Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Глава 16
До посёлка я доехал к пяти, и по дороге неделя отваливалась от меня кусками, как грязь с колёсных арок. У шлагбаума охранник узнал машину и поднял руку – меня тут давно записали в свои. Володя стоял у ворот Лериного участка, разговаривал с водителем поливальной машины и кивнул мне сдержанно, по-рабочему. Его серо-стальной фон был спокоен, и это спокойствие я считал одним из лучших показателей недели: у людей его профессии фон честнее сводок.
В субботу я сдал телефон на входе.
Процедура была оформлена торжественно: Лера держала в руках керамическую вазу для ключей и смотрела на меня строго, как таможенник в конце квартала.
– Средства связи, гражданин. Добровольная выдача смягчает.
– А позвонить? Один звонок, имею право.
– Позвонишь утром. Адвокату. – Она подставила вазу, и мой телефон лёг на дно с керамическим стуком, а следом отправился её собственный. – Видишь, режим для всех один. У нас тут не произвол, у нас правовое государство площадью двести сорок квадратов.
– Плюс участок.
– Участок – особая экономическая зона, там можно с телефоном. Но мы туда сегодня не пойдём, там дождь собирается.
Дождь и правда собирался – с самого утра небо над посёлком стояло сизое, набухшее, и к вечеру обещало прорваться. Погода для камина, если называть вещи своими именами. Лера и называла: камин был растоплен ещё до моего приезда, на решётке лежали берёзовые поленья про запас, а на журнальном столике обнаружился плед в количестве двух штук.
Готовить мы отправились вместе, и вот тут меня ждал сюрприз. На кухонном столе, в центре, как экспонат, стояла банка соуса Розы – из тех, что хозяйка виллы вручила Лере на прощание с инструкцией «для мужа, когда будет хандрить». Этикетка на банке была самодельная, писанная от руки, с завитушками.
– Я решила, что сегодня можно, – сказала Лера. – Курица, рис и соус Розы. Восстанавливаем Палаван в отдельно взятом доме. Только я его боюсь, если честно. Там перец силинг-лабуйо, я помню, как ты его ел и улыбался. У тебя слёзы текли, а ты улыбался и говорил «очень аутентично».
– Я дипломат.
– Ты упрямец. Поэтому соус разводить будешь сам, я в эту банку даже ложку не суну.
Мы встали к плите вдвоём. Она резала овощи быстро и ровно – чувствовалось, что она это умеет делать и ей это нравилось. Я занимался курицей и соусом, разводя огненную субстанцию Розы до концентрации, совместимой с жизнью. По кухне плыл запах чеснока, имбиря, лайма и чего-то островного, чему я не знал имени, и от этого запаха Палаван возвращался быстрее, чем от фотографий.
– Интересно, как там Герман Аркадьевич, – сказала Лера, ссыпая перец в миску. – Петух, в смысле, а не адвокат. Я иногда думаю: вот он там ходит по двору, орёт в четыре утра и не подозревает, что его именем в Москве люди дела ведут.
– Роза писала Джун-Джуну, тот перевёл: петух жив, склочен, недавно победил соседского. Держит, короче, планку тёзки.
– Ты переписываешься с Розой? – Лера повернулась ко мне с ножом в руке, и нож в контексте вопроса смотрелся выразительно. – Через Джун-Джуна? Серьёзно?
– Ага. Через него. Она спрашивала тебя, хандрит ли муж. Я отвечаю, что нет, а соус бережём для профилактики.
– Муж. – Лера фыркнула, но янтарь у неё полыхнул тёплым, и на языке у меня прошла карамельная волна. – Роза нас поженила в первый же вечер и не спрашивала документов.
Она сказала это легко, в проброс, и вернулась к овощам. Я запомнил и «муж», и лёгкость. У Леры проброс всегда весил больше её тезисов – этому я выучился раньше, чем её интерфейсным цветам.
– Дегустация. – Лера сунула ложку в мой разведённый вариант, подула, попробовала. Прислушалась к себе. – Хм. Терпение чувствуется.
– Это не терпение, это чеснок.
– Значит, у вас с чесноком похожий характер. – Она облизала ложку и вынесла вердикт: – Годится. Роза бы, конечно, сказала, что пресно, но Роза ест лаву.
