Текст книги "Есаул (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– С локоть длиной, в пол-локтя шириной, – навскидку прикинул я стандарты. – Главное, чтобы подъемные были.

Лед тронулся. Если мастера включились в технический процесс, значит, идея принята. Осталось только организовать логистику.

– Значит так, братцы, – я включил командный голос. – Никто за нас это не сделает. Государь строителей не пришлет.

Я начал тыкать пальцем, разбивая толпу на группы.

– Лавр, берешь своих и молодежь. Ваша задача – карьер у ручья. Копать глину, таскать воду. Навоза конского соберите, который не сгорел.

– Навоза-то зачем? – скривился молодой казак.

– Для крепости, – пояснил я. – Солома держит, навоз укрепляет. Чтобы не трескалось. Да не вороти нос, высохнет – пахнуть не будет, будет как камень.

– Второй отряд – к Ерофею и Ермаку, – продолжил я. – Помогать с формами, расчищать площадку под сушку. Плац у нас большой, солнце жарит – за два дня высохнет первая партия.

– Третья бригада – Остап, командуй. Разбирать завалы. Всё дерево, что не в труху сгорело – в одну кучу. Жерди, балки, доски – всё пойдет на каркасы. Гвозди из старых досок выдирать, прямить и к кузнецу.

– А четвертая? – спросил фон Визин. Ротмистр сидел на крыльце, наблюдая за нами. Вид у него был измочаленный, но интерес во взгляде читался неподдельный.

– А четвертая – в караул, – ответил я. – И в секреты. Турки ушли, но это не значит, что они не оставили «глаза» присматривать за нами. Или татары на запах падали не налетят.

Работа закипела не сразу – людям нужно было время раскачаться, преодолеть инерцию усталости.

* * *

Я скинул остатки сапог – подошва на правом все равно просила каши – и закатал штаны до колен.

– Ну, с Богом, – сказал я, шагая в свежевырытую яму у ручья, куда уже накидали глины, соломы и навоза.

Ощущение было… специфическим. Холодная, вязкая жижа облепила ноги, полезла между пальцами. Сначала мерзко, потом – даже приятно. Охлаждает.

Я начал топтать. Вспомнил старый фильм с Челентано, «Укрощение строптивого». Там он давил виноград под музыку, и это выглядело как танец. У меня винограда не было, был навоз с глиной, и музыки не было, кроме карканья ворон, но принцип тот же.

Ритм. Нужен ритм.

– Эй, давай сюда воду! – крикнул я, поднимая ноги, с которых шлепками падали тяжелые куски. – Суховато!

Казаки, увидев, что их начальник, лысый и страшный Семён, месит грязь своими ногами, перестали жаться по краям.

– А ну, подвинься, батя! – в яму спрыгнул Бугай. Под его весом жижа чавкнула так, что брызги полетели на два метра. – Сейчас мы ей зададим!

Следом полезли другие. Молодые, постарше. Работа превратилась в своеобразное соревнование – кто лучше промесит, у кого «тесто» выйдет однороднее.

– Ерофей! Форму давай! – орал я, вытирая пот со лба грязным предплечьем.

Мы накладывали густую смесь в деревянные рамки, били по ней ладонями, утрамбовывая в углы, срезали лишнее доской и аккуратно поднимали форму. На ровной, расчищенной земле оставались лежать ровные, влажные кирпичи.

Один. Десять. Семьдесят.

К вечеру ряды перенесённых серых кирпичей тянулись по плацу, как солдаты на параде. Люди вымотались до предела, но это была другая усталость. Не та черная, безнадежная тоска, что утром. Это была здоровая усталость созидания.

Мы строили не просто стены. Мы заново лепили свой мир. Из говна и палок, буквально. Но это был наш мир. И в нем не было места ни дизентерии, ни панике.

Глава 3

Следующий день.

Я стоял, опираясь на лопату, и смотрел на нашу «стройку века». Ноги гудели, спина горела огнем, но внутри было пусто и чисто.

