Текст книги "Есаул (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Незаметно для нас степь начала меняться, словно переворачивая невидимую страницу и выводя новые декорации.

Бескрайняя, ровная как стол скатерть, по которой мы катились, как бильярдные шары, вдруг пошла складками. Земля вздыбилась холмами, изрезалась глубокими оврагами и балками, поросшими кривым кустарником. Прямой обзор, к которому мы привыкли, исчез. Теперь за каждым бугром могло прятаться что угодно – от стаи волков до десятка злых татар.

Это давило на нервы.

Я чувствовал, как меняется настроение отряда. Рейтары фон Визина, до этого ехавшие расслабленно, перешучиваясь и покуривая трубки, собрались, насторожились. Смешки стихли. Головы в железных шишаках всё чаще поворачивались по сторонам, руки сами собой ложились на эфесы палашей или придерживали карабины.

Мой Гнедой тоже нервничал. Он прядал ушами, фыркал, косился на густые заросли тёрна в низинах. Животное чувствовало угрозу раньше человека.

– Семён, – окликнул меня фон Визин, ехавший чуть впереди.

Он поднял руку, останавливая колонну.

Я подъехал ближе. Ротмистр сидел в седле, хмуро глядя на землю у края балки.

– Что это? – спросил он тихо, прищуриваясь и указывая пальцем.

Я спешился, разминая затекшие ноги, и подошел.

В траве, примятой копытами, лежал кусок веревки. Обычный пеньковый обрывок, засаленный, грубый. Но лежал он неестественно, словно упал с тороков на скаку. А рядом, в пыли, виднелся четкий, глубокий отпечаток копыта. Не подкованного.

– Навоз, – сказал я, присев на корточки и потрогав темную кучку чуть поодаль. – Еще теплый внутри. И мухи даже не успели облепить.

Фон Визин кивнул. Лицо его закаменело.

– Час, не больше. Шли рысью.

Я поднялся, отряхивая пальцы.

– И это не купец, Карл Иванович. Купец по балкам не шныряет, он шлях держит. И не пастух – где стадо?

– Разъезд, – констатировал ротмистр. – Разведка. Они идут параллельно нам, Семён. Скрываются в складках.

У меня в затылке неприятно зачесалось. То самое подозрительное чувство. В прошлой жизни оно возникало, когда какая-нибудь «Наташка» из Мамбы после первого свидания, закрывая дверь такси, бросала с улыбкой: «Я тебе завтра напишу, точно-точно», или когда потенциальный клиент в торговом зале начинал слишком сладко улыбаться, говоря: «Я сейчас только за деньгами домой сбегаю и вернусь». Здесь, в Диком Поле, это чувство было гораздо острее. Звериное. Инстинкт «жертвы», которая понимает: охотник уже вышел на след.

Мозг, отточенный месяцами выживания, мгновенно прекратил думать о московских дьяках и переключился в боевой режим.

Порох? Свинец? Челобитные? Всё потом. Сейчас главное – чтобы шкура осталась целой, в которой эти мысли носятся.

– Колонну сжать! – скомандовал фон Визин, не повышая голоса, но так, что его услышали все. – Дозоры удвоить. Дистанцию сократить. Пики наружу!

Рейтары мгновенно перестроились. Длинная змея отряда свернулась в плотный кулак. Теперь мы все ехали бок о бок, стремя в стремя, ощетинившись стволами и копьями во все стороны.

* * *

Я тронул коня, поравнявшись с Бугаем.

Гигант ехал молча, жуя травинку. Его лицо, обычно выражающее спокойную уверенность крановщика башенного крана, сейчас было сосредоточенным. Он смотрел не на дорогу, а на гребни холмов.

– Бугай, – тихо сказал я.

– Чую, батя, – отозвался он, не поворачивая головы. – Недоброе. Воздух не тот. Птиц не слышно.

– Держись рядом. И саблю свою держи наготове.

Бугай медленно кивнул. В его глазах не было страха. Там зажёгся тот самый, жутковатый для непосвящённого, огонёк – предвкушение большой драки.

Так смотрит медведь, которого разбудили раньше времени и который решает, с кого начать завтрак.