За ужином мы препирались о вине. Точнее, препиралась Лера – сама с собой, вслух, рассматривая две бутылки: белого и красного. Выбрала красное. Вино оказалось хорошее. Соус Розы даже в разведённом виде дважды заставил Леру хвататься за воду из моего стакана, потому что из своего она уже допила.
– Ну что. – После ужина она забралась на диван с ногами и потянула плед. – Кино. Только чур не ныть. Фильм старый, я его знаю наизусть, и мне важно, чтобы ты смотрел молча и проникался.
– Что смотрим?
– «Привидение». – Она сказала это с лёгким вызовом, как признаются в слабости. – Тысяча девятьсот девяностый год, Патрик Суэйзи, Деми Мур. Мы с мамой его смотрели на кассете раз двадцать. У нас была перемотка до гончарного круга и перемотка до Вупи Голдберг, кассета в этих местах шуршала и изображение слегка плыло вместе со звуком. Мама говорила, что так проверяют мужчин: если смеётся над этим фильмом – гнать.
– А если плачет?
– Таких не бывает. Плакать буду я, твоя задача – подавать салфетки и не комментировать.
– А отец твой смеялся?
Вопрос вылетел раньше, чем я его взвесил, но попал удачно: Лера не напряглась, наоборот – улыбнулась куда-то в сторону кассетного прошлого.
– Папа выходил из комнаты. Говорил: «Ваше женское кино, а у меня гараж стоит некрашеный». А потом мама заметила, что гараж он красит ровно девяносто минут, и возвращается всегда к финалу. К той сцене со светом. Стоит в дверях с кисточкой и смотрит. Мы делали вид, что не видим его, он делал вид, что просто мимо шёл. – Она подтянула плед. – У нас в семье чувства были вроде контрабанды: все возят, никто не декларирует. Ладно. Включаю. Молчи и проникайся.
Фильм пошёл. Я честно собирался смотреть вполглаза – сюжет я помнил смутно, как помнят чужие пересказы, – но старое кино взяло своё удивительно быстро. История, если отжать её от голливудской воды, была простая и била точно: человек умер, а любовь осталась, и он ходит рядом, невидимый, и не может сказать главного. На гончарном круге Лера, не отрываясь от экрана, сообщила:
– Вот. Классика. Сейчас все будут лепить.
– У меня руки механика. Могу перебрать тебе суппорт под эту музыку. Это, между прочим, интимнее, там усилие затяжки важно.
– Романтик. – Она кинула в меня уголком пледа. – Молчи и проникайся.
На Вупи Голдберг мы оба смеялись – её Ода Мэй, жуликоватая гадалка, к которой впервые в жизни пришёл настоящий призрак, была лучшим, что есть в фильме. Хотел было вставить реплику, но Лера сказала «тс-с», а по плечу я почувствовал, как она беззвучно смеётся.
А в финале она заплакала. Как обещала – не вытирая слёз, глядя в экран, где герой наконец говорил своё «я люблю тебя» и уходил в свет. Я подавал салфетки и не комментировал. Условия договора соблюдались мной свято.
Титры поползли под ту же мелодию. Лера вытерла слезы, устроилась у меня под боком и сказала расслабленным, промытым после слёз голосом:
– Всё. Спасибо. Двадцать первый просмотр прошёл штатно.
И вот тут я решился. Момента лучше не предвиделось: камин, темнота, и фильм сделал за меня всю подготовительную работу. Я смотрел в огонь и спросил как можно легкомысленнее:
– Слушай, а если всерьёз? Ну, чисто теоретически. Вот это всё – душа отдельно, тело отдельно. Переселение. Представь: кто-то из твоих знакомых однажды оказывается… не тем. Снаружи тот же человек, а внутри – другой. Полностью другой. Веришь, что такое возможно?
– Толян? – Лера повернула голову. – Толян на самом деле принцесса Анастасия? Я догадывалась!
– Я серьёзно.
