Текст книги "Есаул (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Учту, – серьезно ответил я.

На самом деле, эти слухи мне были даже на руку. Пусть боятся. Страх – хорошая броня, получше кольчуги. Если каждый подворотенный грабитель будет думать, что я могу его взглядом в жабу превратить, глядишь, и целее буду.

Днем мы с Бугаем пошли в Кожевенный ряд. Десятник шел рядом, как приклеенный, зыркая по сторонам так свирепо, что прохожие шарахались на другую сторону улицы. Я шел спокойно, но раненую руку держал на перевязи под приоткрытым тулупом.

Елизавета была на месте. Стояла у прилавка, перебирая какие-то шкуры. Увидев нас, она замерла. Взгляд ее серых глаз скользнул по моему лицу, потом опустился ниже, к спрятанной руке, и снова вернулся к глазам. В нем читалась смесь интереса и настороженности. Так смотрят на дикого зверя, который внезапно зашел в дом: красиво, мощно, но черт его знает, что выкинет.

– Здравствуй, есаул, – сказала она. Голос ровный, но я уловил в нем новую нотку. Уважение? Опаску? – Слыхала я новости. Город гудит.

– И что же гудит город, Елизавета Дмитриевна? – спросил я, подходя ближе. – Что я хвост отрастил и огнем дышу?

– Почти, – ухмыльнулась она уголком рта. – Говорят, ты колдун. Заговоренный. Что ножи об тебя ломаются.

– Врут, – я поморщился. – Ножи – штука острая. Ломаются они только о дурные головы.

– А рука? – она кивнула на мою перевязь. – Тоже о голову сломалась?

– Царапина. Издержки московского торга, так сказать. В ходе переговоров.

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Будто взвешивала что-то на невидимых весах.

– Тебе так и мешают в приказах, Семён? – спросила она вдруг тихо, наклонившись через прилавок.

Я кивнул. Играть в героя перед ней не было смысла. Она умная баба, всё понимает.

– Мешают. Палки в колеса ставят. Но мы упрямые. Колеса смажем – и дальше поедем.

Между нами повисла тишина. Та самая, многозначительная, когда слова не нужны. Мы были по одну сторону баррикад. Ей нужна торговля, мне нужен порох. И обоим нам мешал один и тот же человек – Засекин.

– Кожа мне нужна в острог, много, – наконец молвил я. – На сапоги, на сбрую, на ножны, на ремни.

– Добро. Кожу я тебе подберу, – сказала она громче, возвращаясь к деловому тону. – На всех твоих казаков хватит. Цена будет… сходная.

– Благодарствую, Елизавета.

– И седло своё забери, заждалось оно тебя, справное уже. Попроси своего исполина, пусть поможет, а то рука твоя…

– Кстати, да, и за ним тоже зашёл!

– Слушай, есаул… Есть разговор. Не для ушей, – она стрельнула глазами в сторону своего приказчика, который грел уши неподалеку. – Приходи ко мне завтра. Пополудни. Дом мой на Ордынке, любой подскажет вдовий двор Елизаветы Строгановой. Нам есть что обсудить. Помимо кожи.

Я замер. Приглашение в дом? К вдове? В семнадцатом веке это почище, чем «поехали ко мне, чай попьем» в двадцать первом. Это шаг. Серьезный шаг.

– Приду, – ответил я, глядя ей прямо в глаза. – Если хозяйка зовет – грех отказываться.

– Буду ждать.

Мы распрощались. Я шел обратно, чувствуя спиной её взгляд.

– Ох, батя… – тихо прогудел Бугай с моим седлом руке, когда мы отошли подальше. – Смотри, не утони в этом омуте. Баба она видная, спору нет. Но вдовий двор – место такое… затягивает.

– Не каркай, – буркнул я. – Мне информация нужна. Связи. Она про Засекина больше знает, чем все дьяки вместе взятые.

