Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
– Бабушка твоя говорила – дожди! Плащик, говорила, возьми!
– Плащик против такого – это зонтик против водопада!
Через двадцать минут всё закончилось так же разом, как началось. Солнце вернулось на рабочее место, от земли повалил пар, сад стоял глянцевый и притихший, и Герман Аркадьевич вышел из-под террасы взъерошенный и оскорблённый до последнего пера в хвосте.
Вечером, после заката, отработавшего по вчерашнему высокому стандарту, мы сидели на террасе. Лера листала фотографии за день и вдруг притихла. Я почувствовал перемену раньше, чем увидел: пузырьки в янтаре улеглись, и цвет стал глубже, вдумчивее.
– Ген. А давай когда-нибудь построим дом у воды. Не обязательно тут. Можно у нас, на каком-нибудь озере. Но чтобы терраса и чтобы вода была видна с кровати. Я сегодня поняла, что это, оказывается, моя мечта. Смешно: сорок лет без малого прожила, бизнес построила, а мечту нашла только тут, в отпуске.
Она сказала «построим». Множественное число легло между нами тёплым и очень серьёзным грузом, и она сама это услышала, потому что покосилась на меня быстро, проверяя.
– С причалом, – сказал я. – Раз уж мечтать. Лодка нужна, значит причал.
– С причалом, – согласилась она с облегчением и удовольствием. – И чтобы петуха слышно было. Я привыкла, без него уже будет не то.
Мы посидели молча. Потом Лера заговорила снова – глядя на тёмную бухту, вслух, без вопросительного знака в конце, так размышляют, когда не ждут ответа:
– Странно всё-таки. У меня целый день впечатление, что ты в таких местах бывал сотню раз. Ты тут как рыба в воде: с хозяйкой на её языке, с обедом этим, с лодками, с рифом. За целый день ни разу не растерялся, и лишних движений у тебя нет вообще. Как-то оно не очень вяжется с таксистом из Серпухова.
Она не спрашивала, поэтому имела право не получить ответа. Этим правом я и хотел воспользоваться, но тишина после её слов начала густеть, и я сказал – легко, в тон вечеру:
– Я просто быстро учусь. И ютуб опять же.
– Ютуб, – повторила она мирно, покачивая ногой. – Удобная штука. Один ответ на все вопросы. – И, не дав паузе зазвенеть, сменила тему сама: – Ладно. В доме у воды разберёмся, кто из нас рыба.
По янтарю прошла короткая одиночная рябь и улеглась. Карточка легла в её картотеку без скандала, тихо, как ложатся самые важные карточки, и во мне тем временем шевельнулось знакомое, неудобное. Она мечтала вслух о доме с человеком, о котором знала процентов десять, и эти десять процентов я отбирал для неё сам, тщательно, взвешенно и дозированно. Остальные девяносто сидели во мне: вокзальная ячейка, чужое имя, человек со стальной аурой, листающий блокнот, вся эта архитектура, на которой стояла моя тихая жизнь. Рано или поздно предстояло либо показать ей чертежи, либо строить дом у воды на фундаменте с пустотами. Срок «рано или поздно» я назначал себе уже трижды и трижды сдвигал. Здесь, на террасе, под её «построим», сдвигать стало заметно тяжелее.
– Ты чего засопел? – спросила Лера, посмотрев на меня.
– Прикидываю смету причала.
– Не ври. Ну да ладно, сегодня можно. Сегодня день черепахи, в день черепахи все грехи списываются.
Позже, когда совсем стемнело, она нашла в небе спутник – медленную звёздочку, шедшую через созвездия по своим делам, – и, проводив его за мыс, сказала, не поворачивая головы:
– Папа так и не увидел моря. У него на заводе висела карта мира, он флажками отмечал, куда поедет после пенсии. Флажков было девять. А пенсии не случилось, инфаркт в пятьдесят восемь.
Я нашёл в темноте её руку.
– Куда был воткнут первый флажок?
– В Болгарию. – Она усмехнулась тихо. – Скромный был человек. Самый дальний – в Японию, и то он его потом переставил поближе, сказал: дорого. – Она помолчала. – Я иногда думаю: я ведь его флажки сейчас объезжаю. За него. Только он об этом не узнает.
– Узнает, – сказал я. – Я уверен, что такие вещи как-то доходят до адресата.