– А если серьёзно… – Она помолчала, и я почувствовал, как она думает по-настоящему: янтарь рядом со мной уплотнился и притих. – Такого не бывает, Ген. Бывает другое, и вот с другим я работаю каждый день. Человека можно скопировать снаружи. Походку, словечки, манеру письма, голос – всё копируется. Память? Факты? Факты вообще не проблема, факты покупаются. Нам в прошлом году звонил «директор комбината»: голос его, интонации его, даже покашливание его – он всегда перед цифрами покашливает. Дипфейк. Маша чуть восемьсот тысяч предоплаты не отправила, спасло то, что настоящий директор в этот момент сидел у меня в переговорке. Понимаешь, к чему я? Сто правдивых деталей собирают ровно для того, чтобы сто первой – ложью – забрать всё. Это профессия у людей такая. Поэтому чем убедительнее человек доказывает мне, что он «тот же, только внутри другой», тем быстрее я зову Володю.
– А если он предъявит то, чего никто не может знать? Сотню фактов. Детство, запахи, слова, которые слышали двое, и второй умер.
– Особенно если предъявит сотню фактов. – Она зевнула и устроилась щекой на моём плече. – Именно сотню и предъявляют, Ген. Девяносто девять – для доверия, сотый – для перевода денег… Нет. В переселение душ я поверю только у буддистов. И то попрошу документы. Ну… или, если настолько все серьезно и человек будет всячески доказывать что он – это не он или что он кто-то другой… Ген, ну тут нужно вызывать врача…
Полено в камине осело, пустив вверх рой искр. Я сидел очень ровно и очень тихо. Внутри меня два человека выслушали приговор и приняли его каждый по-своему: Гена – с облегчением, Макс – со счётом потерь, как привык принимать любые вердикты.
– … а вообще жалко, – вдруг договорила Лера уже из полусна, тихо, без всякой защиты в голосе. – Красивая идея. Что любовь старше тела. Что можно… ну, вот так – уйти и остаться…
Дыхание её выровнялось на середине мысли. Она уснула быстро и глубоко: длинная неделя, слёзы и полтора бокала сделали своё. Я сидел, не шевелясь, чтобы не разбудить, и чувствовал, как у меня медленно стынет лицо.
* * *
Огонь работал, за окном наконец пошёл дождь, и у меня было сколько угодно времени на подумать.
Она не поверит. Вот главный итог вечера, сформулированный ею самой, в здравом уме, без подсказок: «особенно если предъявит сотню фактов». Все мои козыри – те девяносто девять деталей, которыми я собирался когда-нибудь доказать невозможное, – в её системе координат работали против меня. Чем точнее я буду доказывать, тем очевиднее для неё будет схема. Она двадцать лет строила бизнес в стране, где доверие – самый дорогой и самый воруемый актив. Её картина мира не дырявая. Она прочная и выстраданная, из правильных выводов до последнего винтика. В этом и беда: правильные выводы из правильного опыта закрывали именно ту дверь, в которую мне надо было постучать.
И я спросил себя честно, глядя в огонь: а сам-то ты готов? Вот прямо сейчас – разбудить и сказать: Лер, меня зовут Максим Викторов, я умер на Мальдивах год назад, тело, которое ты обнимаешь, принадлежало таксисту из Серпухова, и человек, в которого ты влюбилась, собран из двоих. Готов?
Я даже проиграл этот разговор до конца, по-максовски, как проигрывают сделку перед подписанием. Вариант первый: она смеётся, считает это затянувшейся шуткой, и мне приходится доказывать. Доказательства у меня есть – от кода сейфа на Пречистенке до давосских подробностей, – и каждое из них, по её же логике, будет ложиться в схему «сто фактов перед сто первой ложью». Чем убедительнее я буду, тем страшнее ей станет. Второй вариант: она верит. Сразу, сердцем, вопреки собственной картине мира. И что получает? Человека, которого разыскивает служба безопасности Каспаряна, наследство на миллиарды, войну, в которой её уже однажды пасли у офиса. Я своими руками переношу её из категории «женщина таксиста» в категорию «женщина Викторова», а у этой категории статистика выживания хуже. Оставался третий, самый честный: она не верит и не смеётся. Она просто уходит – от человека, который либо болен, либо врёт, и оба диагноза несовместимы с её жизнью.