Мы двигались дальше. Местность становилась всё напряжённее и тревожнее. Овраги стали глубже, склоны круче. Идеальное место для засады. Если бы я был татарским мурзой и хотел бы взять тёпленькими отряд, идущий в Москву, я бы выбрал именно этот участок. Ограниченный манёвр, невозможность развернуться лавой, перекрестный огонь сверху… Классика. Учебник тактики для начинающих грабителей.

К вечеру дурное предчувствие стало практически невыносимым. Казалось, сама степь затаила дыхание. Ветер стих, даже сверчки заткнулись.

Мы выбрали для ночлега небольшое плато, открытое со всех сторон, чтобы никто не мог подползти незамеченным. Рейтары работали молча и быстро: стреножили коней, но седел не снимали – только подпруги ослабили. Костры жгли маленькие, в ямках, чтобы свет не бил далеко.

Фон Визин сидел у огня, вертя в руках какой-то предмет. Я подошел, сел рядом, протянув руки к скудному теплу.

– Гляди, есаул, – ротмистр протянул мне находку.

Это был обломок стрелы. Древко расщеплено, оперение грязное, но наконечник…

Я провел пальцем по металлу. Плоский, листовидный, с хищной зазубриной у основания. Чтобы вытащить такую из тела, нужно резать мясо. Плохое железо, грубая ковка, но убийственная форма.

– Степная работа, – заключил я. – Лёгкий наконечник. Под конную стрельбу. Крымцы или ногайцы – разницы почти нет.

– И свежая, – добавил фон Визин. – Древко еще светлое, солнце не успело состарить дерево.

Он достал из сумки нашу карту – сложенный лист плотной бумаги, где угольком были набросаны ориентиры по памяти фон Визина и со слов старых служилых.

– Смотри сюда, – молвил ротмистр.

Я наклонился над картой.

– Мы здесь, – палец ротмистра ткнул в точку среди извилистых линий оврагов. – Завтра к полудню мы войдем вот в эту кишку.

Он прочертил заметную линию угольком. Длинная, узкая балка, тянущаяся версты на три. С одной стороны – крутой склон, почти обрыв. С другой – густой лес. Дорога идет по дну балки.

– Бутылочное горлышко, – констатировал я. – Если они там сядут… нас там сверху перебьют – мы у них как на ладони.

– Да. Верное место для засады, – согласился немец.

– Можно обойти? – я посмотрел на карту, ища варианты.

– Можно, – фон Визин провёл пальцем над картой большую дугу вправо. – Крюк вёрст в тридцать, но только если идти пешими. А у нас кони, телеги, обоз. Там сплошной лес – глухой, с валежником и корнями, с узкими звериными прогалинами вместо дороги. Телеги встанут, кони не пройдут. Единственная открытая полоса там – Мёртвое Болото. Сверху кочка и трава, а под ней жижа. Знающий человек, может, и пройдёт, один, налегке, а так… верная погибель. Посему такой путь нам не годится.

Я потер переносицу. Выбор был, как в той сказке про камень: налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – голову сложат, прямо пойдешь – полная задница приключений. Ну как «выбор был»… выбора, как такового, не было.

– Значит, мы должны идти вперёд, – рассуждал я вслух.

– Именно, – кивнул Карл Иванович. – Идти надо прямо. Через балку. Но…

Он красноречиво посмотрел на меня.

– Но готовыми к тому, что там будет жарко, – закончил я за него.

– Я приказал спать по очереди. Половина спит, половина в ружье. Снаряжение не снимать. Утром выступаем затемно, чтобы пройти самое узкое место, пока туман.

Я посмотрел на темную стену ночи за кругом света от костра.

Где-то там, в темноте, сидели они. Считали нас. Оценивали. Добыча жирная, но зубастая. Татары не дураки, они не полезут на рожон, если можно ударить наверняка. Они ждут ошибки. Ждут, когда мы расслабимся, растянемся, потеряем бдительность.

– Я пойду, проверю посты, Карл Иванович, – сказал я, поднимаясь. – Не спится мне сегодня. Нутро воет.

– Иди, Семён. Нутро – дело верное. В нашем деле оно иной раз важнее карты.

Я обошел лагерь. Бугай сидел у крайнего костра, точил саблю.

Вжик-вжик!

Звук камня по стали успокаивал.

Я встал лицом к ветру, втягивая носом запахи. Полынь. Дым. Конский пот. И что-то еще… едва уловимое, кислое. Запах чужого костра? Или просто страх играет со мной шутки?