Она повернулась, посмотрела на меня в темноте долгим взглядом, и спрашивать ничего не стала.
* * *
Деловая жизнь напоминала о себе дозированно, по утрам, пока Лера спала.
Толян прислал фотоотчёт: первый бокс сиял побелкой, во втором Гриша с Саней размечали место под стапель, а на воротах мойки висел баннер «СКОРО ОТКРЫТИЕ». Отдельно пришла смета с тремя вопросительными знаками возле компрессора; я согласовал его «с запасом, на вырост». Виталик снова отчитался голосовым: Барон здоров, съедает всё, вчера облаял соседа на самокате. Ройтман коротко написал, что бумаги по жестянщикам ушли в налоговую и что он выиграл в моё отсутствие спор с застройщиком, о котором я даже не успел узнать. Отдельной строкой пришло письмо от подрядчика по ангару: коммерческое предложение, смета в приложении, готовность выйти на площадку в течение месяца. Я открыл смету, пробежал по позициям, отметил два места, где меня считали туристом, и отложил ответ до возвращения: торговаться из гамака выходило несолидно.
Система работала без меня.
На следующее утро, когда кофе был выпит, а Герман Аркадьевич отработал программу и удалился, я открыл на телефоне карту и посмотрел на неё взглядом человека, у которого в отпуске остался незакрытый пункт.
Манила лежала в часе двадцати лёта.
* * *
За завтраком я разложил перед Лерой три экскурсионных буклета, взятых ещё в аэропорту.
– Предлагаю вылазку. Два дня, одна ночь. Сидеть на одном пляже восемь дней – это талант, у меня его нет, у тебя, подозреваю, тоже.
– Подозрение обоснованное. – Лера отставила кофе и разобрала буклеты веером, как карты. – Так. Подземная река – это здесь, на Палаване. Рисовые террасы – это далеко и без моря. А это что за холмы, как из мультика?
– Бохоль. Шоколадные холмы: тысяча с лишним одинаковых конусов, зелёные, к лету выгорают до коричневого, отсюда название. Там же самые маленькие приматы на планете, долгопяты. Размером с ладонь, глаза на пол-лица.
– Покажи. – Она выхватила у меня телефон с картинкой долгопята и пропала. – Так. Всё. Едем к нему. Смотри, какое лицо, он же как я в понедельник утром.
– Значит, Бохоль. Единственный нюанс: прямых рейсов отсюда нет, лететь через Манилу. И раз уж так складывается… – я сказал это ровно, между глотком кофе и следующим, – мне в Маниле нужно будет несколько часов. По делу. Ты в это время посидишь где-нибудь в красивом месте, город посмотришь.
Лера подняла глаза от долгопята. Пауза вышла длиной ровно в один её вдох, и за эту паузу по янтарю прошла одна-единственная тонкая рябь, как от камешка, брошенного в пруд с другого берега.
– По делу, – повторила она. – В Маниле. У тебя.
– У меня. Скучному, финансовому, бумажному и не терпящему зрителей.
Она смотрела на меня ещё секунду. Я видел, как внутри неё деловая женщина, привыкшая дожимать любую недосказанность до цифр и сроков, борется с женщиной, которая сейчас живёт в раю и точно знает цену вопросам, заданным поперёк хорошего дня. Победила вторая, с небольшим перевесом, о котором мне ещё предстояло вспомнить.
– Ну нужно так нужно, – сказала Лера и вернула мне телефон. – Но долгопят после твоих дел. И не вздумай там задерживаться: я в чужом городе без тебя начну покупать недвижимость, придется нам переезжать и вести дела удаленно.
– Вернусь раньше, чем ты выберешь район.
– Не зарекайся, я быстрая. – Она уже снова листала долгопятов и оттаивала на глазах. – Так, а ночуем где? Дай сюда телефон: ты бронируешь как мужчина, по цене и расстоянию до аэропорта, а надо – по фотографиям подушек.
Отель она выбрала за двадцать минут, на Панглао, у самой воды. Послезавтрашний день собрался в законченную конструкцию: утренний вылет, Манила, три моих часа, вечерний перескок на Бохоль. Конструкция выглядела прочной. Опыт подсказывал, что так выглядят все конструкции до первой настоящей нагрузки, и опыт я поблагодарил за мнение и попросил не каркать.
