Текст книги "Есаул (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Нет, не так. Скучно. Канцелярщина. Надо сразу бить в цель.

«О выгодах казны государевой и защите торговых путей южных…»

Хммм… Во. Уже теплее.

Я писал не как проситель, а как партнёр.

«Ныне торговля с Крымом и землями турецкими под угрозой не от казачьей вольницы, а от слабости рубежей. Татарин, видя острог слабый, без пушек и пороха стоящий, не торговать пойдёт, а грабить хутора. Ибо соблазн велик безнаказанностью…»

Я рисовал картину апокалипсиса. Жуткого экономического апокалипсиса.

«Если Тихоновский падёт, откроется брешь в тридцать вёрст. Через сию брешь орда пройдёт не замечена, и перережет шляхи торговые. Караваны с шёлком и рыбой будут разграблены, купцы побиты, товар в Крым увезён бесплатно. Казна потеряет пошлины, бояре – прибыток. Сильный же острог – суть замок на амбаре с добром. Мы не войны ищем, а стражи. При пушках и порохе татарин сунуться побоится, и пойдёт караван мирно, зная, что под защитой государевой руки находится…»

Это была «перевёрнутая воронка». Я начинал не с того, что нужно мне (порох), а с того, что нужно им (деньги и безопасность их денег). Я показывал, что расходы на наш гарнизон – это не траты, а страховой взнос. Мизерный процент от стоимости тех товаров, которые мы прикроем.

Я писал про цифры. Я, конечно, врал… то есть, «прогнозировал», прикидывая на глаз объёмы пошлин, о которых слышал в кабаках. Но звучало убедительно. При этом стараясь сохранять некую умеренность в конструкциях фраз, чтобы не вызвать у адресата вопрос о «подозрительно глубоких познаниях простого казака».

– Что ты там строчишь, батя? – Бугай с любопытством заглядывал через плечо. – Буквы какие-то кривые.

– Это не буквы, Бугай. Это крючки. Мы на них сейчас дьяка ловить будем. Как сома.

– А может, просто дать ему в рыло? – с надеждой предложил гигант. – Один раз, но качественно. Зубы вылетят – ум влетит. Сразу всё подпишет.

Я рассмеялся. Искренне, впервые за эти дни. Смех вышел лающим, нервным, но он разрядил обстановку.

– Эх, Бугай… Я бы с радостью. Честно. Я бы ему с таким наслаждением прописал удары в челюсть, что он бы летел до самой Тулы. Но не выйдет. В рыло дашь – посадят. А бумагу напишешь – наградят. Вот такова она, мудрость цивилизации.

Я закончил писать, посыпал лист песком, чтобы чернила высохли. Перечитал.

Звучало… как бы современно. Слишком логично для семнадцатого века? Возможно. Но логика – она во все времена одна. Деньги любят тишину и охрану.

– Завтра понесу, – сказал я, сворачивая свиток. – Акакий сказал – три дня. Значит, надо успеть вложить эту мысль в голову Лариона до того, как Засекин снова начнёт ему мозги пудрить.

Глава 22

Ночь опустилась на Москву глухая, беззвёздная.

Я лежал на своём спальном месте, глядя в темноту, и слушал, как воет ветер в трубе.

В голове, как навязчивая мелодия, крутилось имя. Елизавета.

Она знала. Она предупредила.

Чёрт возьми, она была на шаг впереди меня. Я тут мнил себя великим комбинатором из будущего, а местная «бизнес-леди» просчитала расклад быстрее. Что это? Восхищение ею?..

Да, логично. Ей выгодно. Ей нужен сильный острог. Она возит кожу, возит товары. Если мы прикроем пути, её обозы будут ходить безопаснее. Или… она в конечном итоге хочет подмять торговлю под себя, подвинув Засекина? Хммм… Ну и ну. А вот это уже интересно. Война олигархов?

Моя рука сама потянулась к груди. Пальцы нащупали гладкую, тёплую кость. Амулет. Подарок Беллы.

Он всегда был здесь. У сердца. Не в мешке, не в кармане. На теле.

Я закрыл глаза и попытался вызвать образ Беллы. Чёрные, как смоль, волосы. Горячие руки. Запах степной полыни и дыма. Её заразительный смех.

Но странное дело. Рядом с этим родным, тёплым образом вдруг снова всплыло другое лицо. Прохладное. Бледное. Умные серые глаза, которые смотрят на тебя как рентген. Тонкие губы, тронутые ироничной усмешкой.

Елизавета.

Я дёрнулся, словно меня ударило током.

Совесть кольнула острой иглой прямо в жепу.