– Высохнет – звонкий будет, – сказал подошедший Ерофей, пробуя пальцем край уже схватившегося кирпича. – Крепкая штука, Семён. Не думал, что из грязи такое выйдет.

– Из грязи в князи, Ерофей, – ухмыльнулся я. – В нашем случае – из грязи в крепость.

* * *

Через пять дней после начала нашей масштабной стройки, когда первые ряды саманных кирпичей уже уверенно подсыхали на солнце, выстроившись ровными шеренгами, как маленькая глиняная армия, я решил, что пора бросать в этот тихий омут вторую гранату.

Народ только-только начал отходить от первой шоковой терапии с «кирпичами из навоза и палок». Казаки, чёрные от пыли и грязи, с руками в мозолях, сидели у вечерних костров, варили еду по-походному и смачно ели. Каша лениво булькала в котлах, распространяя запах чеснока и сала – запах жизни, перебивающий, наконец, остаточный запах тлена. Кто-то по-братски ругался, кто-то травил байки, кто-то чинил сбрую, кто-то точил своё холодное оружие.

Настроение было рабочее, но хрупкое. Как стекло после закалки – вроде крепкое, а ткни не туда, и рассыплется.

Я вышел к центральному костру, где сидели Лавр, Ерофей, мои верные Захар и Бугай. Последний был похож сейчас на глиняного го голема, которого забыли обжечь. Рядом на бревне примостился фон Визин – ротмистр, несмотря на раны, предпочитал бывать на людях, а не киснуть в избе.

– Карл Иванович, – молвил я и кивнул. Он кивнул мне в ответ.

– Ну что, воины, – начал я, обращаясь к казакам, присаживаясь на корточки и протягивая руки к огню. – Кирпич сохнет, глина замешивается. Совсем скоро первые стены поднимем. Но есть одно дело, без которого нам никак.

Лавр, дуя на ложку с горячей кашей, подозрительно покосился на меня.

– Опять ты что-то удумал, Семён? Может, хватит пока? И так спины не разгибаем.

– Баню ставим новую, – сказал я просто, глядя ему в глаза. – Старая сгорела к чертям, да и туда ей дорога. Строить будем большую. И не простую, а по-белому.

Повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как трещит сучок в костре и как кто-то у другого костра смачно рыгнул.

Потом по рядам пробежал гул. Неодобрительный такой, мрачный.

– По-белому⁈ – переспросил Захар с явным недоверием, будто я предложил всем переодеться в бальные платья и бежать строем по плацу, как какой-нибудь жёсткий майор Пейн. – Это с трубой, что ли? Как у бар в Москве?

– Куда ж такое в остроге? – подхватил Ерофей. – Мы тут не бояре, чай. Нам бы кости погреть, а не жировать.

– Ишь чего захотел, – буркнул Лавр, откладывая ложку. – По-чёрному оно сподручнее. Протопил, дым выпустил, да парься. Век так мылись. А труба… это баловство. Тягу ловить замучаешься, да и камень класть – наука хитрая.

Я выждал паузу. Скепсис – это нормально. Любая инновация встречает сопротивление, будь то переход на безнал в маленькой деревеньке Зажопинское или строительство дымохода в XVII веке.

– Баловство, говоришь? – я поднялся, отряхивая колени. – А теперь слушайте сюда.

Я повысил голос.

– Баня по-чёрному – это что? Это угар. Это копоть, которая в легких оседает похлеще табачища. Это вечный риск задохнуться, если заслонку рано закрыл. Сколько раз у нас братцев угоревших вытаскивали? Забыли?

Казаки неохотно кивнули. Было дело, вытаскивали.

– А теперь вспомните ночь штурма, – я жёстко ткнул пальцем в сторону былых куреней. – Как горело, видели? Один горшок с маслом – и всё, факел до небес. Баня по-чёрному – это открытый огонь внутри сруба. Искра на стену, сажа в щели вспыхнула – и нет у нас бани. А может, и половины острога, если ветер подует. Вы хотите сами себя спалить, когда турки не смогли?