Вечером, когда она уснула, я вышел на террасу и написал короткое сообщение человеку с буквой K вместо имени: «Завтра». Ответ пришёл через четыре минуты, как будто на том конце сидели у экрана: «Кафе Mercado, Макати, 14:00. Один. Телефон и паспорт. После подтверждения – удалите переписку».
Я удалил переписку, выключил телефон и посидел ещё немного в темноте. Цикады пилили своё, бухта дышала внизу ровно, по-спящему. На перилах в дальнем углу террасы тёмным силуэтом против звёзд сидел Герман Аркадьевич и смотрел на меня одним глазом.
– Что смотришь, – сказал я ему вполголоса. – Обычные дела. Скучные.
Петух не ответил, и правильно сделал. Врать сегодня уже надоело.
Глава 3
Вылетали мы рано, по холодку, если это слово вообще применимо к месту, где холодок начинается от плюс двадцати шести. Роза пришла проводить, вручила Лере пакет с бутербродами на дорогу, как школьникам, и обещала присмотреть за нашими вещами, за виллой и лично за Германом Аркадьевичем. Джун-Джун домчал нас до аэропорта на своём поющем ветеране, и в семь двадцать турбовинтовой трудяга поднял нас над Палаваном.
Лера прощалась с островом через иллюминатор, как с роднёй на перроне. Я смотрел вместе с ней: бухты уходили под крыло одна за другой, и где-то среди них осталась наша, с петухом и гамаком. Мы вернёмся через два дня, говорил я себе, и половина меня в этом даже не сомневалась. Вторая половина по старой памяти не любила слово «вернёмся», сказанное до выхода из операции.
Манила надвинулась через час – сначала дымкой на горизонте, потом бурым пятном во всю ширину иллюминатора. После Палавана город сверху выглядел ошибкой художника: тот рисовал изумрудное и бирюзовое, а потом уронил на угол листа серую кляксу, и клякса расползлась на два миллиона человек. Крыши, крыши, эстакады, стадион, залив в нефтяной плёнке, и всё это дрожало в утреннем мареве, как дрожит воздух над мангалом.
– Даже сверху слышно, что тут пробки, – сказала Лера, отлипая от стекла. – Ладно. Город так город. В конце концов, у меня список магазинов, а у тебя какие-то скучные дела. Кто из нас проведёт день лучше – вопрос решённый.
– Не спорю ни секунды.
* * *
Молл в Макати начинался прямо от кондиционированного перехода и уходил вдаль на километры – город в городе, с пальмами в кадках, фонтаном и температурой, от которой Лера немедленно достала палантин. Мы позавтракали в кафе с видом на зелёный внутренний двор, и за кофе она разложила передо мной план кампании: три этажа, семь точек, обувь смотрим, платья меряем, на сумки только любуемся, потому что чемодан.
– Значит, так, – сказала она, убирая телефон. – Сейчас одиннадцать. Во сколько тебя ждать?
– К трём вернусь. Максимум к четырём. Рейс на Бохоль в семь, времени с запасом.
– К четырём. – Она кивнула, и по янтарю прошла уже знакомая мне тонкая рябь, одиночная, как круг от камешка. – Ген. Я не задаю вопросов, ты заметил?
– Заметил и оценил.
– Это дорого мне даётся. – Она сказала это легко, с улыбкой, но глаза остались серьёзными. – Я по профессии человек, который задаёт вопросы, пока не станет скучно. Так что ты там аккуратнее в своих делах, ладно? Возвращайся к четырём, и чтобы лицо было довольное.
– Будет довольное.
– И давай так, – добавила она, вставая. – Раз в час шли мне что-нибудь. Смайлик, точку, селфи, можно даже без улыбки. Я тебе в ответ – фото обуви, которую не куплю. Договорились?
– Раз в час. Принято.
Она поцеловала меня – коротко и задержала ладонь на моей груди на полсекунды дольше обычного. С этой ладонью я и ушёл, унося её тепло сквозь холод кондиционеров, и уже на эскалаторе поймал себя на мысли, что поцелуй по композиции вышел похожим на те, которыми провожают, а не на те, которыми отпускают за хлебом. Аналитик внутри предложил не заниматься литературоведением. Я согласился.
