Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Глава 13
Романова я забрал в десять утра у проходной «РомТеха». Он вышел к шлагбауму раньше, чем я успел припарковаться: тёмно-серый костюм, спина прямая, как на вручении грамоты, портфель прижат к боку. Сапфир вокруг него ходил мелкой рябью, и на языке у меня стоял мёд с полынью – храбрится и стыдится того, что волнуется.
– Настрой боевой? – спросил я, когда он устроился на пассажирском и пристроил портфель на коленях.
– Как перед защитой диплома. Я в четыре утра проснулся и написал себе шпаргалку. Потом вспомнил, что ты запретил бумажки, и порвал. Потом выяснилось, что я помню её наизусть. Ложиться обратно смысла уже не было.
– Озвучь шпаргалку.
– «Так сложилось». «Геннадий ведёт у меня развитие». «Ответим через юристов». – Он загнул три пальца и посмотрел на четвёртый. – И личное, от Тамары: «Дыши, Дима». Она велела написать это на ладони. Я отказался. Взрослый человек всё-таки.
– Зря отказался. Тогда я добавлю пятый пункт: если чувствуешь, что тебя несёт, – бери стакан и пей. С полным ртом ещё никто ничего лишнего не ляпнул.
– А если я весь чай выпью за первые десять минут?
– Попросишь ещё. Хозяину приятно, гостю передышка. Чаепитие, Дмитрий, вообще лучший переговорный инструмент после паузы.
До Подольска ехали сорок минут, и в дороге я настраивал себя едва ли не тщательнее, чем отца. Роль скучного помощника жала мне в плечах, я чувствовал это заранее. Двадцать лет я входил в переговорные первым, говорил последним и забирал со стола всё, что на нём лежало. Сегодня полагалось сидеть вторым номером, смотреть в листочек и переспрашивать термины. Ройтман называл это «быть скучным». Я называл это упражнением против шерсти и утешал себя тем, что у хорошего актёра роль дурачка считается сложной.
– Слушай, Гена. – Романов смотрел в окно, на серую ленту шоссе. – А если он спросит что-то, чего мы не репетировали?
– Спросит обязательно. На это есть универсальный ответ: «Надо посчитать». Работает на любой вопрос, кроме вопроса о погоде. Запомни главное: мы никуда не торопимся и ничего не боимся. Мы пришли пить чай и слушать. Говорить буду я, а ты – хозяин, который устал и делегировал.
– Хозяин, который устал. – Он усмехнулся. – Знаешь, что смешно? Я ведь правда устал. Тридцать лет тащу завод и первый раз еду на переговоры, где нужно молчать. Ощущение, скажу тебе, курортное.
– Вот и держись за него. И ещё. Он будет показывать, что знает про нас больше, чем мы думаем. Про завод, про тебя и меня, не исключаю, что даже про Тамару. Это стандартный приём: выложить осведомлённость на стол и посмотреть, кто дёрнется. Не дёргайся. Кивай, будто так и надо. Человек, которого не удивляет слежка, сам становится немного загадкой.
– А тебя не удивляет?
– Меня удивляет, когда её нет. – Я перестроился в правый ряд, пропуская фуру.
Романов хмыкнул и замолчал до самого Подольска. Уже на въезде в промзону он вдруг сказал:
– Светлане на даче хорошо. Охрана докладывает: гуляет с коляской, вчера пекла что-то. Я к чему – ты спрашивал, не в тягость ли. Не в тягость. Дом стоял пустой, пусть хоть подышит.
Я кивнул и ничего не ответил. Про Светлану мы говорили редко и вполголоса даже наедине, и от этой его будничной заботы у меня в который раз потеплело где-то под рёбрами. Человек, простоявший сорок минут у чужого подъезда и не поднявшийся, теперь без единого вопроса отдал дом женщине, которую ни разу не видел. Люди умеют дозревать. Жаль, что счёт обычно идёт на десятилетия.
* * *
Офис «АвтоЛайна» занимал двухэтажное административное здание на краю подольской промзоны. Перед входом лежала свежая плитка, на флагштоке висело полотнище с логотипом, а газон вокруг парковки был подстрижен с армейской ровностью. Порядок здесь любили в его внешних проявлениях.