Аргумент про пожар ударил сильнее кулака. Картинки огненного ада стояли у всех перед глазами слишком ярко.

– А по-белому, – продолжил я, меняя тон на более просветительский, – это совсем иное дело. Печь-каменка. Глухая. Из дикого камня, на глиняном растворе. Огонь внутри, камни греются, а дым – весь в трубу и на улицу. Внутри воздух чистый, жар ровный, мягкий. Паришься, дышишь полной грудью, не кашляешь. Глаза не режет. Выходишь – как заново родился, а не как копчёный лещ.

Я обвел взглядом присутствующих.

– Меньше угара – здоровее будете. Легкие чистые – бегать дольше сможете. А нам бегать придется, уж поверьте.

– Ты нас ещё бриться заново заставишь! – хмуро бросает Лавр, ковыряя землю носком сапога. – Ишь, чистоплюй нашелся. То руки мой, то дым ему мешает.

Он явно пытался нащупать поддержку у остальных, сыграть на старой доброй лени и привычке к грязи.

Но тут шевельнулась гора рядом со мной.

Бугай медленно повернул голову к Лавру. В отблесках костра его лицо выглядело жутко, зловеще, беспощадно. Жуткая «маска Майкла Майерса», скрывающая простую, но преданную душу.

– Заставит, – тихо, но так, что у многих мурашки по спине побежали, пророкотал он.

Бугай похрустел пальцами – звук был похож на треск ломающихся веток.

– И побреешься, Лавр. И помоешься. Потому что батя знает, что делает. Он нас из дерьма вытащил. А кто не согласен… – он сделал паузу, тяжелую, как могильная плита. – … тот может поспорить со мной. Прямо щас.

Лавр поперхнулся воздухом. Спорить с Бугаем – это как спорить с медведем о праве частной собственности на берлогу. Аргументы у медведя обычно весомее и ударнее. Казак отвел взгляд и уткнулся в свою миску.

– Правильно говорит старший, – вдруг раздался спокойный, уверенный голос с бревна.

Фон Визин.

Столичный ротмистр, сидевший до этого молча, выпрямился, морщась от боли в боку.

– В германских землях, да и в Европе вообще, давно так строят, где лес берегут и о здоровье пекутся, – сказал он, глядя на казаков. – Труба – это не роскошь, братцы, а дело разумное. Меньше угара – меньше больных. Меньше больных – больше бойцов в строю. А нам каждый клинок сейчас нужен.

Его слово легло на чашу весов с металлическим звоном. Одно дело – я, вечно со своими странными идеями. Другое – ротмистр, человек государев, с боевым опытом, с рассечёнными в бою бровями, который дрался с ними в одном строю. Ему верили.

– Ну, раз и немец говорит… – протянул Лавр примирительно. – Может, и правда дело…

– Камень где брать будем? – деловито спросил Ерофей. Кузнец моментально перестал ворчать и заговорил как мастер, по делу. – На печь-то булыжник нужен особый, чтоб не треснул от жара. Речной голыш не пойдет, стрелять начнет.

– Знаю, – кивнул я. – У ручья, выше по течению, выход песчаника есть. И валуны лежат серые, плотные. Вот их и наберем. А трубу класть будешь ты, Ерофей. С помощниками. Ты с огнем на «ты», тягу понимаешь.

Ерофей почесал черную от сажи бороду, в глазах мелькнул азарт умельца, которому подкинули интересную задачку.

– С кладки печной я не начинал, но принцип ясен, – пробормотал он. – Свод надо делать хитрый… Нарисуешь, как оно там внутри устроено?

– Нарисую, – пообещал я. – Прямо сейчас.

Бумаги у нас не было. Орловский имел в своих запасах писчие листы, но идти к нему на поклон не хотелось. Да и не нужен для этого пергамент.