– Ну-ну, – хмыкнул десятник. – Информация… Гляди, чтоб эта информация тебя в оборот не взяла.

Вечером я долго сидел у печи, у топки была открыта заслонка. Огонь плясал на поленьях, отбрасывая причудливые тени на стены. Рука ныла – рана затягивалась, чесалась.

Я достал амулет Беллы и сжал в руке. Он был теплым, почти горячим. Казалось, он пульсирует в такт моему сердцу.

Белла.

Я закрыл глаза и увидел её. Смуглое лицо, смеющиеся глаза, прядь волос, выбившаяся из косы. Вспомнил, как она смотрела на меня, когда я уезжал. С надеждой. С верой.

«Я вернусь, – мысленно повторил я, как мантру. – Я привезу порох. Я построю новый дом. Мы будем жить. Ты и я».

А Елизавета…

Я открыл глаза. Образ купчихи стоял перед внутренним взором не менее ярко. Холодная, статная, умная. В ней не было того огня, что у Беллы. В ней был лёд. Но лёд, под которым чувствовалась глубина.

– Это политика, Семён, – прошептал я себе под нос, сжимая сильнее костяной амулет в кулаке. – Чистая политика. Тебе нужен союзник.

Но где-то в глубине души, в том тёмном уголке, куда я старался не заглядывать, шевельнулось сомнение. Обманываю ли я себя? Не ищу ли я в этой встрече чего-то большего, чем просто разговоры о боярине Засекине?

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение.

Завтра будет день. Завтра будет битва. Интеллектуальная, словесная, но не менее опасная, чем схватка в подворотне. И мне нужно быть во всеоружии.

– Спать, – скомандовал я сам себе, убирая амулет к груди.

Глава 24

Прохожие не врали. Найти дом вдовы на Ордынке оказалось делом нехитрым, хоть табличек с номерами домов, адресами и навигации в этом веке еще не изобрели. Ориентиры давали простые: «Как увидишь каменные палаты с воротами резными, так и стучи».

И правда, мимо пройти было сложно. Среди деревянной, посеревшей от времени и копоти Москвы, дом Елизаветы выделялся белым лебедем в стае воробьев. Добротный камень, высокий подклет, крыльцо широкое – сразу видно, покойный супруг строил на века, денег не жалел. И сейчас, при вдове, хозяйство не захирело: двор выметен, снег убран в аккуратные сугробы вдоль забора, из трубы валит сытный дым.

Привратник, крепкий мужик с бородой, окинул нас с Бугаем подозрительным взглядом, но, услышав имя, молча отворил калитку. Видимо, хозяйка предупредила.

Бугая повели в людскую, а меня сопроводили в горницу. И вот тут я, признаться, немного опешил.

Ожидал увидеть купеческое «дорохо-богато»: пёстрые ковры на стенах, сундуки с коваными углами, расставленные напоказ, да иконы в полстены, чтоб золотом слепило. А попал словно в кабинет просвещенного дворянина.

Никакой аляповатости. Стены обиты светлой тканью, мебель темного дерева, изящная, не чета нашим грубым лавкам. В углу, конечно, иконостас, но оклады серебряные, тонкой работы, без лишнего пафоса.

А главное – книги.

На полке стоял ряд потрепанных переплетов. Книги! В семнадцатом веке это состояние. Одна такая может стоить как добрый конь, а то и два. Я скользнул взглядом по корешкам – латынь, вроде бы немецкий.

На столе горел массивный подсвечник с тремя свечами, освещая расстеленную карту. Настоящую, чертежную карту южных земель, а не лубочную картинку.

Но сюрпризы на этом не закончились.

Присмотревшись к полке над столом, я едва сдержал ухмылку. Хрустальный шар на бархатной подушечке. Колода пухлых, затертых карт с незнакомыми рубашками. Пучки каких-то сушеных трав, распространяющих терпкий, пряным аромат. Узорчатый мешочек, перевязанный красной нитью.