* * *
Такси я взял у выхода из молла – белый потрёпанный седан с водителем, у которого на зеркале висели чётки, а на торпеде стояла фигурка боксёра Пакьяо. Узнав адрес, водитель кивнул с одобрением: хороший квартал, спокойный, его брат держит там лавку. По дороге он успел рассказать мне про брата, про сына-моряка, про цены на рис и про то, что дождей в этом году мало. Я слушал вполуха и кивал в нужных местах.
Ползли мы через Макати двадцать минут, которые по московским меркам тянули на час. Манильский трафик оказался не движением, я бы назвал его агрегатным состоянием: машины, джипни, мотоциклы и тележки существовали в одном потоке плотно, как зёрна в початке, и поток этот перемещался рывками по законам, недоступным приезжему глазу. Джипни были отдельным зрелищем – удлинённые машины, потомки армейских внедорожников, раскрашенные каждый в свою легенду: хром, гирлянды, святые лики, драконы, надписи «GOD BLESS OUR TRIP» по борту. Пассажиры сидели внутри вдоль бортов, деньги за проезд передавали по цепочке рук к водителю, и сдача возвращалась той же живой почтой.
Я смотрел в окно и читал город. После пляжной азбуки Палавана здешний воздух был плотным во всех смыслах: ауры стояли стеной, тесно, внахлёст, как сами дома. Усталость цвета мокрого картона у людей на остановках. Цепкий охотничий оранжевый у мальчишек, шнырявших между машинами с гирляндами воды и сигарет поштучно. У витрины ломбарда двое мужчин считали деньги, и от обоих тянуло знакомой ржавчиной – вкус мелкой, будничной нечестности, к которому я принюхался ещё в Серпухове. Город был живой, огромный, голодный и совершенно не злой в целом: он просто работал, как работает любой гигантский механизм, не глядя, что попадает в шестерни.
Вышел я за квартал до места – старая манера, о которой водитель ничего не спросил, – и остаток прошёл пешком, забрав по дороге бутылку воды в лавке, где продавали заодно лотерейные билеты, сим-карты и жареные бананы на палочке. Улица жила своей жизнью: у парикмахерской ждали очереди мужчины с газетами, из окна второго этажа женщина спускала на верёвке корзину, и мальчишка внизу загружал в неё хлеб. За мной никто не шёл, ничьи ауры не липли к спине. Я допил воду, выбросил бутылку в переполненную урну и повернул в переулок.
Кафе «Mercado» нашлось в переулке за респектабельной улицей – в том поясе города, где глянец Макати уже кончился, а трущобы ещё не начались. Заведение оказалось приличным и будничным: кофемашина, стойка с выпечкой, вентиляторы под потолком, телевизор с баскетболом без звука, а за столиками конторские служащие ели поздний завтрак. Конспирацией здесь и не пахло. Место выбирал человек, понимавший, что лучшая маскировка – скука.
Он сидел за дальним столиком у стены и поднялся мне навстречу – невысокий, лет шестидесяти, в очках с тонкой оправой, в отглаженной рубашке с коротким рукавом. Внешность школьного учителя на пенсии, из тех, кого бывшие двоечники через двадцать лет узнают на улице и почему-то до сих пор побаиваются.
– Мистер Гена. – Рука у него была сухая и твёрдая. – Называйте меня Кано. Кофе здесь приличный, возьмите с калабарским мёдом, рекомендую.
Интерфейс снял с него мерку за секунды, и результат меня скорее устроил. Аура лежала ровным серо-зелёным полем, цвета старой купюры, без рваных краёв страха и без лимонной ряби вранья. На языке стоял вкус крепкого чая с сахаром – деловая сосредоточенность, выдержанная годами. Страха в нём не было, подвоха тоже: передо мной сидел человек за своей обычной работой.
Кофе с калабарским мёдом действительно оказался приличным. Прежде чем перейти к делу, Кано попросил паспорт, изучил его неторопливо, страницу за страницей, задержался на визовом штампе и вернул с лёгким кивком, как библиотекарь возвращает формуляр.
– Спасибо. Не люблю работать с людьми без прошлого. У вас прошлое в порядке: въехали легально, летите с женщиной, живёте на Палаване, отель оплачен картой на ваше имя. Скучная биография.
– Вы проверяли отель?
– Я проверяю всё, до чего дотягиваюсь, мистер Гена. За это меня и рекомендуют. – Он сложил руки на столе. – Теперь ваша очередь спрашивать. Вы ведь тоже не любите людей без прошлого.