Я взял обломок ветки, расчистил ногой пятачок утоптанной земли у костра.

– Смотрите.

Мужики подались вперёд, сгрудившись вокруг меня. Даже Лавр вытянул шею.

Я чертил уверенно, вспоминая схемы из дачных журналов и роликов про строительство бань, которые смотрел в прошлой жизни.

– Вот фундамент. Каменный, под углы. Вот сам сруб. А вот печь, – палочка скрипела по земле, выводя контуры. – Топка внизу. Над ней – свод, решётка из чугуна – если найдём, но если нет – камнем выложим арку. Сверху – камни для пара. Дверца здесь, чтобы поддавать. А дымоход – вот тут, сзади, уходит в стену и вверх. Трубу глиной обмажем в три слоя, чтоб искру не пустила.

– Хитро… – протянул Ерофей, вглядываясь в чертеж. – Это ж получается, огонь через камни проходит, греет их, а дым уходит… Тяга должна быть лютая.

– Будет, – заверил я. – Если трубу выше конька поднимем.

– А воду греть где? – прозвучал вопрос.

– Бак сбоку пристроим, или котёл водрузим прямо на камни, но с краю, – я дорисовал емкость. – От камней нагреется.

Я выпрямился, отбросив палку.

– Завтра с утра выделю первую бригаду на кирпичи, вторую – на фундамент бани, третью – со мной и Бугаем за камнем. Телегу возьмем. Вопросы есть?

Вопросов не было. Было понимание того, что завтра снова впрягаться. Но теперь в этом было что-то новое. Предвкушение. Мысль о том, что можно помыться по-человечески, не глотая дым, зацепила их сильнее, чем я ожидал. Комфорт – наркотик, к которому привыкаешь быстро, даже в XVII веке.

– По-белому… – хмыкнул Лавр, доедая кашу. – Ишь ты. Ну, давай попробуем. Авось и правда не баловство.

Я поймал взгляд фон Визина. Ротмистр устало улыбнулся мне одними уголками глаз и кивнул.

Мы строили не просто баню. Мы строили новую цивилизацию. По кирпичику. По камушку. И чёрт возьми, мне это нравилось.

* * *

Минуло небольшое время. Острог жил своей жизнью.

Вечер накрыл степь плотным занавесом, приглушая следы дневного ливня и суеты. Лужи во дворе ещё поблёскивали в свете костра, от земли тянуло мокрой глиной. Где-то вдалеке, у крайних костров, ещё слышались редкие голоса, бряканье котлов и ленивый перебрёх собак, но здесь, у моего маленького, почти догоревшего костра, царила тишина. Та самая особенная тишина, которая наступает, когда мир слишком устал, чтобы издавать звуки.

Я сидел на бревне, вытянув гудящие ноги к тлеющим углям. Спина привычно саднила под повязкой, напоминая о том, что я, мягко говоря, не железный человек, хотя сегодня и снова лепил кирпичи с усердием парового молота.

В руках я вертел небольшие, скрученные в трубочку куски бересты.

Для любого проходящего мимо казака это был бы просто мусор. Растопка. Или, на худой конец, заготовки под туесок, которую старший вертит в руках от скуки. Но для меня это был самый секретный документ во всей Российской империи образца XVII века. Мой личный «чёрный ящик». Мой архив. Мой якорь.

Я осторожно развернул один хрупкий, тёмно-жёлтый лист (а потом и другой, и третий…). Береста была тёплая от ладоней и податливая. Всё ещё эластичная, я хранил её правильно.

В неровном свете углей проступили кривые, нацарапанные писалом значки. Мелкие, сбитые в кучу, с тезисным изложением – привычка, которую я выработал еще в универе на лекциях. Русские буквы. Родные. Но странные, эмоционально чужеродные среди глины, уксуса и копоти этого места.

Я вчитывался в строки на разных кусочках, которые писал, находясь в разных состояниях: от панического ужаса первых дней до холодного расчёта последних суток.