«Ну надо же, – пронеслось в голове. – И здесь они есть. Тарологи, нумерологи, психологини, потомственные ведуньи в пятом поколении. Только в моем бывшем времени они в Говнограме успешно курсы продавали по „дыханию маткой“ неокрепшим умам, а здесь за такое увлечение можно и на костёр угодить, если не повезёт».

Елизавета вошла неслышно, шурша дорогим летником – тёмным, с богатой вышивкой по вороту и рукавам. Волосы убраны под жемчужное очелье, на шее тот самый медальон.

– Проходи, есаул, – кивнула она на кресло у стола. – Осмотрелся уже? Небось, дивишься?

– Есть немного, Елизавета Дмитриевна, – ответил я, садясь. – Книги у вас серьёзные. Редкость.

– Муж любил читать. И меня приучил, – она села напротив, пододвинула ко мне кубок. – Отведай. Вино варёное, с пряностями. С мороза самое то.

Я сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, разливаясь по телу приятным теплом. Корица, гвоздика, мёд. Глинтвейн, по-современному говоря. Вкусный, зараза.

– Благодарствую. Так о чем говорить будем? О коже или о делах поважнее?

Она усмехнулась, крутя в руках свой кубок.

– Кожа никуда не денется. Ты вот, Семён, смотришь на меня и думаешь: «Баба в торговле – что курица в полете».

– Я так не думаю, – честно ответил я. – Я вижу хозяйку, у которой двор в порядке и приказчики по струнке ходят.

Елизавета вздохнула, глядя на пламя свечи. Лицо ее на мгновение потеряло ту жесткость, с которой она торговалась в рядах.

– Муж мой, Дмитрий, был… широкой души человеком. И дело знал, и семью любил. Только сгорел быстро. Лихорадка за три дня унесла. Осталась я одна. Родня налетела, как воронье: «Продай дело, Лиза, иди в монастырь или замуж выходи, не бабьего ума это – торговлей ворочать». Приказчики воровать начали, думали, вдова-дура ничего не заметит.

Она сделала глоток, глаза ее сверкнули сталью.

– А я заметила. Кого выгнала, кого в долговую яму посадила. Родню отвадила. Научилась и кожу выбирать, и с таможней ладить, и с возами по трактам ходить. Не от хорошей жизни, есаул. Но свое не отдала.

Я слушал и кивал. Не перебивал, не лез с советами «как лучше». Просто слушал. Людям иногда просто нужно, чтобы их услышали. По-настоящему. Не как «бабу», которая жалуется, а как… партнёра, который делится опытом кризисного управления.

И она это чувствовала. Рассказывала про логистику, про то, как сложно найти честных людей, про конкуренцию. Обычные проблемы бизнеса, что в двадцать первом веке, что в семнадцатом. Разница только в том, что здесь конкурент может не просто демпинговать, а кистень в подворотне применить.

– Ты ведь не просто так в Москве пороги обиваешь, – вдруг резко сменила она тему, глядя мне прямо в глаза. – Зачем тебе столько пороха, Семён? Воевать собрался?

– Жить собрался, Елизавета Дмитриевна, – ответил я просто, без пафоса про «защиту Отечества». – У меня там, на Дону, по списку, более двух сотен людей в остроге. И они все будут однажды снова. Ещё бабы, дети, старики есть на хуторах. А рядом турки, которые спят и видят, как нас вырезать. Осаду мы отбили, но это только начало. Следующий раз они продерутся к нам с пушками. Если у меня не будет чем ответить – нас сомнут. И тогда не будет ни острога, ни людей. Будет пепелище.

Я говорил сухими фактами. Цифры, риски, последствия.

Она смотрела на меня, и я видел, как меняется её взгляд со временем. Сначала там была настороженность – мол, очередной казак-разбойник. Потом интерес. А теперь – уважение. Переоценка ценностей. Она увидела во мне не рубаку, а стратега. Того, кто строит порядок и защиту, а не просто машет саблей. Это было ей близко. Это было на её языке.