– Ты чего, Семён? – прошептал я в темноту. – Охренел? У тебя баба дома. Невеста, считай. А ты тут на московских купчих заглядываешься?

«Это просто деловой интерес», – тут же подсунул услужливый мозг оправдание. – «Тебе нужен информатор. Тебе нужны связи. Елизавета – это ресурс. Ничего личного. Только бизнес».

Ага. Конечно. Бизнес…

А почему тогда ты помнишь, как пахли её духи? Что-то терпкое, с ноткой сандала. Не по-московски. И этот медальон…

– Спи давай, стратег хренов, – проворчал я сам себе, поворачиваясь на другой бок, грудью вниз в пол-оборота. Амулет впился в рёбра, будто укоризненно напоминая о хозяйке.

Я решил твёрдо: отношения с Елизаветой будут сугубо деловые. Партнёрские. Я ей – защиту интересов на юге, она мне – информацию и входы в нужные кабинеты в Москве. Бартер. Баш на баш.

И чтобы закрепить это решение, я начал в уме составлять план следующей встречи. Повод нужен железный. Не «просто зашёл поболтать», а по делу. Мне ещё, кстати, седло своё у неё нужно забрать.

Хммм… Кожа. Точно. Острогу нужна кожа. Много. На сапоги, на сбрую, на ремни, на ножны.

Вскоре снова пойду к ней, как будет время посвободнее. Закажу оптовую партию. Обсудим цены, сроки, логистику. Всё чинно, благородно. По-купечески.

Но где-то в глубине души, там, где даже Семён-прагматик боялся копаться, сидел маленький чертёнок и ехидно хихикал. Потому что он знал: самые крепкие деловые союзы часто держатся не только на сургуче и подписях.

* * *

Ранее утро выдалось таким, что даже волки в лесу, наверное, предпочитали сидеть в норах и играть в карты на щелбаны. Мороз стоял трескучий, воздух звенел, а снег под ногами скрипел так жалобно, будто ему самому было больно. Но нам с Бугаем мёрзнуть было некогда. Каждый день этой московской грызни с чиновниками и влияельными торгашами приближал нас к ответу на один простой вопрос: вернёмся ли мы в острог с запасами или будем «доедать хрен без соли», не имея возможности защитить ни себя, ни хутора. Но упор был, безусловно, на первое.

Мы снова стояли перед дверями кабинета Лариона Афанасьевича. На этот раз толпы перед крыльцом и в коридорах поубавилось – видимо, мороз выкосил ряды просителей эффективнее любой чумы.

Внутри палаты было жарко натоплено. Ларион Афанасьевич сидел на своём месте, он был не один. В углу, за маленьким столиком, скрипел пером какой-то незнакомый подьячий – толстячок, невысокий, судя по его размерам в сидячем положении, чем-то похожий на Шалтая-Болтая. Он не поднял головы, когда мы вошли, но ухо его явно дёрнулось в нашу сторону.

– А, есаул, – дьяк поднял на меня взгляд поверх очков. Голос его звучал устало, без прежнего раздражения, но и без радости. – Ну что там у тебя?

Я молча положил перед ним свиток. Ларион Афанасьевич развернул его, чуть прищурился и начал читать. Вдумчиво, без спешки – водил пальцем по строкам, иногда возвращался назад.

Я тем временем огляделся, рассматривая детали. Подьячий в углу написывал, не поднимая головы, с умным видом. На столе дьяка громоздились свитки, грамоты, какие-то счётные листы – рабочий беспорядок человека, у которого дел больше, чем времени. И эти его толстые восковые свечи в большом шандале.

Окно… То, что было ближе всего ко мне.

Окно, затянутое слюдой (как и все), пропускало мутный зимний утренний свет. Слюда была старая, с желтоватыми разводами – такая, что не поймёшь, то ли грязная, то ли просто время своё взяло. В углу рамы темнела трещина, кое-как заткнутая паклей. Видно, заткнули давно и с тех пор не вспоминали.

Погодите. Что там? Ааа… Там же, в этом углу, жил паук.

Небольшой такой. Деловитый, важный – как и все в Кремле. В жирной паутине его билось что-то мелкое – таракан, судя по всему. Он ещё дёргался, ещё надеялся на что-то, а паук уже неторопливо ходил вокруг, обматывал, никуда не спешил. Зачем спешить, когда всё и так понятно.

Я залип.

Ну беги же, ну… Борись… Хотя куда ты побежишь.