Внутри нас встретила секретарь – женщина за сорок, с гладким пучком и выправкой дежурной по этажу. По коридору второго этажа тянулись рамки с фотографиями: двенадцать сервисов, снятых с одного ракурса при одинаковом освещении. Я шёл вдоль этой галереи и думал, что примерно так вешают охотничьи трофеи. Двенадцать голов. Тринадцатая рамка в конце коридора висела пустой, и я очень постарался не принять это на свой счёт.
Кабинет у Орлова оказался просторный, с кожаной мебелью и картой Московской области во всю стену. По карте были рассыпаны флажки: двенадцать синих я опознал сразу, а десятка полтора серых расшифровке не поддавались. Сам хозяин вышел из-за стола навстречу – сухой и прямой, пиджак без галстука.
– Дмитрий Андреевич. Геннадий? – Рукопожатие у него было коротким и точным, как штамп в паспорте. Даже сейчас я не увидел в его ауре удивление по поводу моего нахождения тут. – Проходите, садитесь. Чай сейчас будет. Кофе не предлагаю: после шестидесяти это уже вопрос дисциплины, а не удовольствия.
Чай принесли в тонких стаканах с подстаканниками, как в поезде дальнего следования. Подстаканники были старые, советские, с космонавтами. У таких предметов всегда есть функция: они сообщают гостю, что хозяин ценит прошлое и умеет его использовать. Орлов был радушен, как капкан с бантиком, и я приказал себе не забывать про бантик ни на секунду.
Первые десять минут ушли на погоду, ремонт симферопольской трассы, здоровье и виды на клубнику. Вёл эту увертюру Орлов, неторопливо и со вкусом: времени у него было явно больше, чем у нас обоих. Я прихлёбывал чай и держал лицо в режиме вежливой полудрёмы.
– Как погостила Тамара Андреевна? – спросил он, подливая Романову из чайника. – Воронеж – город основательный.
Романов на полсекунды завис над стаканом. Я мысленно похвалил его за то, что только на полсекунды.
– Погостила хорошо, спасибо. Пирог испекла с яблоком и черносливом.
– С черносливом – это правильно. – Орлов кивнул одобрительно. – Семья вообще правильная вещь, Дмитрий Андреевич. В нашем возрасте – особенно.
Осведомлённость он выложил на стол спокойно, вместо визитки. Смотрите: я знаю, кто к вам приезжал и когда. Ничего личного, просто у меня длинные руки и хорошая память. Зеркальная сталь его ауры стояла ровно, без единой складки, и от этой ровности на языке у меня собиралась морская вода. Я отхлебнул чаю. Чай против морской воды помогал слабо.
– Ну что ж. – Орлов отставил стакан. – К делам. Только сначала один вопрос, для порядка. – Он повернулся ко мне, и взгляд у него сделался вежливым до стерильности. – Я ведь вас, Геннадий, недавно просил: в чужие дела не соваться. А вы, смотрю, уже и с Дмитрием Андреевичем подружились. Быстро у вас получается.
Вот он, первый ход. Не наезд даже – замер глубины. Я ответил ровно, без паузы и без спешки:
– А мы давно дружим. И дела давно ведём.
– Странно. – Он помолчал секунды три. – Не знал.
По зеркальной стали впервые за всё наше знакомство прошла рябь. Мелкая, у самой кромки, но прошла. Не знать Орлов не любил. Это читалось и без интерфейса – по аккуратности, с которой он вернул стакан на стол, и по лицу, которое разгладилось. Слишком разгладилось.
– Вадим Сергеевич, тут всё просто. – Романов вступил спокойно, по-инженерному. – Мне шестьдесят семь. Вентиляцию я считаю хорошо, людей – хуже. Года три назад я понял, что за всем не успеваю, и позвал Геннадия. Он смотрит мои договоры и ищет места, где я по старой привычке доверяю лишнего. Должность называется «помощник по развитию». Так сложилось.
«Так сложилось» он положил в самый конец, без нажима, вместо точки, как репетировали. Я мысленно поставил ему пятёрку. Орлов побарабанил пальцами по столу – один раз, коротко.
– Что ж. Дела так дела. С кем их вести – хозяину решать. – Он откинулся в кресле. – Слушаю ваши соображения по моему предложению.
* * *
Дальше начиналась моя партия, и я разыграл её в темпе районной бухгалтерии. Достал телефон, открыл калькулятор. Выложил перед собой листок – обычный, в клетку, с загнутым углом. Умные консультанты приносят презентации. Скучные приносят листочки.