Завтра будет день. Завтра будет балка. Завтра, возможно, придется не говорить красивые речи для практики про «пользу государеву», а рубить сплеча и стрелять в упор.

– Ну, Семён, – прошептал я себе под нос, глядя на звезды. – Вот и новые приключения. Полный пакет «все включено».

Я проверил, легко ли ходит сабля в ножнах. Легко.

Прорвемся.

* * *

Раннее утро выдалось таким, что хоть ножом режь. Вся балка, в которую мы втягивались, словно нитка в игольное ушко, была забита густым, молочным туманом. Он лип к лицу, оседал росой на шишаках рейтар и гривах коней, глушил звуки. Видимость – метров семь-восемь, не больше. Дальше – серая муть, в которой мерещилось чёрт знает что. Камни казались ссутулившимися фигурами, кусты можжевельника – затаившимися всадниками.

Мы шли шагом. Копыта чавкали по влажной глине, иногда звякало железо сбруи или кто-то чихал, тут же испуганно зажимая рот.

Я ехал во второй линии, сразу за фон Визиным. Мой Гнедой, обычно спокойный как танк, сегодня вёл себя отвратительно: прядал ушами, храпел и всё норовил повернуть назад. Приходилось сдерживать его шенкелями, чувствуя, как под коленями перекатываются напряжённые мышцы животного.

– Тихо, дурной, – шептал я, гладя его по мокрой шее. – Самим страшно. Терпи.

Чуйка моя выла белугой. Она орала нелепое: «Семён, ты идиот! Разворачивайся! Лезь на склон! Плюнь на условности, жизнь дороже!» Но разум, этот хладнокровный боец, твердил своё: «Делай то, что должен. Ты знаешь это».

Да уж, ситуация… Вроде заострожными стычками закалён, Волчья Балка и Чёрный Яр за плечами, а всё равно внутри скребёт. Как в самый первый раз. Кровь горячая, а жить всё равно хочется. Инстинкт самосохранения – он упрямый.

Авангард – двое опытных рейтар с пиками наперевес – растворился в «молоке» впереди. Мы шли следом.

Метр за метром. Минута за минутой. Склоны слева и справа угадывались лишь как более тёмные пятна в серой каше. Там, наверху, мог сидеть хоть сам крымский хан с десятью тысячами конницы, и мы бы узнали об этом, только когда стрела войдёт в глаз.

Постепенно прошла первая треть пути.

Ничего. Тишина, разбавленная лишь скрипом сёдел и тяжёлым дыханием десятков людей и лошадей.

Может, пронесёт? Может, они ушли? Или затаились в другом месте? Надежда – глупое чувство, но живучее. Я даже позволил себе чуть ослабить хватку на поводе, разминая затёкшие пальцы. Разжал правую руку, лежавшую на эфесе сабли.

И в этот самый момент мир взорвался.

Сначала был звук. Но не крик, не топот. Свист.

Тонкий, пронзительный, вибрирующий свист, от которого заныли зубы. Не человеческий. Так свистит смерть, когда ей весело. Костяной свисток? Или, может, стрела с особой насадкой, пущенная в небо как сигнал?

Гнедой подо мной присел на задние ноги, всхрапнув так, словно увидел демона.

– Стоять! – рявкнул фон Визин где-то впереди, но его голос потонул в шелесте.

Шелест этот был страшнее грома. Сотни перьев, режущих густой воздух.

Чёрный рой вынырнул из тумана с обоих склонов разом. Это было не прицельная стрельба, это был ливень. Град. Нас просто накрыли площадью.

Впереди раздался сдавленный всхлип, бульканье и грохот падающего тела.

– К бою!!! – заорал я пронзительным голосом, выхватывая пистоль. Бездумно, на рефлексах.

Стрела ударила в землю у копыта моего коня. Вторая цокнула о кирасу едущего рядом рейтара, срикошетила и ушла в никуда. Третья вошла в круп лошади, тянущей повозку с припасами.

Кобыла взвизгнула так, что уши заложило, рванулась в сторону, ломая оглобли. Телега накренилась, скрипнула и с грохотом завалилась набок, перегораживая тропу. Бочки покатились, мешки рассыпались (в основном это были уже свежие припасы: добыча с охоты, закупленное по пути, выменянное в дороге; воду брали из ручьёв и колодцев, а изначальные запасы из острога к тому времени почти иссякли).