Три варианта, и ни в одном из них ей не становится лучше, чем сейчас. Вот что останавливало меня по-настоящему – арифметика, привычная до отвращения: правда в моём исполнении пока была подарком, который дарят себе, а платит за него получатель.
С бабушкой вышло по-другому, возразил я себе. Бабушка приняла – «сердцем чуяла». Да. Но бабушка семьдесят лет прожила в мире, где домовой в сенях был реальнее налоговой инспекции, и переселение внука она положила на ту же полку, где у неё лежали вещие сны и заговорённая крапива. У Леры этой полки нет. Её полки собраны из аудитов и актов сверки, и класть туда меня – значит обрушить стеллаж.
Так что ответ был: нет. Пока – нет. И дело даже в другом. Страх – само собой, страхом меня не удивишь. Глубже страха лежал вопрос, на который я не находил ответа уже которую неделю: а что, собственно, я собираюсь ей открывать? Где в этой конструкции ложь, которую надо исповедовать?
Руки, которые она любит, – настоящие, с мозолями от настоящих ключей. Поступки – настоящие: сервис, бетон, мойка, люди, которых я вытаскивал по одному, – всё это делал я, вот этот, сидящий у камина. Слова, которые я ей говорю, – мои, я под каждым подпишусь любым из своих почерков. Смеётся она с человеком, который есть, и засыпает на его же плече. Единственное, чего в этой жизни нет, – строчки в базе данных, где написано, что Петров Геннадий Дмитриевич с определённой даты укомплектован другим содержимым. Выходит, имя – всего лишь упаковка, этикетка от банки, в которой давно живёт другой соус.
Хорошая попытка, Викторов, сказал я себе. Адвокат из тебя всегда был приличный. А теперь встань на её сторону и посмотри оттуда: она вправе знать, чью руку держит. Вправе – и точка, без моих оговорок про упаковку. Обещание над тёмным морем я давал не для того, чтобы потом переиграть его у камина, пока она спит.
Значит, так. Дверь не захлопнута – сегодня я, по крайней мере, выяснил, где она и как заперта. Просто я стою пока не с той стороны, и отмычки из ста фактов к этому замку не подходят. К этому замку вообще не подходят отмычки – только время. Однажды случится день, когда она узнает меня раньше объяснений, и объяснять останется мелочи. Я не знал, сколько до такого дня. Я знал только, что он не сегодня, и ещё – что торопить его нельзя: сорванная резьба не закручивается.
Лера вздохнула во сне и поплотнее устроилась на моём плече. Плечо затекло минут сорок назад. Я не пошевелился. В прошлой жизни у меня были переговорные победы, от которых звенело в ушах, и ни одна из них не требовала такой выдержки, как это затёкшее плечо. Дождь шёл, камин горел, и в доме площадью двести сорок квадратов правовое государство спало на моём плече, доверчиво и не подозревая, какие вопросы тут только что рассматривались.
Досидев огонь до углей, я перенёс её наверх. Она пробормотала что-то про накладную и не проснулась.
* * *
Проснулся я оттого, что солнце стояло выше положенного, а снизу доносился звук, которого я не слышал никогда: Лера напевала. Без слов, вполголоса, себе под нос – мелодию из вчерашнего фильма. Ту самую, под которую двадцать первый просмотр прошёл штатно.
Я посмотрел на часы и не поверил: девять сорок. Будильник – внутренний, безотказный, поднимавший меня в шесть тридцать при любых обстоятельствах обеих жизней, – сегодня не сработал. Проспал. Впервые за неделю, а если по-честному – впервые за год. Организм, выходит, провёл ночью какое-то своё заседание и вынес решение без меня.
Внизу пахло кофе. Лера стояла у плиты в своем халате, дирижировала туркой и мурлыкала. Услышав шаги, она обернулась:
– О. Воскрес. А я уж думала завтракать одна, как в лучшие годы.
– Почему не разбудила?
– Потому что ты спал как человек, впервые в жизни сдавший оружие. – Она разлила кофе по чашкам. – Жалко было.
Завтракали мы долго, по-воскресному. Лера пожарила сырники – по маминому рецепту, как она подчеркнула, с изюмом и без муки, «мука для слабых». Сырники были кривоватые и прекрасные. Я сказал об этом вслух, в порядке конкретной похвалы, усвоенной от Тамары Андреевны, и получил в награду ещё два.