– По займу, Вадим Сергеевич, мы согласны, и спасибо за условия. Сто двадцать миллионов, пять процентов, три года – для оборотки это то, что нужно. Одна просьба: без залога. – Я поднял глаза от листка. – Не подумайте лишнего. Просто цех у Дмитрия Андреевича в собственности с девяносто восьмого года, и если его закладывать, начнётся оценка с регистрацией обременения, возня месяца на полтора. Вам эта возня радости тоже не прибавит. А контроль у вас и так есть – график платежей.
– Без залога. – Орлов покатал слово во рту, как леденец. – Смело.
– Скупо, – поправил я. – Мы экономим на оценщиках. Дмитрий Андреевич за копейку удавится, я за это его и ценю.
Романов сделал каменное лицо и отпил чаю. По сценарию в этом месте у него была реплика, но он мудро предпочёл стакан. Учится на глазах.
– Дальше – тендеры. – Я перевернул листок. – Предложение такое: делаем отдельное юрлицо, оператора. Рабочее название «ВентИнвест», можно любое другое. Оператор заходит на конкурсы, он же подписывает контракты и несёт гарантийные обязательства. «РомТех» стоит за ним субподрядчиком по рыночным ценам: производство, монтаж, допуски, шефналадка.
– Зачем прокладка? – Слово Орлов выбрал грубое, нарочно, и смотрел, как я его проглочу.
– Затем, что тендер – это риски. – Я пожал плечами. – Сорванный срок, неустойка, иск от заказчика, субсидиарка, если совсем не повезёт. Если что-то пойдёт не так, гореть будет оператор – маленькое юрлицо с уставником в десять тысяч. Завод останется чистым. И вы, Вадим Сергеевич, останетесь чистым: вашей фамилии в связке с «РомТехом» нигде нет. По-моему, это забота, а «прокладкой» обзываться необязательно.
Он усмехнулся – впервые за встречу по-настоящему.
– В долю оператора вы меня, конечно, пустите.
– Да хоть в контрольную. – Я развёл руками. – Там же одни хлопоты. В смысле – одна работа. Вся прибыль оператора – это разница между ценой контракта и ценой субподряда, а её ещё заработать надо.
– Заработаем, – сказал Орлов, и морская вода на моём языке качнулась. Он уже видел себя хозяином этой конструкции. Пусть видит. Конструкцию рисовал Ройтман, а у Ройтмана в чертежах не бывает лишних дверей.
– Теперь про опцион. – Я переложил листок и заговорил ещё скучнее. – Дмитрий Андреевич не против вашего входа в «РомТех». Вопрос в цене. Сейчас любая цифра будет спором: вы скажете «дорого», он ответит «дёшево», и юристы поседеют с обеих сторон. Предлагаем по-честному: отрабатываем первый тендер, смотрим на результат и считаем цену входа от факта. Сдали в срок, без исков, без рекламаций, с маржой – одна цена. Споткнулись – другая, и я первый скажу, что вы вправе торговаться. Вы же не покупаете кота в мешке. И Дмитрий Андреевич не продаёт вслепую.
– Критерии успеха кто пишет?
– Юристы, совместно. Наши предложения готовы. – Я подвинул ему второй лист.
Лист был из простых: восемь пунктов, и каждый выглядел его победой. Сроки жёстче нормативных. Приёмка без замечаний с первого раза. Отсутствие претензий от заказчика в течение гарантийного квартала. Маржинальность не ниже двенадцати процентов. Ройтман сочинял этот список два вечера и назвал его «сонетом»: каждая строчка – чистая правда, придраться не к чему, а все вместе они сходятся в срок первого тендера примерно никогда. Прелесть сонета была в том, что смягчать его Орлов не станет: смягчить критерии – значит признать, что успех не гарантирован, а такого признания его самолюбие не подпишет.
Орлов читал долго. Морская вода на моём языке густела, пока не стала рассолом: он считал. Я сидел со скучным лицом и маленькими глотками пил чай. Внутри меня в это время шёл отдельный, никем не заказанный процесс: мне было хорошо. Азартно и хорошо, как в лучшие годы, когда на столе лежала сделка и я знал в ней каждую гайку. Я поймал это удовольствие за хвост и посмотрел на него строго. Удовольствие было максовское, из прошлой жизни, с привкусом дорогого зала заседаний. Ладно, сказал я ему. Работай, только не высовывайся.