Строй сломался мгновенно.

– Засада! Слева! – орал Бугай где-то за спиной.

И тут они пошли.

Туман выплюнул их, как косточки. Всадники. Низкорослые. Они рванули вниз, срезая склон наискось, прижавшись к гривам своих мохнатых, вёртких лошадок, игнорируя гравитацию, как будто были приклеены к сёдлам.

Их было много. Три десятка? Сорок? В теснине балки они казались бесконечной лавиной.

Они выли. Этот вой – «А-а-а-ла-ла-ла!» – бил по нервам похлеще барабана.

Первые уже врезались в наш строй. Треск ломающихся пик, звон стали, матерщина на русском, перемешанная с резкими тюркскими выкриками.

Хаос. Абсолютный, кровавый бардак.

Татары знали, что делали. Они ударили в центр, в «брюхо» нашей «сгруппировавшейся змеи» (насколько было возможно в балке), отсекая голову от хвоста. Рейтары, зажатые в теснине, не могли развернуться, они мешали друг другу пиками, кони кусались и лягались в панике.

Я увидел, как один из степняков, пролетев мимо рейтара, ловко, почти небрежно, чиркнул его саблей по шее – фонтан крови, человек мешком валится в грязь, а татарин уже крутит коня на месте, уходя от удара другого.

– В каре! Строиться! – голос фон Визина прорезал шум битвы. – Смыкайся! Квадрат!

Немец не растерялся. Он орал команды, пытаясь собрать этот рассыпающийся пазл в хоть какую-то фигуру.

Но их было слишком много, и они были везде. Сверху продолжали сыпаться стрелы, выбивая тех, кто пытался организовать оборону.

Прямо на меня выскочил всадник. Лицо – маска ярости, плоское, скуластое, редкая бородёнка трясётся, рот оскален в крике. В руке – кривая сабля, занесённая для удара.

Времени думать не было. В голове щёлкнул переключатель. Нет страха. Есть цель. Бить на поражение.

Я направил на него пистоль. Тяжёлый, с колесцовым замком, заряженный ещё с вечера. Ключом торопливо взвёл колесо, чувствуя, как пружина натягивается до упора. Только бы не осечка. Только бы порох не отсырел в этом чёртовом тумане.

Я сильно ткнул стволом ему в грудь, снял ключ, и нажал спуск.

Колесо крутнуло пирит. Искра.

БАХ!

Грохот выстрела ударил по ушам, облако сизого, вонючего дыма плюнуло в лицо. Отдача дёрнула кисть, отдавшись болью в запястье.

Я увидел, как татарина снесло с седла на пару метров, и он рухнул замертво в грязь, раскинув руки, будто его случайно мизинцем задел Бугай. В его груди, в ватном халате, расцвела рваная дыра с чёрным ободком копоти, из которой хлынула густая кровь. Конь всадника пронёсся мимо меня, обдав запахом пота и дикого ужаса.

Перезаряжать пистоль было некогда, всё развивалось чересчур динамично.

Я сунул его за пояс и рванул из ножен саблю. Сталь сверкнула в тумане тусклой молнией.

– Бугай! Держись рядом! – заорал я, разворачивая Гнедого на месте. Конь плясал, но слушался шенкелей.

Слева двое степняков загнали в угол пешего рейтара. Парень валялся на спине, потеряв шлем, лицо залито кровью, и отчаянно отмахивался обломком седла от наседающих врагов. Те кружили вокруг него, как волки, тыкая пиками, играя с добычей. Рейтар орал. Страшно, на одной ноте, понимая, что это конец.

Ну нет. Не в мою смену.

– Н-н-на!

Я ударил пятками Гнедого в бока. Конь прыгнул вперёд.

Первый татарин меня не видел – он был слишком увлечён тем, чтобы проткнуть ногу лежащему. Я налетел на него сбоку. Размахнулся от плеча, вложив в удар всю злость, весь страх, всю ненависть к этому утру.

Удар получился смазанным, не красивым фехтовальным выпадом, а скорее ударом мясника. Сабля врубилась ему в плечо, прорубая халат, мясо и кость. Хруст был такой, что меня самого передёрнуло. Татарин взвыл и повалился на шею коня.

Второй, увидев это, бросил жертву и крутанулся ко мне.

– Шайтан! – выплюнул он, сверкая глазами.