Елизавета встала, подошла к карте, висевшей на стене, провела пальцем по извилистой линии Дона.

– Ты ведь знаешь, почему тебе так трудно в Москве. Почему дьяки нос воротят, а бумаги теряются.

– Потому что Засекин. Вот почему.

– Матвей Фомич, – кивнула она. – Он держит руку на горле всей южной торговли. Кожа, меха, соль, рыба – все, что идет через заставы, проходит через его людей. Он хозяин здесь, Семён. И он панически боится перемен.

Она повернулась ко мне, скрестив руки на груди.

– Казаки для него – не защитники. Вы для него – угроза. Неподвластная сила. Если вы усилитесь, если поставите пушки и возьмёте под контроль переправы, вы сможете диктовать условия. Вы сможете перехватить торговые пути. Или, что ещё хуже для него, затеять свою войну, из-за которой татары перекроют шляхи. Ему нужна тишина. Чтобы караваны шли, а пошлина текла ему в мошну.

Вот оно. Теперь картинка сложилась окончательно. Мой враг – не мифическое «боярство» и не глупость чиновников. Мой враг – конкретный бизнес-интерес конкретного олигарха. У него есть имя, есть мотив и есть уязвимость. Он боится потерять деньги.

– Глупый он человек, этот ваш Засекин, – сказал я задумчиво. – Жадность глаза застилает. Он думает, что если нас не кормить, мы будем смирными. А мы будем голодными и злыми. А голодный казак – это как раз угроза торговле.

– Он не глупый, – возразила Елизавета. – Он просто старый. Мыслит старыми мерками. Такие старики у власти всегда тянут назад, не дают делу расти. И он мне тоже поперёк горла стоит.

Она помолчала, словно решаясь, доверить ли мне что-то важное.

– Его люди давят на купцов, что мне товар поставляют. Перекупают товар, угрожают возчикам. Хотят меня с рынка выжить, подмять под себя. Думают, раз баба – значит, сломается. У нас с тобой общий враг, есаул.

Я медленно поднялся. Подошел к карте, встал рядом с ней. От нее пахло теми самыми травами и воском.

– Значит, у нас есть интерес, – сказал я. – Классический win-win.

– М? Что? – переспросила она, не поняв иноземного словечка, которое у меня вырвалось невзначай.

– Ааа… Да я говорю – взаимная выгода. Смотри, Елизавета Дмитриевна. Ты помогаешь мне здесь, в Москве. Связями, информацией, может, шепнёшь кому надо при дворе. А я, когда вернусь на Дон, обеспечу твоим обозам свободный проход. Охрану дам до самого выхода из земель Войска. Ни одна собака не тявкнет, ни один татарин не сунется. Твои товары пойдут быстрее и безопаснее, чем у Засекина.

Она посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах плясали огоньки свечей.

– Ты предлагаешь союз?

– Я предлагаю уговор. Ты – мой человек в Москве. Я – твой человек на юге. Мы оба хотим подвинуть Засекина. Вместе это сделать проще.

Елизавета улыбнулась. Не той дежурной улыбкой для покупателей, а хищно, азартно.

– Мне нравится твой ход мыслей, Семён. Дерзко.

– Жизнь такая.

Мы ударили по рукам. Ее ладонь была сухой, по-женски уверенно крепкой, но кожа – нежная, ухоженная. Не купеческая лапа, а рука женщины, которая знает себе цену.

Пора было уходить. Разговор затянулся, свечи уже оплыли, превратившись в бесформенные восковые кляксы.

Я задержался на пороге. Елизавета осталась стоять у стола, в полумраке. Свет падал ей на спину, и лицо оставалось в тени, только глаза блестели. Силуэт у нее был… ладный. Статный.