– Вопрос первый. – Орлов поднял взгляд от листа. – Оператор набирает людей откуда?
– Ниоткуда. Штат микроскопический: директор, бухгалтер, юрист и печать. Всю работу делает субподрядчик, на то и субподряд.
– Второй вопрос. Если заказчик просрочит оплату, кассовый разрыв чей?
– Оператора. На это и нужен ваш заём «РомТеху»: завод в любом случае получает свои деньги за работу, потому что без завода некому монтировать. Ваши сто двадцать миллионов сидят в надёжном месте, Вадим Сергеевич. В железе и в допусках.
– И последнее. – Он отложил лист и посмотрел на меня в упор. – Почему вы всё это излагаете мне так подробно? Обычно от меня прячут.
Взгляд в упор утраивает сигнал – со мной это правило работает в обе стороны. Секунды две я выдерживал его глаза и чувствовал сталь уже не на языке – за скулами.
– Потому что вы всё равно узнаете, – сказал я. – Вы же проверяете. Какой смысл прятать то, что найдут? Дешевле показать сразу и сэкономить всем время. Мы люди небогатые, у нас время – главный актив.
Пауза вышла длинной. За окном на парковке пискнула чья-то сигнализация и заглохла. Потом Орлов кивнул – самому себе, не нам.
– Разумно. – Он аккуратно сложил оба листа и накрыл их ладонью. – Хорошо. Пусть юристы сводят документы. Подпишемся в первых числах июня. – Он повернулся к Романову. – С вами, Дмитрий Андреевич, приятно иметь дело. У вас хороший… помощник… по развитию.
Перед словом «помощник» он оставил зазор, крошечный, в полмиллиметра. В этот зазор поместилось всё, что он думал на самом деле.
Оставшиеся четверть часа добивали протокольно: сроки передачи проектов договоров, контакты юристов, порядок связи и календарь встреч. Орлов дважды пробовал раздвинуть рамку – один раз спросил, не тесно ли «Диагносту» на Московском шоссе, второй раз поинтересовался, как идёт стройка ангара и хватает ли бетона. Оба раза я отвечал коротко и благодарил за внимание к малому бизнесу. Он усмехался. Ему нравилась эта игра в поддавки, и он был уверен, что играет белыми.
Один раз я чуть не сорвался. Орлов, разливая по третьему кругу, заметил между делом, что рынок промышленной вентиляции в области «спит» и спрос лет пять будет вялым. Это была ерунда: после прошлогодних требований к чистым производствам рынок разворачивало, я знал цифры по трём отраслям и мог разложить их с закрытыми глазами. Фраза уже собралась на языке – про нормативку и про очередь на заводах-смежниках. Я успел поймать её на выходе, прожевал и выдал вместо неё:
– Ну, нам бы первый тендер осилить, а там видно будет.
– Здоровый подход, – одобрил Орлов.
Внутри меня Макс закатил глаза и ушёл в дальний угол. Терпи, сказал я ему. Слишком умных таксистов не бывает. Бывают везучие.
В двенадцать двадцать Романов посмотрел на часы и произнёс заготовку про встречу с заказчиком, железную, перенести нельзя. Орлов не возражал: короткие посиделки он записал себе в плюс, я это видел по тому, как ровно стояла сталь.
Прощались в дверях кабинета. Орлов пожал руку Романову, потом мне – и мою ладонь удержал на секунду дольше протокола.
– Хватка у вас, Геннадий, не таксистская. – Сказано было светским тоном, между «до свидания» и «всего доброго». – Я таких раньше вербовал.
Пауза. Морская вода у меня во рту встала колом.
– Шучу, – сказал Орлов.
Сталь не шутила.
* * *
В машине Романов первым делом ослабил галстук и выдохнул так, что зимой запотело бы стекло.
– Всё? Это всё? Мы можем ехать?
– Можем. Ты молодец. «Так сложилось» прозвучало вообще без швов.
– Я его репетировал шестьдесят раз, Гена. Шестьдесят, я считал. – Он вытащил платок и промокнул шею. – Рубашка мокрая насквозь, хоть выжимай. Как люди этим занимаются каждый день? У меня этой партии вранья ощущение, что я разгрузил вагон.