Мы сошлись. Звон стали. Искры. Его клинок скользнул по моему, целясь в лицо, я едва успел отвести голову. Ветер от удара обдал щеку холодом.

– Держись, чёртов пёс!

Я парировал, уходя в вольт, заставляя Гнедого сделать шаг в сторону. Мышцы спины горели, ярость била в голову. Я не фехтовал. Я рубился. Грубо, грязно, как в фильмах о 90-х в России, только вместо биты была сабля, а вместо асфальта с выбоинами – раскисшая глина чужого века.

Краем глаза я видел, как Бугай, пробиваясь ко мне, орудует своей саблей и кулаком одновременно. Это было зрелище из мифов. Он просто сносил всадников с лошадей, как кегли в боулинге.

– Смыкай! – ревел фон Визин где-то справа. – Спина к спине!

Бойня была в разгаре. И у нас сейчас был не самый лучший расклад.

Глава 12

Бой в балке – это вам не красочная киношная схватка сил добра и зла на закате от Питера Джексона под эпичную музыку Ханса Циммера. Здесь нет красоты. Здесь нет чести. Здесь есть только грязь, глина, густой туман, запах крови, вонь дерьма и желание выжить любой ценой. Это свалка. Животная, потная, визжащая свалка.

Мой Гнедой храпел и плясал под седоком, чувствуя мою нервозность.

Прямо передо мной один из татар, лысый как колено, потерявший шапку в жаре боя, в стёганом халате, занёс кривую саблю над упавшим рейтаром. Немец, потеряв шлем, пытался прикрыться рукой.

– Хрен тебе! – я рявкнул это, уже посылая коня вперед.

Врубился с ходу. Моя сабля свистнула в воздухе и с глухим, костяным звуком встретилась с предплечьем татарина. У меня аж зубы клацнули от отдачи. Его рука бессильно дернулась, сабля вылетела из пальцев, кувыркаясь в грязи, а следом и сам степняк, потеряв равновесие от моего налета, мешком вывалился из седла под копыта.

Некогда смотреть, жив он или нет.

Слева – движение. Тень в тумане.

Я дернул поводья, бросая Гнедого в сторону, и вовремя. Острие пики прошло в вершке от моего лица. Я почувствовал холодный ветерок от железа и удушливый запах конского пота, исходивший от противника.

– А-ла-ла! – визжал он, разворачиваясь для второго удара.

Второй попытки я ему не дал.

Встал на стременах, вкладывая в удар вес всего тела, всю инерцию, всю злость на этот чертов туман.

– Н-на!

Сабля пошла сверху вниз, наискосок. Она врезалась в плечо, прорезая толстый войлочный халат, рванула кольчужную сетку, прорвав несколько колец, и вошла в плоть с тем тошнотворным, чавкающим звуком, который ни с чем не спутаешь. Мягко. Слишком мягко. Будто в сырое мясо на рынке мясницким ножом.

Татарин булькнул, глаза его вылезли из орбит, и он повалился на шею своей лошади, заливая гриву кровью.

Я крутанул головой, ища своих.

– Бугай!

Картина, которую я увидел, была достойна полотен старых мастеров, если бы те рисовали сцены из ада. Многие из наших потеряли коней в первые минуты схватки. Бугай уже стоял на земле, широко расставив ноги, похожий на разъяренного медведя-шатуна. В руках у него были увесистый клевец и сабля.

На него налетел молодой степняк, гикая и размахивая арканом.

Бугай даже не уклонился. Он просто шагнул навстречу и махнул своей саблей, как дворник метлой.

Хрясь!

Удар пришелся по передним ногам лошади. Раздался жуткий треск рвущихся тканей и ломающихся костей, животное рухнуло, как подкошенное, увлекая всадника в грязь. Степняк попытался встать, но клевец уже опустился сверху, неумолимо пробивая его голову, раскалывая, как грецкий орех.

Следующий!

Бугай работал ритмично, страшно. Вокруг него образовалась мертвая зона радиусом метра в три. Этакий Джон Уик XVII века. Часть татаров, видя этого демона, шарахались, обтекая его, как мутная река обтекает гранитный валун. Но не все – находились смельчаки испытать судьбу. Он рычал, сплевывал кровавую слюну и крушил.

Справа хлопнул выстрел. Еще один. Третий.

Фон Визин.