– Кстати, о комиссии. – Лера подлила мне кофе. – Через неделю смотрины у воронежской родни твоего отца, я ничего не путаю? Мне уже начинать бояться или есть время?
– Время есть. Бояться не надо, надо есть много и хвалить конкретно. Общих слов она не признаёт. Скажешь «вкусно» – засчитает как двойку. Скажешь «тесто на желтках, поэтому мякиш тяжёлый» – переведёшь экзамен в беседу коллег.
– Тесто на желтках. – Она пошарила телефон в камане… вспомнила, что телефон в вазе, и записала пальцем на запотевшем боку кофейника. – Так. Ещё вводные?
– Она сорок лет в библиотеке. Спросит, что читаешь.
– Отчёты об исполнении контрактов. – Лера подумала. – Ладно, у меня есть Далио, которого подарила тебе я и который стоит у тебя, судя по всему, непрочитанный. Хоть кто-то из нас его откроет.
Про подписание с Орловым в среду мы оба знали и оба не стали трогать: у выходных был свой периметр, и охраняли мы его теперь вдвоём.
Телефоны нам выдали из вазы в полдень, при выезде, – Лера торжественно, по одному, как возвращают паспорта на выходе из закрытой зоны.
Мой догнал реальность за четыре секунды и завибрировал так, что чуть не выпрыгнул из руки. Чат таксопарка «ВикторАвто» – восемьдесят четыре непрочитанных. Я открыл его ещё во дворе, у машины.
Скриншот делового телеграм-канала гулял по чату, обрастая комментариями. «По информации источников, почерковедческая экспертиза по делу о письмах Максима Викторова завершена. Результаты будут представлены суду в ближайшие дни. Ожидается сенсация».
Таксисты в чате спорили, жив миллиардер или нет, и ставки шли один к трём. Я стоял у машины, смотрел на слово «сенсация» и слышал, как таймер, полгода тикавший где-то под полом моей новой жизни, впервые затикал в полный голос.
– Что там? – крикнула Лера с крыльца. – Судя по лицу, кто-то опять записался на мойку без очереди.
– Хуже, – сказал я и убрал телефон.
Глава 17
Июнь начался с бетона.
Во вторник на площадке залили второй сегмент фундамента, а над первым уже поднимался каркас: стойки выставлены по нитке, и сварщик подрядчика с утра до вечера сыпал искрами с высоты, как маленький персональный салют нашего кооператива. Крылов ходил по площадке с планшетом и был по-прежнему немногословен, зато его немногословность теперь имела форму: «идём с опережением на два дня». Для прораба это целый монолог, а по мне – музыка.
Палыч освоил на стройке новую должность народного контроля и к прежней рулетке добавил динамометрический ключ из наших запасов. Теперь он выборочно проверял затяжку анкерных болтов и вёл собственную тетрадку.
– Сто восемьдесят ньютонов, как в проекте, – доложил он мне, гордый, будто сам эти болты и затягивал. – Я вчера два подтянул, между прочим. Крылов ругался, что лезу. Я ему говорю: милый мой, я сорок лет лез, меня за это премировали.
Мойка тем временем вышла на недельный план за четыре дня – Оля прислала сводку с тремя восклицательными знаками и роликом, где Мишка полирует чёрный «Гелендваген» с лицом хирурга на пересадке сердца. Хозяин «Гелендвагена», судя по подписи, приехал из Чехова «по совету знакомых». География расползалась, и расползалась она в правильную сторону.
Среди записавшихся на следующую неделю я, листая журнал, обнаружил серый «Лексус» на ООО «АвтоЛайн» и хмыкнул. Андрей выполнял поручение шефа с похвальной пунктуальностью. Я черкнул Толяну: обслужить по высшему разряду, счёт выставить полный, скидок не предлагать. Пусть в отчёте у Орлова будет написано: моют хорошо, денег не стесняются, в глаза не заглядывают. Такой отчёт стоил любой рекламы.
Фото стройки – каркас, миксер, Палыч с ключом наперевес – я отправил бабушке. Ответ пришёл через час, голосовым: слышно было, как бабушка говорила, а на фоне Маркиз требует своё.