На секунду возникла пауза. Звенящая. Та самая, когда слова уже кончились, а уходить не хочется. Нас потянуло друг к другу. Я сделал полшага вперед, она чуть подалась навстречу. Воздух между нами наэлектризовался, стало жарко. Казалось, ещё мгновение – и произойдёт оглушительная вспышка сверхновой, после которой все эти «деловые договоренности» полетят к чертям собачьим.

Но…

Я вспомнил амулет на груди – он словно начал жечь кожу. Вспомнил Беллу.

И Елизавета, видимо, тоже что-то вспомнила. Или просто решила не переходить черту. Мы остановились.

– Ты необычный человек, Семён, – сказала она тихо. Голос дрогнул, но тут же выровнялся. – Будь осторожен. Москва – не степь, здесь в спину бьют чаще. Береги себя.

– И ты себя береги, Елизавета Дмитриевна. Надёжные люди нынче на вес золота.

Я кивнул, позвал Бугая, который сразу же выбежал ко мне из людской, громыхая по полу, и мы резко развернулись, вышли в морозную ночь.

Ветер ударил в лицо, выстужая жар из головы. Снег скрипел под сапогами. Мы шли к воротам. Я чувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Дурацкую, мальчишескую улыбку.

«Стоп, – скомандовал я себе, проводя ладонью по лицу, стирая эту эмоцию. – Отставить романтику. Это бизнес. Только бизнес. У тебя баба дома, Семён. А тут – союзник. Не путай тёплое с мягким».

– Ну, батя? – спросил он с ехидцей, заглядывая мне в лицо. – Долго ж ты кожу обсуждал. Я уж думал, вы там её сами выделывать начали. Или еще чем занялись.

– Кожа – дело серьезное, Бугай, – отрезал я, глядя на него. – Требует вдумчивого подхода и тщательного прощупывания… рынка.

– Ага, рынка, – хмыкнул десятник, но развивать тему не стал, видя мой настрой. – И как рынок? Согласный?

– Рынок, Бугай, наш. Пошли домой. Завтра будет трудный день.

Мы двинулись по темной улице, два силуэта в заснеженном городе. Теперь я знал, что у меня есть тыл. В дополнение к стольнику Голицыну, конечно. И есть план. Засекин, держись. Мы идем за тобой.

* * *

День суда.

Или, как это изящно назвали в канцелярии, «Разбор дела о снаряжении Тихоновского острога» (слушание то есть), настал быстрее, чем сходит синяк с физиономии.

В коридорах Разрядного приказа царила та особая, пронизывающая тишина, какая бывает перед казнью. Стены здесь впитали столько страха и подобострастия, что их можно было выжимать.

Я поправил кушак. Рука, всё ещё ноющая под повязкой, напоминала о том, что ставки в этой игре – не просто карьера, а жизнь. Моя и ещё целого острога людей за тысячу вёрст отсюда.

Дверь передо мной распахнулась. Подьячий, дежуривший у входа, кивнул сухо, приглашая войти.

Палата оказалась просторной, с низкими сводами, расписанными травяным узором. Воздух спёртый, пахнущий воском и старой бумагой. Посередине стоял длинный стол, крытый красным сукном.

За столом сидели пятеро чиновников в тёмных кафтанах и один представитель элиты.

Во главе комиссии – боярин Михаил Никитич Шереметев. Личность легендарная, курирующая Разряд. Он сидел неподвижно, как идол в языческом капище. Окладистая борода, высокий лоб, взгляд, устремлённый куда-то сквозь меня. Он был здесь не для того, чтобы спрашивать, а чтобы вынести мудрый вердикт. Или «мудрый».

По правую руку от него – Ларион Афанасьевич. Мой, так сказать, знакомец. Он протирал очки краем рукава и старательно не смотрел в мою сторону.