«Беги, сука, беги!» – всплыло откуда-то из самого дна памяти, с характерной интонацией. Хммм… Откуда это? А, ну да, точно. Легендарное «Очень страшное кино». Я даже почти улыбнулся – вот ведь, казалось бы, стою в семнадцатом веке, жду пока дьяк дочитает мою грамоту, а мозг всё равно достаёт какую-то нелепицу из закромов прошлого будущего. Интересно, шестую часть они вообще собираются снимать? Или так и бросили на пятой? Да уж… Я бы, честно говоря, с куда большим удовольствием сидел сейчас в тёмном зале кинотеатра IMAX с попкорном и ржал до колик от приключений Синди, чем обивал пороги московских приказов из-за пороха…

Наконец Ларион Афанасьевич закончил и отложил свиток.

– Прочитал, служивый. Складно пишешь.

Он положил ладонь на мой свиток, который лежал перед ним.

– Только вот что я тебе скажу, Семён. Бумага твоя – это хорошо. Выгода казны, защита торговли – всё верно. Но указ есть указ. Порох – припас боевой, подотчётный.

Я набрал в грудь спёртый воздух кабинета. Сейчас или никогда.

– Ларион Афанасьевич, – начал я, стараясь говорить спокойно, но весомо. – Дозвольте слово молвить. Не как просителю, а как человеку, болеющему за государево дело.

Дьяк кивнул, разрешая. Подьячий в углу перестал скрипеть пером и замер.

– Верно ли я понимаю, Ларион Афанасьевич, что рубежи наши южные должны быть крепки, дабы супостат не повадился на Русь ходить? – спросил я, глядя ему прямо в глаза.

– Верно, – буркнул дьяк. – Для того остроги и ставят.

– А верно ли, что острог без пороха и свинца – это не крепость, а так, забор деревянный, который любой татарин с факелом спалит за час?

Ларион Афанасьевич поморщился, покрутил в пальцах перо.

– Верно. Без огненного боя нынче не повоюешь.

– И верно ли, – я сделал шаг вперёд, чуть понизив голос, – что если Тихоновский падёт, то казна потеряет куда больше на восстановлении разорённых деревень и выкупе полоняников, нежели потратит сейчас на пару бочек зелья?

Дьяк вздохнул. Он был тёртый калач, этот Ларион. Он видел мою игру. Видел, как я загоняю его в угол его же собственной логикой. Эти «да» были для него как ступеньки, по которым он спускался в подвал неизбежного решения. Ответить «нет» значило признать себя дураком или вредителем.

– Разумно говоришь, есаул, – прокряхтел он, наконец. – Доводы твои крепкие, как дуб.

Он снял очки, дыхнул на них и протёр полой кафтана.

– Только вот какая закавыка. Порох из казённых запасов отпускать – на то указ особый надобен. Боярский. Я тут человек маленький, хоть и при должности. Моё дело – роспись составить, а подпись ставить – боярину.

Я почувствовал, как внутри всё обрывается. Опять стена. Опять «боярин». Засекин, будь он неладен, нашёптывает кому надо, чтобы эту подпись не ставили.

Но я не для того мёрз в степи и кормил клопов в постоялых дворах, чтобы сейчас сдаться.

– Ларион Афанасьевич, – сказал я, меняя тон. Теперь я говорил не как воин, а как купец на ярмарке. – А что, если мы не будем просить всё и сразу?

Дьяк насторожился. В его глазах мелькнул интерес.

– Это как же?

– Зелье огненное – товар дорогой, казенный, понимаю. Но у нас в остроге тоже кое-какая мошна имеется. Мы люди не гордые. Что, если мы часть пороха… скажем, половину от просимого… купим за свой счёт? А вы нам выделите вторую половину? И свинца с селитрой в придачу, как вспоможение? С пушками и ядрами позже разберёмся.

Я видел, как в голове дьяка защёлкали счёты. Он привык к наглым казакам, которые требуют: «Дай, царь-батюшка, нам всё должны!». А тут стоит перед ним есаул и предлагает сделку. Разделить расходы. Сэкономить казну.

Это был ход конём. Я знал, что денег у нас – кот наплакал. На половину пороха точно не хватит. Но у меня был план «Б». Торжище. Ярмарка в Тихоновском. Если привезти хоть что-то для начала, мы раскрутимся. Главное – получить бумагу.

– Половину пороха, говоришь… – протянул Ларион Афанасьевич, побарабанив пальцами по столу. – И свинца…

– И селитры, – уверенно добавил я с гордо поднятой головой.

Он посмотрел на меня уже без той казённой тоски. Во взгляде появилось уважение. Как к равному игроку.

– Хитёр ты, есаул. Ох, хитёр. Но дело предлагаешь. Если так повернуть, то и боярину легче подписать будет. Экономия казны – это резон весомый.

Он макнул перо в чернильницу.