«Геночка, посмотрела я твою стройку. Как по мне, то сейчас это какая-то коробка без крыши – это ещё не дом, пусть тот мужик с ключом не задаётся. А сварщику скажи, чтоб глаза берёг. И сам приезжай, у меня клубника пошла».
В четверг случилось событие, которое я, наверное, запомню больше, чем всю историю с Орловым. Мишка получил первую зарплату по новым ведомостям. Он пришёл в подсобку с телефоном, где светилось банковское уведомление, и молча показал его мне, потом Толяну, потом опять мне. Сумма была больше чем обычно, но дело было не в сумме, и это понимали все присутствующие.
– Ну? – сказал Толян. – Чего застыл? Получка – святое дело. Только смотри у меня: узнаю, что на ерунду спустил…
– Я маме цветы куплю, – сказал Мишка. – Она никогда… ей никто не дарил просто так, без восьмого марта. И торт. А остальное отложу, я решил уже.
Гриша с Саней в эти же дни тянули первую серьёзную кузовню: тёмно-синий «Пассат» после бокового удара, с нарушенной геометрией. Стапель – тот немец, вокруг которого Гриша ходил кругами, – отработал первую вытяжку, и вечером оба кузовщика позвали меня смотреть контрольные замеры, как зовут на выпускной. Цифры бились с заводскими допусками. Саня сказал, что на прежнем месте такой кузов «вытянули бы на глазок и закрасили потолще», и в его голосе было столько сдержанного счастья, что я лишний раз убедился: лучший соцпакет для мастера – это возможность работать без халтуры.
* * *
К офису «АвтоЛайна» мы подъехали без десяти одиннадцать. Романов нервничал заметно меньше прошлого раза – то ли притерпелся, то ли помогало то, что сегодняшний жанр назывался скучно: «подписание пакета документов». Юристы всё согласовали заранее, за девять дней и сорок два письма. Наш – молодой, дотошный, из конторы Ройтмана, по фамилии Гольдберг – приехал своим ходом и ждал нас на парковке с таким свежим лицом, будто сорок два письма писал кто-то другой.
Сам Ройтман находился там, где ему полагалось по штатному расписанию этой партии: вне кадра. Перед выездом он провёл мне десятиминутный инструктаж с наставлениями по телефону и гарнитуру с ним на связи я оставил в ухе.
Переговорная «АвтоЛайна» была парадной: длинный стол, вода в бутылках, блокноты с логотипом, папки разложены по местам, как приборы на банкете. Орлов встретил нас у дверей, в костюме с галстуком – уровень мероприятия он обозначил одеждой. С его стороны сидели двое юристов, старший – с бородкой и стажем в глазах.
Дальше час всё шло по нотам. Зачитывали, сверяли, парафировали страницы, передавали по кругу. Заём – сто двадцать миллионов, пять процентов, три года, без залога. Учреждение оператора – ООО «ВентИнвест», доля Орлова шестьдесят процентов, наша сорок, директор согласованный, нейтральный. Дорожная карта по первому тендеру. Опцион на семьдесят пять процентов «РомТеха» – после выполнения критериев успеха, перечень прилагается, восемь пунктов, каждый – маленькая ода Орлову.
Один раз старший юрист с бородкой попробовал протащить правку голосом – зачитал пункт четыре-два «в новой редакции, чисто технической»: вместо «по согласованию сторон» там появилось «с уведомлением». Гольдберг открыл рот, но Ройтман в гарнитуре успел раньше:
– Верните согласование, Геннадий. Уведомление – это когда вам сообщают, что вас уже съели.
– Коллеги, давайте вернём «по согласованию», – сказал я скучным голосом. – Мы люди медленные, нам согласовывать нравится.
Бородка глянул на Орлова. Орлов кивнул благодушно. Правку вернули, и больше в эту сторону не пробовали.
В четверть первого Орлов подписал последний лист – массивной ручкой, размашисто, с нажимом, продавливающим копирку эпох. Первый транш займа он пообещал в течение недели, «зачем тянуть, деньги должны работать». Потом поднялся, и всем налили чаю – в этот раз в чашки, банкетный уровень.