«Жарко. Разгар весны? Начало лета? Попадание. Труп мародера (первый фраг). Антибиотики – 0. Шансы – 25%».

«Гигиена. Внедрение помывки рук. Бритьё. Сопротивление казаков – высокое. Прохор – обучаем, но туго. Хотя…»

«Григорий – местный опарыш. Любит быть битым, похоже».

«Локация: Волчья Балка. Результат операции: победа. Потери: убитых – 0, раненых – 7. Вывод: внедрение корпоративных стандартов и регулярный менеджмент работают даже в условиях раздробленности».

«Проект „Киборг“ – стадия минимально жизнеспособный продукт завершена успешно. Пациент реабилитирован, мотивация на пике. Получен лояльный юнит с уникальными ТТХ для ближнего боя».

«Белла. Ничё такая, видная девушка. Работящая, самостоятельная, по природе своей – не „тарелочница“, не „мужчина должен“, не „мужчина обязан взять на себя ответственность за меня, взрослую бабу“. Привлекает своей аурой и интеллектом».

«Орловский – присланный ИО атамана, „пижон с Патриков“. С ним всегда ухо востро».

Палец скользил ниже по тексту, сменяя берестяные обрывки.

«Ежи против коней врага. Расчет потребности: 500 шт. Металл. Кузнец Ерофей».

«Порох. Расход в диверсии – 60%. Риск оправдан. Эффективность подтверждена».

И самые свежие записи. Сделанные относительно недавно, когда руки ещё не тряслись от «сырцового марафона».

«Батя. Сотник Тихон погиб – как отец был… Степан тоже погиб. Белла ранена. Глубокий порез. Прохор зашил. Прогноз положительный (надеюсь). Турков разгромили, находясь в меньшинстве».

Я смотрел на эту черту, и буквы начинали расплываться перед глазами. Не от дыма.

Это писал Андрей. Визуально – Семён. Но Андрей.

Менеджер по продажам из Тюмени. Человек, который знал, что такое KPI, планы продаж, легко ориентировался в бытовой технике, соображал в трейдинге. Человек, который умел варить вкусный кофе в турке, любил залипать в YouTube на роликах про ковку мечей, исторические битвы и химические эксперименты, пытался подготовиться к ипотеке и… в чём-то хотел быть похожим на фиксера Рэя Донована, в исполнении Лива Шрайбера.

Андрей вел этот дневник. Он фиксировал факты, считал ресурсы, строил графики в голове. Он пытался структурировать хаос, применить свои организаторские навыки к реальности, где аргументом является не необходимость приобретения расширенной гарантии на микроволновку, а удар саблей в ключицу.

Он цеплялся за эти каракули, как утопающий за соломинку. Пока у него была эта береста, пока он мог написать «дедлайн», «демка», «неликвид» он чувствовал себя собой. Он доказывал себе, что не сошёл с ума. Что где-то там существуют асфальт, интернет и горячая вода из крана. Что он – цивилизованный человек, временно попавший в дикие обстоятельства.

Я поднял глаза от бересты и посмотрел в темноту. Туда, где на холме едва виднелись свежие, наспех срубленные кресты.

Андрей бы не смог.

Андрей, увидев кишки, вываливающиеся из живота человека, скорее всего, упал бы в обморок или убежал блевать в кусты (одно дело – смотреть сериал про Эда Гейна от Netflix на уютном диване дома, и совсем другое дело – жестокая реальность). Андрей не смог бы взять в руки чекан и проломить череп живому существу, глядя ему в глаза. Андрей никогда, ни за какие бонусы и оклады, не повел бы людей в бой с сотнями безжалостных янычар.

И уж точно Андрей не смог бы стоять на коленях в грязи, смешанной с кровью, держать умирающего старика на руках и чувствовать, как вместе с его жизнью из тебя уходит кусок собственной души.

Потому что Андрей не знал Тихона Петровича. Для Андрея это был бы просто NPC, персонаж исторического квеста. Один из тех NPC, при гибели которого другой NPC разве что воскликнет:

– More drama for your mama!