– Привыкают. Потом втягиваются. Потом уже не могут без вагона.
– Вот последнего я и боюсь. – Он убрал платок и посмотрел на меня искоса. – Скажи мне честно. Во что я тебя втянул, сынок?
Слово «сынок» выходило у него всё ровнее – уже без паузы перед ним, без проверки, можно ли.
– Наоборот, Дмитрий. – Я вырулил со стоянки «АвтоЛайна» и поймал в зеркале удаляющийся флаг. – Это я тебя втянул. В правильную сторону.
– В правильную. – Он покивал каким-то своим мыслям. – Знаешь, что я понял, пока ты ему про оператора рассказывал? Я тридцать лет считал, что переговоры – это где громко спорят. А у вас там тишина и чай. И решается в этой тишине больше, чем у меня на планёрках за квартал. Страшноватая наука, Гена. Я рад, что она у нас, а он там… – Романов запнулся, подбирая слово, и закончил неожиданно: – … один.
До Москвы он успел позвонить Тамаре – доложить, что жив. Из трубки коротко донеслось «Дыши, Дима», следом что-то про банку.
Я вёл машину и чувствовал, как в затылок медленно наливается тупая тяжесть: почти два часа держать зеркальную сталь в фокусе – работа, за которую интерфейс выставляет счёт без скидок. К вечеру дозреет мигрень, и я приму её как гонорар. Партия того стоила. Орлов получил ровно то, чего хотел: покладистого старика, скучного консультанта и конструкцию, в которой каждый пункт выглядел его выигрышем. Оставалось надеяться, что пересчитывать выигрыш он сядет нескоро.
* * *
Кабинет опустел, и Вадим Сергеевич Орлов ещё минуту стоял у карты области. Потом снял с неё один серый флажок – с Профсоюзной – повертел в пальцах и воткнул обратно, чуть глубже прежнего.
Помощника он вызвал не по селектору. Открыл дверь и позвал по имени: так он делал, когда предстоял разговор без бумаг.
– Андрей. По сегодняшним гостям. Старший меня не интересует, я его тридцать лет наблюдаю, он не поменялся. – Орлов вернулся за стол и выровнял стопку документов по краю. – Меня интересует его помощник. Петров Геннадий Дмитриевич, Серпухов. Ты уже искал по нему информацию. Выходит, что поверхностно. Сейчас же возьми всю его биографию с двадцатого года по сегодняшний день. По месяцам. Где жил, чем платил, с кем разговаривал, на что жаловался и когда.
– Что ищем, Вадим Сергеевич?
Орлов ответил не сразу. За окном по парковке разворачивалась белая «Киа» – аккуратно, с одного захода, сразу профессионального водителя. Это единственное в Петрове сходилось с анкетой. Остальное с анкетой спорило.
– Шов, – сказал он. – Люди так не меняются, Андрюша. Таксист с двадцатилетним стажем не строит операторные схемы и не читает договор быстрее моего юриста. Значит, где-то есть место, где одного человека закончили и начали другого. Дата, событие – что угодно. Найди мне это место.
Он подумал и добавил уже спокойнее, почти добродушно:
– И запишись у них на мойку. Машину помоешь, заодно посмотришь, как у него люди работают. По людям хозяина видно лучше, чем по анкете.
Андрей кивнул и вышел. Орлов остался сидеть, глядя на карту. Тринадцатая рамка в коридоре висела пустой уже полгода, и он пока сам себе не признавался, чью фотографию сейчас примеряет туда чаще – «Диагноста» или «РомТеха». Спешить было некуда. Он никогда никуда не спешил, и до сих пор это окупалось.
Глава 14
Мигрень после Орлова пришла по расписанию, к десяти вечера, и ушла к утру, оставив после себя ту особенную лёгкость в голове, которую знают все, у кого что-то сначала сильно болело. Я позавтракал вместе с Лерой овсянкой и проводил ее до машины.
Миссия у меня, как известно, без выходных: продолжение обязательно. Да и честно сказать, после вчерашних двух часов зеркальной стали хотелось обычных человеческих пассажиров с обычными человеческими тараканами.