– Ваша репутация добралась до меня раньше вас, – сказал я. – Люди, которых я спрашивал, отзывались о вас одинаково. Это редкость.
– Одинаково хорошо или одинаково плохо?
– Одинаково скучно. Для вашего ремесла это высшая оценка.
Кано улыбнулся уголками глаз и налил и себе и мне воды из графина.
– Тогда к скучному. – Голос он не понижал: за соседними столиками жевали свои завтраки люди, которым не было до нас никакого дела, и обычная громкость защищала лучше шёпота. – Вы продаёте, я покупаю. Расчёт получаете переводом на счёт, который укажете, основание – консультационные услуги, документы к нему прилагаются, комиссия три процента. Крупные суммы дробим: банки не любят круглых чисел и одинаковых дат. Сначала тест любого размера, какой вас успокоит. Потом основная часть, при мне, с вашего устройства, и посредники между вашим кошельком и сделкой исключены. Вопросы?
– Два. Почему кафе, а не офис?
– Офис есть, и до него мы дойдём. Кафе – это где я смотрю на клиента, прежде чем вести его в офис. – Он сказал это без улыбки, буднично. – Второй вопрос?
– Откуда ликвидность? Мне важно, чтобы ваши песо были не грязнее моих монет.
– Разумный вопрос. – Кано наклонил голову, оценив. – Экспортёры. Здешние семейные компании, которым нужна крипта для расчётов с китайскими поставщиками: банковский путь у них долгий и дорогой, мой – короткий. Я стою посередине и живу на три процента с обеих сторон. Деньги торговые, потные, честные. Грязных не держу: с грязными приходят гости, а я старый и гостей не люблю.
– Сроки по основной части.
– Подтверждение сети – как повезёт, час или около того. Перевод уходит в тот же день. На вашем счёте – от суток до трёх, это уже банковская сторона, на неё я влияю слабо. Тест дойдёт быстрее, суммы маленькие ходят легко.
Он говорил, как я люблю: короткими фактами, без гарантийного сиропа, с честным «влияю слабо» вместо клятв. Я достал телефон, и мы провели тест. Сумма была смешная, процедура – простая, и через сорок минут, за которые мы успели выпить кофе и обсудить манильскую жару, телефон мой тихо звякнул: банковское приложение отчиталось о зачислении. Циферки сошлись до копейки, комиссия – ровно три процента, ни сотой больше.
– Работаем, – сказал я.
– Работаем, – согласился Кано и оставил на столе деньги за кофе. – Офис в трёх минутах.
Три минуты по местной жаре стоили московских пятнадцати. Кано шёл неторопливо, здороваясь по дороге с половиной улицы: с парикмахером, с хозяйкой лавки, с охранником аптеки, со старухой, торговавшей гирляндами жасмина. Улица отвечала ему тем уважительным полупоклоном, каким отвечает человеку, который здесь давно, платит вовремя и лишнего не спрашивает. Это тоже была проверка, понял я, только теперь проверяли меня: смотри, приезжий, меня тут знают все, я никуда отсюда не денусь. Аргумент был весомее любой расписки.
* * *
Офис размещался над лавкой электротоваров: лестница со двора, дверь без вывески, за дверью – комната с кондиционером, старым сейфом, выцветшей картой архипелага на стене и столом, на котором соседствовали ноутбук и счёты, причём по потёртости счёты выигрывали. У двери со стороны улицы сидели на пластиковых стульях двое парней – молчаливые, в шлёпанцах, с плечами грузчиков. При нашем появлении оба кивнули Кано и вернулись к своему занятию: один смотрел в телефон, второй просто смотрел.
– Племянники, – пояснил Кано, включая ноутбук. – Квартал спокойный, но порядок любит присмотр.
Внутренние мои службы провели совещание. Комната без окон на улицу, два тела на входе, сейф, наличность где-то рядом – по всем учебникам мне полагалось нервничать. Вместо этого я сверялся с Интерфейсом, как с прибором: серо-зелёное поле Кано лежало ровно, у парней на входе ауры были тусклые и мирные, цвета вареной картошки, со скукой вместо агрессии. Люди отбывали смену. Оснований для тревоги интерфейс не показывал, а голой интуиции я не доверял со времён, когда она проглядела Каспаряна.
