геннадий, как отказать человеку в доле, ни разу не сказав «нет»?
– Согласиться?
– Согласиться! – Он произнёс это с интонацией учителя, у которого двоечник внезапно решил задачу. – Согласиться радостно, письменно и подробно. Опцион на долю мы в договор включим. Крупным шрифтом, никаких мелких сносок, мелкие сноски – для жуликов. Но исполнение опциона привяжем к результату. Формулировка примерно такая: «право приобретения доли возникает после успешной реализации первого совместного проекта». А дальше – определение успешности. И вот тут, Геннадий, начинается поэзия.
Он снова взял ручку и стал перечислять, отбивая каждый пункт по блокноту:
– Соблюдение сроков по графику, закрытие всех актов без замечаний заказчика, отсутствие штрафных санкций, выход на плановую маржинальность, отсутствие судебных претензий третьих лиц в течение шести месяцев после сдачи. Пять критериев. Каждый по отдельности – разумный, рыночный, придраться не к чему. Хоть на юрфаке показывай. А теперь спросите меня, какова вероятность, что государственный тендер в этой стране пройдёт по всем пяти без единого сбоя.
– Полагаю, около нуля.
– Около нуля – это оптимистичная оценка, Геннадий. Я бы сказал: ноль с гарантией. Где-нибудь заказчик задержит согласование, где-нибудь смежник сорвёт поставку, где-нибудь вылезет судебная претензия от обиженного конкурента. Жизнь богаче любых критериев. Опцион не сработает, и виновата будет жизнь. – Ройтман развёл руками с выражением искреннего соболезнования. – А деньги, замечу, уже вложены: заём выдан, оператор профинансирован, адмресурс потрачен. Выхлоп – ноль. Юридически безупречный, нотариально заверенный ноль.
– Он это подпишет? Он же не первый день на свете живёт.
– Подпишет с удовольствием. Вот в чём фокус, Геннадий: каждый пункт выглядит его победой. Опцион в договоре есть? Есть, он его выбил. Критерии успешности? Так это защита его же денег: он входит в долю только в работающий, доказавший себя бизнес. Он прочтёт договор и увидит там собственную осторожность, собственную хватку и триумф. Люди не глядя подписывают зеркало, если оно им льстит.
Я записал последнюю фразу дословно. Такие вещи Ройтман выдавал бесплатно, а стоили они дороже гонорара.
– Проверим схему на прочность. – Аналитику внутри меня хотелось постучать по конструкции со всех сторон, как стучат по кузову перед покупкой. – Вариант первый: Орлов настаивает, чтобы договор писали его юристы.
– Пусть пишут. – Ройтман даже обрадовался. – Мы возьмём их проект за основу и внесём правки. Штук шестьдесят. Мелких, вежливых, со ссылками на практику. К двадцатой правке его юрист устанет, к сороковой начнёт соглашаться пакетами, лишь бы закончить. Финальную версию всё равно соберу я, просто на титульном листе будет стоять их логотип. Авторское тщеславие – расходный материал, Геннадий, я им не дорожу с девяносто девятого года.
– Вариант второй: он потребует долю не в операторе, а сразу в «РомТехе», до всяких тендеров. Стукнет кулаком.
– А вот здесь понадобитесь вы. – Ройтман наставил на меня дужку очков. – Кулак – это проверка, бьют им по столу, а смотрят на лицо собеседника. Ответ должен быть спокойный и обидно рациональный: «Вадим Сергеевич, вы же не покупаете машину, не заглянув под капот. Дайте проекту показать себя, потом и цена входа будет честной». Переведите его кулак в его же осторожность. Судя по вашему рассказу, осторожность у него гипертрофированная: люди, присвоившие чужую заслугу, панически боятся переплатить.
– И вариант третий, Герман Аркадьевич. Он узнаёт про папку раньше, чем мы её покажем.
Ройтман помолчал. Индиго на секунду встало неподвижно, как останавливается вода перед сливом.
– Тогда партия ускорится, только и всего. Папка – оружие оборонительное, Геннадий, она работает при любом порядке ходов. Хуже другое: если он узнает про папку, значит, у нас в периметре дыра, а дыры я не люблю. Поэтому о её существовании знают трое. Вы, я и Дмитрий Андреевич.
– Одно уточнение, Герман Аркадьевич. То, что мы сейчас нарисовали… как бы это назвать без протокола?
– Без протокола это называется некрасивым русским словом. – Он снял очки и протёр их салфеткой, не торопясь. – А в договоре это будет называться тем же словом по-латыни: опцион с отлагательными условиями. Поэтому это законно. Вся разница между аферой и структурированной сделкой, Геннадий, сводится к качеству перевода.