Заказ упал почти сразу: Чехов, посадка у «Супер Ленты», конечная точка – Москва, Марьино. Межгород с утра – подарок для таксиста и лотерея по содержанию: больше часа в одной жестянке с незнакомым человеком.
Пассажир ждал у входа в магазин. Лет тридцать с небольшим, куртка приличная, на пальце обручальное кольцо. Телефон он держал в руке так, как держат пульт от собственной жизни. Сел, поздоровался, назвал адрес и сразу ушёл в экран.
А я чуть не пропустил поворот, потому что засмотрелся.
Таких качелей мой интерфейс не показывал ещё ни разу. Поверх глухой черноты – я знал эту черноту, ей фонят люди у края – вспыхивало слепящее золото. Короткие вспышки, как блики электросварки: секунда, и нет. Карамель на языке успевала обернуться жжёной резиной с металлом раньше, чем я вообще понимал, что это была карамель. Вверх – вниз, и снова вверх. Ни у наркоманов, ни у запойных я такого не видел: у тех фон плывёт медленно, болотом. Здесь работал маятник, и амплитуда у маятника была нечеловеческая.
Я аккуратно вырулил на трассу и стал наблюдать в зеркало.
Телефон в его руке оживал каждые полминуты. Он не листал ленту и не писал сообщений – он смотрел на одно и то же место экрана и ждал. Пальцы то сжимались, то отпускали корпус. Пару раз он шёпотом сказал «давай», один раз – «ну куда ты, куда». На двадцатой минуте я поймал в зеркале сам экран: зелёное поле, циферки коэффициентов, полоска матча. Лайв-ставки. Судя по мельканию, теннис – настольный, из бесконечных утренних лиг, которые крутятся где-то в Польше специально для тех, кому надо ставить прямо сейчас, а больше ставить не на что.
– Можно чуть побыстрее? – спросил он, не поднимая головы. – Я к другу опаздываю. За деньгами еду, друг до двенадцати только.
– Успеем, – сказал я и не прибавил ни километра. Пусть торопится тот, кто ставит. Мы поедем по правилам.
Развязку я увидел на МКАДе. Вспышка золота – длинная, почти на три секунды, у меня даже дыхание сбилось от чужого счастья – и следом чернота сомкнулась, как вода над камнем. Он выдохнул сквозь зубы, откинулся на подголовник и закрыл глаза. Телефон лёг экраном вниз ему на колено. Салон заполнило жжёной резиной так плотно, что захотелось приоткрыть окно.
Потом он набрал номер. Из трубки шли длинные гудки – я их слышал, потому что тишина в машине стояла полная. Друг не ответил. Он набрал ещё раз, потом ещё. После четвёртой попытки он положил телефон в карман и стал смотреть в окно на шумозащитный экран, за которым ничего не было видно.
– Не зашла? – спросил я.
Он вздрогнул и посмотрел на меня в зеркало.
– Что?
– Ставка, говорю, не зашла. Вы полчаса лайв гоняете. У меня стаж, я по взгляду пассажира счёт матча вижу.
Секунду он решал, послать меня или нет. Качели решили за него: после нижней точки человеку нужно говорить, всё равно с кем. Таксист – это как раз «всё равно с кем», только с колёсами.
– Настольный теннис, – сказал он глухо. – Какой-то Каминский против какого-то Новака. Я вёл всю встречу. На сетболе этот… – он проглотил слово, – отдал четыре очка подряд. Четыре. Так не бывает, понимаете? Так просто не бывает.
– Бывает, – сказал я. – Сколько?
– Что сколько?
– Улетело сколько. Сегодня.
Он помолчал. Жжёная резина во рту у меня стала гуще.
– Двадцать две, – сказал он. – С утра. Но это же… я сейчас у друга возьму и вечером верну. Вечером футбол нормальный, там всё считается, я анализирую вообще-то, у меня система…
– У друга сколько уже взято? По совокупности.
Пауза вышла длиннее первой.
– Восемьдесят, – сказал он. – Слушайте, а вам-то что?
– Мне ничего. Ехать еще полчаса, разговаривать больше не с кем. Меня Гена зовут.
– Женя. – Он сказал это автоматически и вдруг усмехнулся, криво. – Тёзки почти.