Но для того, кто сидел сейчас у костра, этот старик действительно был батей. Отцом. Учителем. Наставником. Тем, кто поверил в него, безродного и контуженного, и давал ему пернач власти.

Я снова посмотрел на бересту. На это слово: «Батя».

Внутри моей головы, уставшей, гудящей как пустой колокол после набата, происходил тихий, незаметный, но необратимый тектонический сдвиг. Плиты сознания сходились, сминая друг друга.

Я вдруг отчетливо понял: Андрей внутри меня умер.

Он не выжил в той мясорубке. Он определённо погиб где-то между первым ударом ятагана в ворота и последним вздохом сотника. Его просто затоптали. Его навыки, его знания, его память о будущем остались – как полезная база данных, как справочник, как чит-код. Но личность… Личность растворилась.

Скорлупа треснула, и из нее вылезло что-то другое. Кто-то другой.

Семён.

Заместитель сотника Семён. Человек с мозолистыми руками, который умеет делать саман из навоза, может зашить рану ниткой с иголкой и командовать убийцами. Человек, который любит цыганку-маркитантку не как экзотическое приключение, а как единственную женщину, способную понять его волчью тоску.

Я еще раз перечитал сухие строчки.

«Ежи… 500 шт».

За этими цифрами я больше не видел таблицу Excel. Я видел лица: Ерофея, чёрного от сажи; Бугая, гнущего железо; Ермака с древесными опилками по всей одежде; Захара с его крюком и яростью а-ля «Я знаю, что вы сделали прошлым летом». Я слышал звон молотов и хруст ломающихся лошадиных ног.

Это была больше не статистика. Это была моя жизнь. Моя единственная, настоящая, кровавая жизнь.

Андрею здесь больше делать нечего. Ему здесь страшно, холодно и больно. Он хочет домой, к микроволновке и мягкому дивану.

А Семёну… Семёну завтра поднимать стены из древнеегипетского кирпича. Семёну нужно проверить посты. Семёну нужно вы́ходить Беллу.

Рука дрогнула.

Уничтожить это – значит признать поражение. Да? Значит, захлопнуть дверь? Обрубить канат, связывающий меня с той, другой реальностью? Признать, что я больше никогда не заварю себе латте и не сяду за руль «Форда»?

Страшно. Чертовски страшно.

Но еще страшнее жить, разрываясь пополам. Быть призраком будущего в теле настоящего. Оглядываться назад, когда надо смотреть только вперед, на острие сабли.

– Прости, Андрей, – прошептал я едва слышно. Губы слушались плохо, они пересохли и потрескались. – Ты был хорошим парнем. Честным. Ты хорошо поработал. Спасибо тебе за всё.

Я вытянул обе руки над углями. Жар лизнул больно, словно язык тигра, но я не отдернул руки.

Береста, скрученная памятью дерева, «сопротивлялась».

– Но дальше… – я сжал пальцы крепче, чувствуя хрупкость материала, несмотря на эластичность. – Дальше Семён справится сам. Без тебя.

Я разжал пальцы.

Берестяные свитки упали на красные, дышащие жаром угли.

Секунду ничего не происходило. Они лежали, свернувшись, как маленькое, мертвое существо. А потом края почернели, свернулись еще туже, и язычок пламени, веселый и ярко-желтый, жадно лизнул уголки.

Огонь побежал по строчкам.

Я смотрел, не отрываясь, как исчезает мой XXI век. Как сгорают интерпретации событий сквозь призму Андрея. Как исчезают термины, непонятные никому в радиусе четырёхсот лет.

Пламя добралось и до слова «Батя». Оно не хотело гореть. Береста в этом месте была пропитана чем-то солёным – может, потом, может, слезой, которую я не заметил, когда писал. Но огонь был беспощаден. Он сожрал и это.