Двор за офисом я осмотрел по дороге, не поворачивая головы: проход на параллельную улицу за мусорными баками, забор по плечо, за забором школьная площадка. Лестница одна, деревянная, скрипучая – чем и хороша. Пользоваться всем этим я не собирался и очень рассчитывал, что не придётся, но за полгода новой жизни глаза приучились снимать план эвакуации с любого помещения раньше, чем сознание успевало их об этом попросить.
Основную сумму мы согласовали заранее, и она была такая, что дома, в рублёвом эквиваленте, на неё строился весь мой ангар вместе с оборудованием, стройкой и запасом на первый год, причем, это будет неощутимо финансово. Дома я выводил бы её частями, годами, транш за траншем, повторяя каждый раз весь цикл предосторожностей. Здесь, у Кано с его экспортёрами, она уходила разом и выглядела строкой на экране – буднично до неприличия. За этой будничностью я, собственно, и летел через океан.
– Ваша сторона готова? – спросил я.
– Моя сторона была готова ещё во вторник. – Кано повернул ноутбук. – Покупатель ждёт, курс зафиксирован на момент четвёртого подтверждения, как договаривались. Прошу.
Я ввёл адрес, проверил его три раза посимвольно – в этом деле опечатка стоит дороже любой комиссии, – и Кано развернул ко мне свой ноутбук с QR-кодом.
– Не спешите, мистер Гена. Деньги не любят, когда их отправляют быстро. Проверьте ещё раз.
Я проверил ещё раз. Совпадало всё. Палец завис над кнопкой на ту долю секунды, в которую обычно умещается вся человеческая осторожность, и я нажал.
Транзакция ушла в сеть. На экране появилась она – строчка в блокчейне, живая, со статусом «в ожидании», и мы принялись ждать подтверждений, потому что ничего другого на этом этапе делать не положено никому в мире, включая президентов и гениев.
– Подтверждение – как медленный лифт, – сказал Кано, откидываясь. – Нажал кнопку и стой. Нервничать бесполезно, лифту всё равно.
– Вы философ.
– Я старый. Это похоже на философию, если не приглядываться. – Он снял очки и протёр их краем рубашки. – Вы у нас с Палавана прилетели же? Как вам остров?
– Остров прекрасный. Черепаху видели, петуха слушаем. Кстати, о петухах: на рынке видел бойцовых. Серьёзное, я так понял, дело?
Кано оживился первый раз за встречу – не деловым оживлением, а настоящим, тёплым, с искрой в ауре.
– Сабонг – это, мистер Гена, наша биржа для бедных и театр для всех. Мой отец держал бойцовую линию сорок лет, петухи его породы до сих пор дерутся по всей провинции. Я в детстве спал в одной комнате с чемпионом по кличке Генерал: отец говорил, у петуха сон дороже моего. – Он покачал головой с удовольствием давнего воспоминания. – Здесь, в столице, арены большие, ставки серьёзные, люди серьёзные. Хозяин главной арены нашего округа, мистер Салазар, между боями решает вопросов больше, чем иной суд. Проигрыш на сабонге отдают раньше, чем долг банку: банк подождёт, арена – нет.
– А вы сами ставите?
– Я меняла, мистер Гена. Меняла не ставит, меняла обслуживает ставки. – Он вернул очки на нос. – Хотя один раз в жизни поставил. На отцовского Генерала, в его последнем бою, всю мою зарплату за месяц. Мне было девятнадцать.
– И как?
– Генерал победил и умер на арене, через минуту после боя. Сердце. – Кано сказал это спокойно, как говорят о давно оплаканном. – Я забрал выигрыш и с тех пор не ставлю. Понял в тот вечер, что выигрыш и потеря ходят в одной корзине, просто достаёшь не глядя.
Я слушал, кивал и складывал услышанное в архив, как складывал всегда, не разбирая, пригодится или нет. Первое подтверждение пришло через двадцать минут – строчка мигнула, статус сменился. Кано глянул на экран поверх очков.
– Один из четырёх. Лифт поехал.
Второе подтверждение мы встретили за разговором о его сыне, выучившемся на инженера в Сингапуре и звавшем отца к себе – «а я ему говорю: кем я там буду? тут я Кано, а там я просто старик без языка». Третье пришло быстрее второго. Я поймал себя на том, что слежу за экраном спокойно, почти лениво: операция шла штатно, циферки капали, за стеной гудела улица, вентилятор гонял тёплый воздух, и во всём этом была надёжная будничная скука, лучшая подруга больших денег.