* * *
Дальше он рассказывал сам, мне оставалось подставлять вопросы, как подставляют вёдра под протекающую крышу. История была стандартная до зубной боли, я это понял быстро – стандартная для всех, кроме него самого. Изнутри такая история всегда кажется уникальной. Снаружи она совпадает с тысячами других до запятой.
Логист на складе бытовой техники, девяносто тысяч в месяц, жена Настя, пятый месяц беременности. Два года назад в приложении такси выскочила реклама: ф***ет, пятьсот рублей на первую ставку, бесплатно, просто так. Он поставил на «Спартак» – смешно, говорит, я и футбол-то не смотрел толком. Зашло. С пятисот рублей бесплатных выиграл семь двести живых. Вывел на карту, купил Насте духи и месяц ходил гордый.
– Понимаете, я же не дурак какой-то. – Он подался вперёд, к моему подголовнику. – Я логист. Я всю жизнь считаю: маршруты, загрузку, сроки, вероятности опоздания. Я думал: ну это же то же самое. Собираю статистику, веду таблицы, у меня «Эксель» на триста строк. Я анализирую. Это лохи на удачу ставят, а я – по системе.
– И как система?
– Первый год – плюс восемь тысяч. За год, – сказал он и сам услышал, как это звучит. – Я это по таблице знаю. Триста часов анализа, плюс восемь тысяч. Дальше таблицу я вести перестал.
– Дальше пошёл догон.
Он посмотрел на меня в зеркало внимательно.
– Вы что, тоже?..
– Нет. Я возил таких, как ты. – Я перестроился и обогнал автобус. – Догон – это когда после проигрыша удваиваешь, чтобы отбить. Тысяча, две, четыре, восемь. Математика красивая, пока не упираешься в потолок. На седьмом шаге ты ставишь сто двадцать восемь тысяч, чтобы выиграть исходную тысячу. Сто двадцать восемь – чтобы вернуть одну. А седьмой шаг приходит всегда, вопрос месяца.
– У меня на шестом лимит карты кончился, – тихо сказал Женя.
– И появились микрозаймы.
– Два. – Он загнул пальцы и посмотрел на них, будто увидел впервые. – И четыре кредитки. И Димка, друг. Всего… – он посчитал, шевеля губами, хотя я был уверен: эту цифру он знает наизусть, просто никогда не произносил вслух, – семьсот двадцать. Примерно.
Семьсот двадцать тысяч. Я держал руль и молчал, давая цифре повисеть в салоне. Впервые произнесённый вслух долг меняет вес: пока он в голове, он резиновый – растягивается, ужимается и даже прячется. Сказанный при свидетеле, он твердеет.
– Настя знает?
Чернота за его спиной дёрнулась, как от прикосновения.
– Нет. – Голос сел. – Она думает, мы на квартиру копим. Я ей каждый месяц показываю… – он замолчал. – Там нечего показывать уже полгода. Я скриншот старый показываю. Одна цифра, я её в редакторе поправляю. Пятый месяц, ей волноваться нельзя, я родов дождусь, отыграюсь и закрою всё разом. У меня ф***ет ещё есть, тридцать тысяч, за депозит дали. Вечером футбол…
– Стоп, – сказал я. – Вот тут остановимся. Не машина – тема. Можно я тебе один вопрос задам? Только ответь честно, не мне – себе.
– Ну.
– Что ты чувствуешь, когда ставка заходит?
Он открыл рот и закрыл. Я видел в зеркало, как он честно полез внутрь себя за ответом – туда, куда больше года не заглядывал, потому что было некогда: следующий матч начинался через восемь минут.
– Ничего, – сказал он наконец. И сам испугался. – То есть… секунду что-то есть. Вспышка. И сразу пусто. И надо следующую. – Он потёр лицо ладонями. – Господи. Я же даже деньгам не радуюсь. Мне выигрыш нужен только чтобы было чем ставить дальше. Это же…
Он не договорил. Договаривать было и не нужно: он услышал собственный ответ, и ответ напугал его сильнее, чем семьсот двадцать тысяч. Долг – это снаружи. А тут он заглянул внутрь и увидел механизм.
* * *
Пока он молчал, переваривая, во мне разговорился Макс.