– Ну что, Дмитрий Андреевич. – Орлов держал чашку на весу. – Поздравляю. Хорошую вещь подписали. Я, признаться, люблю этот момент больше самих денег: бумага легла, дальше жизнь покажет.
– Жизнь покажет, – согласился Романов, и я услышал, как ровно у него вышло. Растёт человек.
– Покажет обязательно. – Орлов отпил и посмотрел поверх чашки на меня. – Я вот в людях редко ошибаюсь, Геннадий. Почти никогда. Статистика за пятьдесят лет, выборка приличная.
– Хорошая статистика, – сказал я. – Берегите её.
– Именно. Портить жалко. – Он поставил чашку на блюдце беззвучно, с точностью сапёра. – Поэтому я долго смотрю, прежде чем записать человека в графу. Вы у меня пока, скажу честно, между граф. Висите. Редкий случай, мне даже нравится.
– Повишу, – пообещал я. – Мне не тяжело.
Юрист с бородкой издал короткий звук, похожий на кашель. Романов героически изучал дно своей чашки. Орлов улыбнулся – по-настоящему, второй раз за наше знакомство, – и я подумал, что эти его настоящие улыбки надо бы коллекционировать: обе пришлись на моменты, когда я огрызался. Осторожных он ел, а огрызающихся заносил в какой-то отдельный список, и я пока не выяснил, что он делает с этим списком.
Со мной Орлов прощался последним. Рукопожатие на этот раз было строго по протоколу, ни секундой дольше. А вот взгляд – взгляд задержался.
– До связи, Геннадий. Спасибо за конструкцию. Редкая, я такую видел два раза в жизни. – Он улыбнулся уголками. – Оба раза у очень интересных людей.
Зеркальная сталь стояла ровно, но в глубине её появилось то, чего не было ни на первой встрече, ни на второй. Рябь подозрения я бы узнал – это была другая рябь. Так меняется фон у охотника, который перестал водить стволом по кустам, потому что заметил: дичь ходит слишком ровными кругами. Такой фон опаснее подозрения. Он умеет ждать. На языке у меня к морской воде добавилась стальная нитка, холодная и тонкая.
У выхода из переговорной стоял помощник Андрей. В руках он держал тонкую серую папку, и когда мы проходили мимо, чуть заметно переложил её из руки в руку – бережнее, чем весит любая папка. Обычная папка. Мало ли папок у помощников.
В машине Романов выдохнул и повёл плечами.
– Всё. Подписались. Знаешь, чего мне сейчас хочется? Позвонить Тамаре и доложить, что её брат официально влез в авантюру. Она обрадуется. Она всю жизнь мечтала, чтобы я хоть раз влез в авантюру, а я всё вентиляцию считал… Гена. А дальше что?
– Дальше – работать. Тендер объявят в июле, к нему надо подойти образцово: сроки, качество, документы, дисциплина. Пусть Вадим Сергеевич смотрит и радуется. Чем дольше он доволен, тем нам спокойнее.
– А когда перестанет быть доволен?
– К тому дню нам нужно быть готовыми. – Я выехал со стоянки и в зеркале опять поймал флаг «АвтоЛайна». – Но это забота не твоя. Твоя забота – фильтры и допуски. Кесарю кесарево, слесарю слесарево.
– Слесарево, – повторил Романов с удовольствием. – Обязательно Тамаре скажу. Она заведёт карточку и внесёт в каталог.
* * *
Вечером я заехал в «Диагност» – забрать документы и посмотреть, как встал каркас. Народ расходился, Толян запирал боксы, у мойки Дима сматывал шланги. Каркас на фоне закатного неба выглядел скелетом будущего кита, и я постоял возле него дольше, чем требовало дело. За спиной у меня были подписи, бетон, каркас и первый транш. Неделя заслуживала оценки «отлично», и именно поэтому где-то под ложечкой сидело зудящее ожидание: жизнь давно приучила меня, что «отлично» – оценка авансовая.
Аванс закрыли в двадцать один сорок.
Я сидел дома на Ворошилова, ел разогретые макароны и листал новости, когда лента вздрогнула и понесла. Сначала деловой канал, следом второй, потом федеральные – заголовки множились на глазах, как трещины по стеклу.