А вот двое по левую руку мне не понравились сразу. Лица гладкие, сытые, глаза бегающие, горящие, злые. Это были дьяки смежных столов, чьих имён я не знал, но нутром чуял – люди Засекина. Они уже держали вопросы наготове, словно кинжалы.

Пятым и шестым были писари, сидевшие поодаль от дьяков, готовые фиксировать каждое слово.

Я прошёл в центр, остановился в трёх шагах от стола. Снял шапку, поклонился в пояс – сначала боярину, потом всему собранию. Чётко, с достоинством, не слишком низко, чтобы не выглядеть холопом, но и не кивком, чтобы не сочли за дерзость.

Затем обратился к боярину, как и было положено по протоколу:

– Государев человек, есаул Донского войска Семён Прокофьевич, по вашему, боярин, вызову явился, – произнёс я. Голос звучал ровно, отражаясь от сводов.

Дааа… Отец у меня (у Семёна то есть) был Прокофий. И согласно нормам приказного делопроизводства я обязан был это озвучить, представляясь боярину.

Михаил Никитич чуть повёл бровью. Это был знак. Началось.

Я мгновенно переключил режим в: «как не лишиться головы и получить бюджет».

Я бегло оценил позы сидящих. Боярин откинулся назад, сцепив руки на животе – поза наблюдателя. Ларион сгорбился над бумагами – аналитик. Двое слева подались вперёд, опираясь локтями о стол – коршуны.

Техника зеркалирования. Старая добрая НЛП-штука, работающая безотказно хоть в офисе, хоть на боярском слушании.

Я чуть расправил плечи, подстраиваясь под боярина, но при этом слегка наклонил голову в сторону дьяков-агрессоров, показывая готовность к диалогу.

– Дело твоё, есаул, мы читали, – прогудел один из «засекинских», тот, что с бородавкой на носу. Голос у него был скрипучий, неприятный. – Пишешь складно. Про выгоды казны, про защиту рубежей. Только вот сомнение берёт. А с чего ты, казак, взял, что турок снова пойдёт? Может, то был набег шальной, и более они носа не кажут? А ты казну тратить велишь на страхи свои пустые?

Удар первый. Проверка на компетентность.

Если я сейчас начну мямлить «ну, мне так кажется» или «сердцем чую» – меня размажут. Им нужны факты, а не казачьи байки.

Я посмотрел на дьяка открыто, чуть скопировав его наклон головы и положение рук.

– Не мои это страхи, дьяк, и не досужие домыслы. Донесения сии составлены по словам пластуна нашего Никифора, что полвека в степи живёт и каждый шорох знает. А ещё – по словам языка турецкого, что мы в остроге допрашивали перед осадой. Тот на дыбе показал: капудан-паша серчает крепко. Негоже, говорит, Великой Порте терпеть укусы «казачьих блох». Приказ дан – смести нас. И раз не вышло с первого удара – придут снова, пока гнев и силы есть. Ротмистр рейтарского строя Карл Иванович фон Визин сам под стенами нашими стоял, сражался, ярость турецкую на себе испытал и угрозу оценил как неизбежную.

Упоминание фон Визина сработало как щит. Спорить со мной – одно, а ставить под сомнение слова государева офицера-иноземца – совсем другое. Дьяк с бородавкой поджал губы. Хотел что-то сказать – каверзное, судя по выражению лица. Но промолчал.

Тут же вступил второй, не менее желчный.

– Слово ротмистра весомо, спору нет, – ехидно заметил он, листая какие-то бумаги. – Только вот слух прошёл, есаул, что ты во время прошлой стычки турецкого агу отпустил восвояси. Вместо того чтобы пленить и в Москву для допроса доставить, как порядок велит. Не измена ли это? Или сговор с басурманами?

В палате повисла тишина. Писари замерли, перья зависли над бумагой. Это был уже не вопрос о порохе. Это было обвинение в государственной измене. За такое голову рубят на Лобном месте.

Обстановка накалилась до предела…