В две тысячи шестнадцатом мне на стол положили инвестиционный меморандум букмекерской компании. Красивый документ, шестьдесят страниц, я читал его в самолёте Москва – Цюрих. Внутренняя норма доходности там была такая, что я перечитал раздел дважды – искал ошибку. Ошибки не было. Была маржа, зашитая в каждый коэффициент, была юнит-экономика игрока и был показатель, который аналитики стыдливо назвали «жизненным циклом клиента». Средний игрок жил в системе восемнадцать месяцев. Дальше он либо выгорал в ноль и уходил, либо переставал быть платёжеспособным. Восемнадцать месяцев – и на его место приходили двое новых, приведённые ф***ом за пятьсот рублей.
Я тогда в сделку не вошёл. Хотелось бы соврать, что из принципов, но правда скучнее: мне не понравился менеджмент, а через год актив перекупили ребята побойчее и утроили его. Я это запомнил как упущенную доходность. Юнит-экономика с «жизненным циклом» меня тогда не смутила ни на секунду – цифры как цифры.
И вот теперь юнит-экономика ехала у меня на заднем сиденье. Восемнадцать месяцев у неё истекли три месяца назад, он пересидел все модельные сроки, у неё была жена на пятом месяце и скриншот, поправленный в редакторе. Аналитики назвали бы Женю «хвостом распределения». Я смотрел на этот хвост в зеркало заднего вида, и мне было погано так, как редко бывало в обеих жизнях.
– Жень, – сказал я. – Давай я тебе расскажу, как это устроено с той стороны. Я в прошлой жизни рядом с этими деньгами постоял, поверь на слово.
– В прошлой жизни, – хмыкнул он. – Таксовали меньше?
– Вроде того. Смотри. Первое, что тебе надо понять: ты не играешь против удачи. И против букмекера ты тоже не играешь. Букмекер – это бухгалтер. Его маржа зашита в коэффициенты заранее: он с любого исхода имеет свои пять-семь процентов, ему безразлично, кто победит. Ты играешь против штата математиков, у которых сто лет статистики и зарплата за то, чтобы твой «Эксель» на триста строк не работал. Это институт, Жень. Ты со своей системой пришёл с рогаткой на артиллерийский полигон.
– Но люди же выигрывают. Есть же капперы, у них плюс…
– Есть. Знаешь, как букмекер поступает с теми, кто стабильно выигрывает? Режет лимиты. Выигрывающему через месяц ставят потолок – сто рублей на ставку, и до свидания. Это в правилах написано, мелким шрифтом. – Я дал ему секунду переварить. – Тебя больше года не режут. Понимаешь, что это значит? Тебя там не боятся. Ты для них не игрок. Ты клиент. Кормовая база.
Он молчал. Чернота стояла ровно, без вспышек: телефон лежал рядом уже двадцать минут – возможно, рекорд года.
– Второе – про «так не бывает», как ты сказал про свои четыре очка подряд. Мозгу проигрыш в одно очко кажется почти-выигрышем. «Ещё бы чуть-чуть». Это называется near miss, на нём казино стоят со времён одноруких бандитов: барабаны специально настраивают, чтобы вишенка останавливалась рядом с линией. Почти-выигрыш даёт мозгу почти такую же вспышку, как настоящий. По деньгам это ноль, хуже нуля, а по химии – «повтори». Ты сегодня утром проиграл двадцать две тысячи, а чувствовал при этом азарт. Вот это и есть диагноз.
– Откуда вы это всё… – он осёкся. – Ладно. Дальше.
– Дальше про «отыграюсь и завяжу». Это лучшая фраза в их бизнесе, её бы в рамочку на каждом стадионе вешать. Отыграться нельзя, Жень, арифметически: чтобы вернуть своё, тебе надо обыграть маржу на дистанции, а маржа не проигрывает никогда. «Отыграюсь» – это не план. Это симптом.
– А что план? – Он спросил зло, с вызовом, и я обрадовался этой злости: она живая, из неё можно строить. – Вот что план, а? Семьсот двадцать. Роды в сентябре. Что план-то⁈
– План – четыре шага, – сказал я. – Скучных. Твоя беда в том, что ты больше года живёшь на американских горках и разучился делать скучные вещи. Записывай, потом проверю. Шаг первый: сегодня, прямо с телефона, через Госуслуги ставишь себе самозапрет на кредиты. Есть такая услуга, работает: ни один банк и ни один микрозайм тебе больше не даст ни рубля, пока сам не снимешь, а снятие – с задержкой. Ты отрезаешь себе бензин.