«Экспертиза не подтвердила подделку писем Викторова».
«Источник: почерковедческое исследование установило, что рукописные тексты, вероятно, выполнены самим М. П. Викторовым. Признаков технической подделки, монтажа или обводки не выявлено».
«Суд отказал в удовлетворении ходатайства об ускоренном рассмотрении вопроса о признании предпринимателя умершим».
Я отложил вилку и читал минут двадцать, методично, источник за источником. Формулировки гуляли, ядро стояло твёрдо: три письма признаны, с высокой вероятностью, подлинными. Процедура, на которую Артур поставил полгода жизни и немереные деньги юристов, легла на лопатки. Публика ликовала: сюжет «миллиардер, восставший из мёртвых», кормил все ленты разом, и хэштег с моей прошлой фамилией шёл вторым по стране.
К одиннадцати подоспело видео. Каспарян вышел к журналистам у офиса холдинга – я узнал и гранитное крыльцо, и вечернюю подсветку, под которой сам когда-то давал комментарии. Артур был безупречен. Тёмный костюм без траурных полутонов, усталое достоинство в развороте плеч, бархатный баритон поставлен на самый тёплый регистр:
– Мы приняли результаты экспертизы с огромной радостью и с огромной осторожностью. Если Максим жив – а теперь у нас есть основания надеяться, – я буду первым, кто пожмёт ему руку. Холдинг продолжит работу в штатном режиме. Максим построил великую компанию, и моя обязанность – сберечь её до его возвращения. Каким бы оно ни было.
Он даже позволил голосу дрогнуть на слове «Максим». Ровно на четверть тона, выверенно… нет, вот это слово я в его адрес употреблять не буду, обойдётся. Дозированно. Камеры съели и попросили добавки.
Я смотрел на его лицо в телефоне и чувствовал, как макароны во мне превращаются в холодный балласт. Потому что я знал этого человека много лет и читал это выступление, как читают шахматную нотацию. Публика видела партнёра, который скорбел и обрёл надежду. Я видел игрока, который только что закрыл убыточную позицию и открыл новую. Полгода Артур доказывал миру, что я мёртв. С сегодняшнего вечера доказывать это стало невыгодно: бумага с «вероятно, выполнены самим» превращала каждый его следующий шаг к наследству в состав преступления. Значит, стратегия меняется на противоположную. Мёртвый Викторов перестал быть активом. Теперь дороже всего стоил живой – найденный тихо и первым.
Искать он будет так же, как делал всё: параллельно и без сантиментов. Публичный контур – заявления, «поисковые инициативы», интервью, может, даже награда за информацию, с него станется. И тихий контур: каналы доставки писем, почтовые штемпели, Катманду, посредники. Серик на Земляном Валу сидел в середине этой цепочки, и оставалось надеяться, что сидел глубоко. Дёргаться и предупреждать было нельзя: любое моё движение в ту сторону – стрелка на карте. Правило не поменялось: жить свою жизнь. Поменялась цена ошибки.
Чат «ВикторАвто» в этот вечер побил все рекорды: двести с лишним сообщений, опросы, ставки. Кто-то из водителей снова божился, что «лично возил человека, похожего на Викторова, в Шереметьево в декабре». Другой запостил старое фото яхты «Афродита» с подписью «а вот тут его видели в марте, инфа сотка». Я полистал этот фольклор с холодным исследовательским интересом. Толпа рождала ложные следы быстрее, чем любая контора по дезинформации, и на ближайшие недели это работало на меня: попробуй найди настоящую иголку в стоге, куда каждый день подбрасывают по ведру сувенирных.
Лера прислала: «Видел? Твой знакомый ожил. Пол-офиса обсуждает. Маша верит, Володя нет. А ты как думаешь, жив?»
Я смотрел на этот вопрос минуты полторы. Потом набрал: «Думаю, живее многих. Таких не так просто убить». Отправил и услышал, как это прозвучало. Каждое слово – правда. Вся фраза целиком – маскировка. Вот из этого материала, Лер, и сшита моя жизнь, и однажды я разложу перед тобой весь крой. Ответ пришёл через минуту: «Тоже так считаю. Спокойной ночи, философ» – и сердце.