Между третьим и четвёртым подтверждением я сверился с часами: начало третьего. Ушёл очередной смайлик, вернулось фото примерочной с подписью «шляпа победила». График выдерживался с запасом, и запас этот действовал на меня лучше любых заверений: в операциях я с молодости верил не людям и не обещаниям, я верил таймингу. Пока события идут по расписанию, мир в порядке. Отставание от расписания – единственная примета, в которую стоит верить.
На сорок восьмой минуте статус сменился на «подтверждено». Четыре из четырёх. Четверть всей суммы покинула мой кошелёк окончательно и бесповоротно и теперь существовала в виде обязательства немолодого человека в очках, сидевшего напротив со счётами под локтем.
– Готово, – сказал Кано и развернул ноутбук к себе. – Теперь моя часть. Перевод оформим сейчас, при вас, реквизиты ваши из теста я сохранил. Минут десять бумажной скуки, мистер Гена, и вы свободны.
Пока шли подтверждения, я успел отработать протокол связи: отправил Лере смайлик и получил в ответ фото серебристых босоножек с подписью «не куплю, но страдаю». Через час ушёл второй смайлик, и пришло фото мороженного: «подзаряжаюсь». Всё это было настолько из другой вселенной, что я улыбался экрану, сидя в комнате без окон, между сейфом и счётами, на середине самой крупной операции своей новой жизни.
Ждать я умел. В прошлой жизни самые важные мои часы выглядели именно так: подписано, отправлено, и дальше сиди со спокойным лицом, пока где-то в чужих механизмах решается твоя судьба. Разница была в декорациях. Тогда – переговорные со стеклянными стенами, юристы вполголоса, галстук, душивший к вечеру, и кофе из машины за восемь тысяч евро. Теперь – вентилятор, счёты, сейф и лавка электротоваров под полом. Суть не поменялась ни на грамм: ты сделал ход и ждёшь, и всё твоё самообладание стоит ровно столько, сколько весит в эти минуты.
Он застучал по клавишам – двумя пальцами, зато без ошибок. Я откинулся на спинку стула и позволил себе выдохнуть на треть. Внизу, под полом, в лавке электротоваров что-то уронили, и было слышно, как продавец ругается беззлобно и подметает. Телефон в моём кармане лежал тихо: Лера, судя по времени, добралась максимум до второй точки из семи.
Я уже прикидывал, как поймаю такси до молла и что скажет Лера про моё довольное лицо, которое я ей обещал.
Дверь со двора открылась без стука.
Я услышал её раньше, чем увидел вошедших, – по тому, как разом кончилась скука у парней на входе: обе картофельные ауры дёрнулись и побелели. В комнату вошли трое. Первым шёл плотный немолодой мужчина в поло, обтянувшем борцовские плечи. Седой ёжик, золотая цепочка в вырезе, часы на толстом запястье – из настоящих, я такие узнавал с двух метров в любом полушарии. За ним вошли двое помоложе, в свободных рубашках навыпуск, и эти двое остались у двери, перекрыв её косяк к косяку, экономно и без всякой случайности в постановке ног. Рубашки навыпуск в жарких странах носят миллионы людей, но у миллионов они висят свободно, а у этих двоих ткань лежала на поясе с характерной оттяжкой, и содержимое этой оттяжки меняло арифметику комнаты целиком.
Интерфейс ударил по мне всей палитрой сразу. От старшего шёл цвет мокрого асфальта с прожилками стали, холодный и ровный, и на языке у меня стремительно проступал вкус металла – старый знакомый вкус, от которого за полгода я успел отвыкнуть.
Кано перестал печатать, и пальцы его остались лежать на клавишах, как у пианиста, которому выключили свет. Серо-зелёное поле его ауры на глазах подёрнулось по краю жёлтой плёнкой, как старое сало, и вкус чая с сахаром у меня на языке скис в одну секунду.
Старший обвёл комнату неторопливым хозяйским взглядом: сейф, счёты, ноутбук, двое человек. На мне взгляд задержался ровно на один лишний удар пульса и ушёл дальше, к Кано, зафиксировав меня по дороге, как фиксируют предмет мебели, подлежащий описи.
– Магандáнг хáпон, – ровно сказал старший, и в комнате, где работал кондиционер, стало заметно теплее и заметно теснее. – Кано. Мы же договаривались на среду.