* * *
– Кстати, оператору понадобится название. – Ройтман сделал пометку на полях. – Рекомендую что-нибудь бодрое и бессмысленное, в духе времени. «ПромРесурс», «ТехАльянс», «ВентИнвест». Названия такого сорта внушают чиновникам доверие, а судьям – зевоту, и оба эффекта нам полезны.
– «ВентИнвест» звучит как простуда.
– Прекрасно. Значит, никто не станет к нему принюхиваться. – Он позволил себе улыбку шириной в четверть губы. – И ещё одно, про Дмитрия Андреевича. Его роль в этой пьесе – самая простая и самая важная: быть собой. Пусть встречает гостя, заваривает чай по своей технологии и рассказывает про фильтры с той страстью, с какой обычно рассказывает. Искренность вашего отца – наш главный актив прикрытия, её невозможно сыграть и, следовательно, невозможно разоблачить. Все острые углы уводите на себя, все скучные подробности – на меня. Разделение труда, Геннадий: честный человек, скучный человек и я.
– А вы у нас в этой троице кто?
– А я юрист. – Ройтман долил себе чаю. – Мне по тарифу положено быть кем скажут.
Чай остыл, он заварил свежий. И пока колдовал над чайником, спросил меня про папку.
– Собираю потихоньку. Архивы газет, судебная хроника девяносто девятого по делу Свиридова, интервью начальника областного управления со словами про режим секретности. Всё из открытых источников.
– Открытые источники – это правильно. Но мало. Я пороюсь еще в правильных архивах. – Он выделил слово «правильных» и вернулся за стол. – Теперь слушайте порядок. Каждый документ будет в двух экземплярах. Опись составим нотариально, оригиналы описи – у меня в сейфе, рядом с известным вам конвертом. Если Вадиму Сергеевичу когда-нибудь придёт в голову, что проблема исчезает вместе с носителем, его будет ждать разочарование: носителей окажется больше, чем он способен унести. Показывать папку – только лично, только без свидетелей. И ни одного слова угрозы, Геннадий, я вас прошу. Ни единого. Положите бумаги, задайте один вопрос и молчите. Люди его профессии достраивают недосказанное быстро и всегда в худшую для себя сторону.
– Вопрос уже готов. «Вадим Сергеевич, а что именно вы сделали в сентябре девяносто седьмого?»
Ройтман попробовал вопрос на вкус, пожевав губами.
– Годится. Сухо, вежливо и, я бы даже сказал, непоправимо. – Он сделал пометку и перевернул страницу блокнота жестом, которым судья закрывает один том дела и открывает следующий. – Теперь ваша вторая тема, раз уж вы сидите. Елена Викторовна.
Я подобрался. Со вчерашнего сообщения эта строчка – «суд назначен» – лежала у меня в голове отдельным грузом.
– Предварительное заседание – двадцать девятого, – начал Ройтман. – Судья опытная, дама без сантиментов, нам это на руку: сантименты – оружие ответчика. Раздел тридцати пяти процентов «Драйв-Сервиса» заявлен, оценщика мы предложили своего. Теперь о неприятном. Наш депутат ищет контакт с супругой. Настойчиво ищет. За прошлую неделю – три захода. Сначала его юристы предложили мировое соглашение на условиях, которые я даже комментировать не стану, там вместо цифр – юмор. Потом он попытался выйти на Елену Викторовну через её сестру. Сестра оказалась женщиной твёрдой, послала. Простите, переадресовала. Третий заход меня заинтересовал профессионально: классная руководительница дочери получила просьбу «передать сообщение от папы». Педагог, к её чести, записку не взяла и сообщила нам.
– Он совсем берега потерял? Через школу ребёнка…
– Он их и не имел, Геннадий, берегов. Просто раньше течение несло его в удобную сторону. – Ройтман открыл ящик стола и достал тонкую папку. – И на десерт. Два звонка на номер Елены, оба после одиннадцати вечера, оба с неизвестного городского номера. Понятное дело, что он не дозвонился, но на автоответчик наговорил много. Голос его, экспертиза не понадобится, я его тембр уже наизусть выучил. Дикция подсказывает, что трезвость в тот вечер проиграла со счётом два ноль. Содержание – от «вернись, всё прощу» до обещаний, которые статья сто девятнадцатая описывает исчерпывающе. Елена Викторовна, умница, записи сразу же мне передала.
– Приобщите?