Ротмистр сидел в седле прямо, как на параде, и методично, с немецкой педантичностью, разряжал свой карабин. Три выстрела – три тела на земле. Никакой паники, ни капли слёз. Только холодный расчет.

Он опустил карабин, выхватывая пистоль для перезарядки. Секунда уязвимости.

Этого и ждали.

Из тумана, как призрак, вылетел всадник на мощном буланом жеребце. Богатый халат, шлем с лисьим хвостом.

Он шёл наперерез ротмистру, заходя с «мертвой» стороны, пока тот возился с замком. Сабля взлетела вверх, целясь в незащищенную шею немца.

У меня внутри все похолодело. Не успеет. Карл Иванович не видит.

– Ротмистр!!!

Я ударил шенкелями так, что Гнедой взвизгнул, и бросил его наперерез.

Успел.

В последний миг.

Клац!

Искры брызнули мне в лицо. Удар был такой силы, что мою руку прошила адская боль от запястья до самого плеча, будто туда залили кипящий свинец. Сабля татарина скользнула по моей, уходя в сторону, не достав шеи фон Визина, но и не остановившись.

Татарин проскочил мимо, разворачивая жеребца на дыбы для второго захода. Он был быстрый, гад. Слишком быстрый. У меня рука онемела, саблю в руке не поднять.

Фон Визин, ошеломленный близостью смерти, выронил свой пистоль. Тот упал в грязь, прямо у копыта моего коня.

Я не думал. Я действовал на рефлексах «примата с гранатой», реактивно.

С помощью здоровой руки загнал саблю в ножны. Затем осадил коня, и Гнедой на миг застыл. Я резко свесился почти до земли, удерживая коня коленями, цепляясь здоровой рукой за ремни седла, и схватил онемевшей, но всё ещё имеющей хватку рукой влажную рукоять оружия ротмистра.

Татарин уже летел на нас, глаза бешеные, пена на губах. Метров пять. Четыре.

Я вскинул пистоль. Длинноствольный, рейтарский, начальственный, человека из знати.

У ротмистра он был уже кремнёвый – новинка, без всяких ключей, быстрее наших простых колесцовых.

– Жри, гадина!

Нажал спуск.

Курок швырнул кремень в огниво. Вспышка с полки ослепила на миг.

БУМ!

Грохот практически в упор. Облако дыма ударило в ноздри серой.

Я увидел, как на груди татарина, прямо посередине его богатого халата, появилась дыра. Его словно бревном ударило в грудь. С седла снесло чисто. Он даже не крикнул – просто вылетел из стремян и шлёпнулся в грязь бесформенной кучей. Я ощутил дежавю…

– Семён! – хрипнул фон Визин.

Я обернулся. Ротмистр пошатнулся в седле. Он держался за левое плечо.

Сквозь пальцы перчатки густо, толчками, шла кровь. Рубящий удар татарина, хоть я и сбил его траекторию, всё же достал. Не шею, к счастью, но плечо порезал глубоко. Кровь уже пропитала рукав камзола и капала вниз, в дорожную пыль, тёмно-красными кляксами.

– Держитесь! – заорал я, подхватывая его лошадь под уздцы.

Кони бесновались. Вокруг свистело, орало и лязгало.

– Спешивайтесь! К телеге!

Я буквально сдернул раненого немца с седла, наполовину волоком потащил его к перевернутой повозке с припасами – единственному островку «безопасности» в этом бушующем море смерти.

– Бугай! – мой голос сорвался на визг. – Прикрой, мать твою! Закрой нас!

Гигант услышал. Он развернулся к нам, заревел, как раненый бизон, и встал перед телегой.

Двое татар, решивших, что добыча уже у них в кармане, сунулись было к нам, но тут же отпрянули. Одному сабля чиркнула по шлему, сбив его набок вместе с ухом, второму сломала древко пики. Ближе трех метров к нам подойти было невозможно – там работала мясорубка имени десятника Бугая.

Я затащил фон Визина за колесо телеги. Он дышал часто, сквозь зубы, лицо осунулось и посветлело, кровь стекала по рукаву, но глаза оставались ясными.

– Благодарю… – прошептал он, пытаясь здоровой рукой нащупать пистоль, которого там не было.

– Молчите, Карл Иванович, берегите силы, – я зубами рванул куски чистой тряпицы из нашей «аптечки первой помощи»: один плотно вдавил в рану, как тампон, другим туго перетянул плечо поверх, стягивая повязку до скрипа зубов, и всё это щедро пропитал спиртом, который мы с Прохором регулярно гнали.