Остался только пепел. Легкий, невесомый серый пепел, который тут же подхватил поток горячего воздуха и унёс вверх, в черное небо, к равнодушным звездам.

Я сидел и смотрел на пустые угли.

И вдруг, странным, необъяснимым образом, я почувствовал… облегчение.

Словно с плеч упал тот самый невидимый мешок с камнями, который я таскал с первой секунды пробуждения в поле среди трупов. Мешок сомнений, мешок сравнений, мешок чужой, ненужной морали.

Внутри стало пусто и звонко. И в этой пустоте больше не было паники. Там была злая, холодная решимость.

Я глубоко вздохнул, втягивая носом запах дыма, степной полыни и подсыхающих кирпичей. Запах моего дома.

Спина стрельнула болью, когда я распрямился, но я даже не поморщился. Я расправил плечи, чувствуя, как хрустят позвонки.

Андрея больше нет.

Есть заместитель сотника Семён.

И у него завтра очень много дел, как и всегда.

* * *

Прошло чуть больше двух недель.

Две недели замешивать глину, таскать воду, ругаться с уставшими до чёртиков мужиками и смотреть, как из серого небытия поднимается что-то похожее на жильё…

Стены наших новых «коттеджей» из самана поднялись уже по пояс. Сохли они неравномерно, местами трескались, и я бегал между бригадами, как прораб на сдаче элитного ЖК, заставляя замазывать щели свежим раствором с навозом. Навоз, кстати, стал стратегическим ресурсом. Раньше его просто сгребали подальше, а теперь за каждую кучу шла тихая конкурентная борьба между подопечными десятками.

Острог постепенно преображался. Но это была пока ещё жизнь в реанимации. Степенная, осторожная. Раненые начали выползать из лазарета, щурясь на солнце. Кто на костылях, кто с пустой петлёй рукава, заправленной за пояс. Они сидели у стен, грели кости и смотрели на нас, работающих, с той особой ветеранской снисходительностью, которую ни с чем не спутаешь. Мол, стройте, стройте, салаги, мы своё уже отвоевали.

Но главное напряжение висело не в воздухе стройплощадки. Оно сгущалось вокруг двух центров силы. Атаманской избы, где всё ещё сидел Филипп Карлович Орловский (окружённый лавандовым амбре и своими рейтарами), и остального гарнизона.

Всем было очевидно: так дальше жить нельзя. Орловский был номинальной головой, но шея давно переломилась. Реальные вопросы – от «где взять зерна» до «кого поставить в ночной секрет» – решались у костра Максима Трофимовича или возле меня. Власть, как вода, утекла из дырявого ведра манерной бюрократии в русло суровой необходимости.

И прорыв плотины был неизбежен.

В то утро Максим Трофимович подошёл ко мне, когда я проверял кладку новой бани. Ерофей, ругаясь с камнем, пытался доработать свод печи, и я как раз объяснял ему принцип тяги на пальцах.

– Семён, – тихо позвал сотник.

Он выглядел уставшим, но крепким. Как старый дуб, который побило молнией, обожгло огнём, но корни всё ещё держат. Шрам на щеке потемнел, в бороде прибавилось седины.

– Да, Максим Трофимович?

– Карл Иванович был у меня. И Остап заходил.

Он помолчал, глядя, как Ерофей укладывает тесаный валун.

– Пора Круг собирать, Семён. Негоже так. Филипп Карлович, конечно, барин важный, но войско без головы – что всадник без коня. Поводья вроде есть, а скакать не на чем. Его слово больше не имеет веса ни для кого из наших в остроге, и заставить их подчиняться ряженому я не могу.

Я вытер руки о тряпку, висевшую на поясе.

– Думаете, пора? Орловский не обрадуется. Он всё ещё наказной атаман, бумагу имеет.

– Бумагу ветром унесёт, а людей кормить и защищать надо. Пусть спасибо скажет, что он и его платки всё ещё целы, – отрезал Максим. – Завтра спозаранку. На плацу. Сбор будет не парадный – по делу говорить станем.