– Пока положу рядом с делом. Такие записи я называю приданым: лежит себе в сундуке и ждёт подходящего момента. Судья подобные вещи читает внимательнее исковых заявлений, но предъявлять их надо в правильную минуту, когда ответчик как раз закончит рассказывать, какой он примерный семьянин. Драматургия, Геннадий, в моей профессии решает не меньше, чем нормы права.
– А что по его флангам? Семён, Лосев?
– Фланги осыпаются по расписанию. Лосев сидит и сотрудничает, Семён под подпиской и нервничает, финансовую документацию «Драйв-Сервиса» прокуратура изучает третий месяц, и с каждым месяцем вопросы у неё делаются интереснее. Наш депутат сейчас похож на человека, который тушит четыре пожара двумя руками. Развод для него – пятый. – Ройтман побарабанил пальцами по папке. – С известной вам дамой, которая гостит под Тулой, кстати, всё тихо. Пусть тихо и остаётся: её выход на сцену не предусмотрен ни одним актом этой пьесы, я дал слово.
– Как она сама? Елена. Держится?
– Держится лучше, чем я ожидал. – Индиго вокруг Ройтмана потеплело на полтона. – Знаете, что она мне сказала после второго звонка? «Раньше я от его голоса каменела, а теперь слушаю и думаю: надо же, а голос-то обыкновенный». Женщина, которая начала слышать обыкновенность своего страха, уже наполовину свободна. Вторую половину оформим юридически.
* * *
Прощались мы в дверях кабинета, и напутствие Ройтман приберёг на порог – он вообще любил говорить главное, когда собеседник уже взялся за ручку двери.
– Про вторник, Геннадий. Я вам дам один совет, и отнеситесь к нему серьёзнее, чем к схеме. Схему исполнить просто, бумага стерпит. А вот вы – не бумага. – Он посмотрел на меня поверх очков. – На встрече будьте скучным.
– Скучным.
– Именно. Умных людей без предыстории, Геннадий, в природе не бывает. Бывают везучие, старательные, с хорошей памятью – какие угодно, только на умных ваш полковник насмотрелся за тридцать лет службы, и все они сидели напротив него с адвокатами. Стоит вам блеснуть – один раз, одной фразой, одной цифрой, взятой с потолка без калькулятора, – и он начнёт задавать себе вопрос, который нам не нужен: откуда. Поэтому прибедняйтесь. Мямлите. Считайте на телефоне то, что умеете считать в уме. Переспрашивайте термины, которые знаете лучше него. Ваша задача – чтобы после встречи он думал о вас с лёгким пренебрежением. Пренебрежение противника – это, если хотите, окоп: сидеть неудобно, зато не простреливается. Даже с учетом того, что вы уже знакомы. Простачок. Запомните это.
– Герман Аркадьевич, а вы точно юрист? Методичка у вас разведывательная.
– Я юрист с тридцатилетним стажем, Геннадий, а это и есть разведка, только с гонораром. – Он пожал мне руку. Сквозь сухую ладонь прошёл вкус крепкого чая с лимоном и, глубже, стальная нота азарта. – Идите. И передайте Дмитрию Андреевичу: пусть спит спокойно, его прямота нам ещё пригодится. В любой схеме должен быть один честный человек, иначе ей никто не поверит.
На улице я позвонил Лере. Она взяла после сразу же, на фоне шумел офис.
– Живой? Как наш Герман Аркадьевич?
– В отличной форме. Изобрёл вечный двигатель, теперь ищет, к чему приложить. Слушай, я тут в пятнадцати минутах от тебя. Заскочу на кофе? На двадцать минут, у меня потом дела в Серпухове.
– Заскакивай. Маша как раз купила новую банку того зернового, которым ты в прошлый раз восхищался из вежливости. Проверим твою вежливость на второй заход.
Я убрал телефон и пошёл к машине мимо витрин Тверской. Настроение стояло рабочее, ясное. По дороге я мысленно доложил сам себе итоги совещания, как когда-то докладывал совету директоров. Схема утверждена в трёх этажах, исполнитель определён, риски посчитаны, папка комплектуется, у Елены появилась дата и приданое в сундуке. Единственный пункт повестки, оставшийся открытым, назывался «вторник», и к нему прилагалась инструкция из одного слова: скучный.
Скучным я собирался стать с понедельника. Пятницу занимал Подольск с Толяном и бумагами, субботу – знакомство с Тамарой Андреевной, о котором я думал с опаской, недостойной взрослого мужчины с двумя биографиями. План на ближайший час выглядел скромнее некуда: кофе, поцелуй, двадцать минут разговора и трасса на юг.
Из всего этого списка без сбоев исполнились первые два пункта.