Грохнул залп.

Рейтары, наконец перегруппировавшись в подобие каре, дали одновременный огонь из карабинов.

Дым моментально заволок балку, став гуще тумана. В этом белом молоке крики раненых людей и визг умирающих лошадей слились в один сплошной, невыносимый вой. Ударная волна свинца смела первую линию нападавших.

– Перезаряжай! – заорал кто-то из рейтар.

Мы огрызнулись. Мы были еще живы.

* * *

Спустя время бой схлынул так же внезапно, как и накатил.

Казалось, ещё несколько минут назад балка кипела, орала, брызгала железом, свинцом и кровью, а теперь… Осталась глухая тишина. Пространство будто осело, выдохлось, распласталось между склонами. Ни крика, ни выстрела – только глухой стук падающего со склона камня да шорох осыпающейся земли.

Татары не побежали от страха. Степняки не знают паники в привычном понимании. Они просто прикинули расклад, подсчитав на внутреннем калькуляторе компании «Капитан Очевидность». С одной стороны – горстка злых урусов и немцев, огрызающихся свинцом из карабинов, и бешеный великан с саблей, который крошит их как сухие ветки. С другой – полтора десятка опытных бойцов, которых уже не вернуть, и всё это ради пары возов да потных, оскаленных противников.

Смысла нет. Игра не стоит свеч.

Они отхлынули, как мутная вода во время отлива. Без криков, без суеты. Просто растворились в тумане, уходя вверх по склонам. И что самое нелепое – они забрали своих, кого смогли унести, оставаясь сами целыми при отступлении. Мёртвых, раненых – перекинули через сёдла или привязали арканами и уволокли. Чтобы, насколько возможно, не оставить нам ни трофеев, ни даже возможности позлорадствовать над трупами врага (хотя мы бы злорадствованием и не занимались; тут скорее подошло бы описание – индифферентность). Только кровавые лужи, впитывающиеся в глину, напоминали о том, что здесь только что стояла стена из конского мяса и человеческой ярости.

Я достал саблю, упёр остриё в землю и, опершись на рукоять, хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. В ушах стоял тонкий, противный писк – последствия стрельбы в упор.

Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь проломить кадык. Руки… Чёрт, мои руки.

Они были словно ватные и в то же время чужие – слушались с задержкой, с каким-то внутренним люфтом и мелким тремором. Противник уже давно свалил, балка опустела от чужаков, а тело всё ещё жило в другом режиме. Сознание понимало, что всё кончено, но организм продолжал держать оборону.

Хммм… Интересное состояние. Насколько я помню из своего медицинского прошлого и научпопа с YouTube, это последствия острой стрессовой реакции. Адреналин и норадреналин ещё циркулируют в крови, симпатическая нервная система не сбросила обороты. Классическая схема «бей или беги»: тахикардия, учащённое поверхностное дыхание, спазм периферических сосудов. Кровь перераспределяется к крупным мышечным группам, а мелкая моторика страдает – отсюда дрожь и ощущение ваты в пальцах.

Кортизол поддерживает высокий уровень тревожной готовности и не даёт организму сразу вернуться к базовому состоянию. После пика напряжения мышцы входят в фазу постстрессового дисбаланса: где-то сохраняется гипертонус, где-то появляется слабость. Поэтому силы ещё есть, а пальцы двигаются как после анестезии.

Тело всё ещё воюет. Разум уже стоит в тишине балки. Да уж… Ситуация.

Что-то меня не на шутку понесло в медицинские дебри. Видимо, тоже своеобразное последствие стрессовой реакции…

– Семён… – раздался хриплый голос рядом.

Фон Визин. Он сидел, прислонившись спиной к колесу перевёрнутой телеги, и был немного бледен. Повреждённая левая рука висела плетью, кровь уже пропитала весь рукав, но не капала, к счастью. Моя тампонада и тугая повязка помогла.

– Вы живой, Карл Иванович? – спросил я, наконец почувствовав в теле постепенный «отходняк».

– Да… Живой. Плечо… гм… терплю.

Я огляделся.

Картина была безрадостная. Туман и дым немного рассеялись, и теперь балка напоминала декорации к бюджетному слэшеру.

Недалеко от разбитой телеги мертвецки лежали наши.

Трое рейтар – молодые, крепкие парни, с которыми я ещё вчера вечером делил сухари у костра, – больше не встанут. Одному стрела вошла точно в горло, под край горжета. Второму вонзили кинжал в ухо по рукоятку. Третьему отсекли обе руки (для демонстративной жестокости, когда кружили над ним, как коршуны, смеясь и улюлюкая), и он умер в считанные минуты от быстрой массивной кровопотери. Они лежали в неестественных, ломаных позах, лицом в грязь. Ещё один, дозорный, лежал чуть поодаль, пронзённый пикой.

Четверо раненых сидели ближе к склону склона. Один баюкал пробитую ногу, второй, держась за голову, тихо матерился по-немецки, у ещё двух были ранения рук. Рейтар Дитрих, лекарь их группы, переживший осаду Тихоновского острога и нынешнюю схватку в балке, суетился рядом с ними, стараясь помочь каждому. Я же по умолчанию был кем-то вроде личного доктора ротмистра и Бугая.

Итого, четверо погибших, пятеро раненых, учитывая фон Визина. Печально, конечно, но, выражаясь сухим военным языком, легко отделались. Могло быть и хуже.

Гнедой, мой верный конь, стоял понуро, опустив голову. Я заметил, что на его крупе виднелся порез от сабли, очевидно татарской; по ноге подтекала кровь, но он, умница, даже не дёргался, только мелко дрожал кожей.

Я чертыхнулся и сразу пошёл к нашей походной аптечке, что лежала уже подле Дитриха. Вытащил флягу со спиртом, лоскуты, насыпал в ладонь горсточку соли (наша бесценная, только для медицинского использования), взял берестяную банку с дёгтем. Рядом нашёл и сорвал пучок тысячелистника – подсохшие стебли ещё держались по балкам, несмотря на ветер середины осени. Вернулся к Гнедому, положил ладонь ему на шею, погладил по гриве.

– Тихо, брат, тихо… сейчас управимся. Доверься мне, я знаю, что делаю, – пробормотал я.

Сначала осторожно очистил рану от налипшей грязи и шерсти, затем промыл порез спиртом, разбавив его немного водой из своей фляги. Бережно потирая лоскутом. Кровь сочилась не сильно – сабля лишь вскользь прошла по мясу. Я прижал рану чистым лоскутом, подержал, пока кровь не унялась, потом присыпал порез щепотью соли, давая ей стянуть кровь и подсушить края. После этого растёр в ладонях тысячелистник и приложил к разрезу. Кожу вокруг раны тонко смазал дёгтем – от гнили и мух.

Гнедой вздрагивал, но стоял смирно, только дыхание у него было тяжёлое. Я всё время лечения гладил его по шее и тихо говорил с ним.

Когда управился, ещё раз провёл ладонью по его морде. Он ткнулся мне в плечо горячими ноздрями. Жив будет. И идти сможет.

Однако, четырём нашим верным лошадям повезло меньше, они лежали недвижно – их нашпиговали стрелами в самом начале, превратив в подушечки для иголок.

– Легко отделались, – раздался гулкий бас.

Из тумана выплыл Бугай.

Вид у него был такой, что любой экзорцист умер бы от разрыва сердца на месте. Или, как минимум, сказал бы: «Ну нахер!» – и убежал восвояси с выражением лица отца Макфили. Зипун превратился в лохмотья, висящие на могучем теле грязными лентами. На левом плече, сквозь прореху, сочился длинный, неглубокий порез – коготь вражеской сабли всё-таки достал. Царапина по меркам Бугая. Лицо залито кровью – чужой и своей, из разбитого носа. Костяшки кулаков сбиты, в кровавых ссадинах.

А глаза…

В его глазах горел тот самый тёмный, первобытный огонь. Восторг хищника, который завалил мамонта и теперь стоит над тушей, дыша паром. Зрачки расширены, взгляд грозный, цепкий, будто он всё ещё выбирал следующую цель. В этом взгляде не было ни усталости, ни сомнения, ни жалости – только насыщенное, горячее послевкусие схватки.

Казалось, ещё шаг – и он снова ринется вперёд, ломая кости и рвя плоть голыми руками. Это был взгляд человека, который только что побывал по ту сторону страха – и вернулся оттуда не сломленным, а окрепшим.