– Добро. Пиши, Феофан, – бросил он подьячему в углу. – Выписку на малый наряд. Зелья – сорок пудов из казны, остальное – своим коштом. Свинца – тридцать пудов. Селитры – двадцать пять.

Подьячий заскрипел пером с удвоенной скоростью.

– Я бумагу подготовлю, – сказал дьяк, возвращаясь ко мне. – Подам боярину на подпись сегодня же, к вечерне.

– Благодарствую, Ларион Афанасьевич, – я поклонился искренне. – Вы настоящий государственный муж. Мудро судите.

– Иди уже, – буркнул он, но я заметил, как дрогнули уголки его губ в усмешке. – Не сглазь. Боярин ещё не подписал.

Мы вышли из приказа. Морозный воздух показался мне сладким, как мёд.

– Ну, что, батя? – Бугай, который всё это время стоял у двери, изображая немую угрозу, выдохнул облако пара. – Взяли?

– Зацепили, Бугай. Крепко зацепили.

Лёд тронулся. Мы не получили золотые горы, но мы вырвали кусок. Тридцать пудов свинца – это много пуль. Небогато на наше количество людей, но как примерная половина нормы – неплохо. Сорок пудов пороха – это запас на несколько месяцев умеренных боевых действий в остроге и за его пределами. Не жирно, но воевать можно. Плюс селитра – двадцать пять пудов сырья для самодельного пороха. А остальное… остальное добудем. Надо только ещё разобраться, что делать с пушками и ядрами.

Но расслабляться было рано. Бумага без подписи боярина – это просто тряпка для вытирания зада. И я знал, что Засекин не дремлет. Как только он узнает о решении дьяка, он попытается перехватить инициативу.

Нужно было действовать на опережение.

– Бугай, – сказал я, оглядываясь по сторонам. – Ноги в руки и бегом к Голицыну.

– Опять? – удивился десятник.

– Опять. Передашь ему записку. Слово в слово, как я скажу, запоминай. Писать тут не на чем, да и некогда. Скажешь так, без чинов, но с почтением: «Лёд тронулся. Дьяк бумагу готовит на малый наряд. Сегодня к вечеру понесёт на подпись. Засекин может помешать. Нужна ваша сильная рука, чтобы перо боярина не дрогнуло».

Бугай наморщил лоб, шевеля губами, повторяя.

– Лёд тронулся… Дьяк готовит… Засекин помешает… Понял, батя.

– Беги. И смотри, чтоб никто тебя не перехватил.

Гигант кивнул и рванул с места так, что снег полетел из-под сапог. Я смотрел ему вслед и молился всем богам, которых знал, и старым, и новым.

* * *

Вечером я сидел во флигеле, уставившись в раскрытую пасть печи. Заслонка была отодвинута, я видел, как пламя жадно облизывало поленья, то вспыхивая ярче, то оседая в густые красные угли. Время тянулось вязко, будто густой дёготь. Минуты расползались, не складываясь в часы. Я невольно вслушивался в каждый звук: хруст под окнами, скрип ставни, далёкий лай. Любой шорох заставлял вздрагивать и вскидывать голову.

Подпишет? Не подпишет? От короткого движения пера одного человека зависело слишком многое. Я снова и снова прокручивал разговор с дьяком, вспоминая каждое слово и паузу, пытаясь понять, где надавил убедительно, а где уступил лишнего. Огонь потрескивал, и вместе с ним трещало моё терпение.

Ответ пришёл утром следующего дня. Снова гонец от Голицына, на этот раз пеший, неприметный. Он пришёл к нам на территорию и сунул мне в руку сложенный клочок бумаги, а затем растворился так же внезапно, как и появился.

Я развернул записку. Почерк был знакомый, размашистый, властный.

«Принято к сведению. Продолжай. О Засекине позабочусь. Боярин подпишет».

Я выдохнул так, что пламя свечи на столе заметалось.

– Бугай! – крикнул я. – Тащи сбитень! И сала побольше!

– Чего, батя? Празднуем? – высунулся он из другой комнаты.

– Не празднуем. Готовимся. Жернова завертелись, друг мой. Теперь главное – не попасть под них самим.

Я сел на лавку, сжимая записку в кулаке. Сработало. Мой план, моя наглость, «перевёрнутая воронка», помощь Голицына – всё сработало. Мы пробили брешь в стене.

Судьба благоволит только смелым.

Я достал из-за пазухи амулет Беллы. Кость нагрелась от тела.

– Скоро, родная, – прошептал я. – Скоро.

Но где-то внутри, под радостью победы, шевельнулся холодный червячок тревоги. Засекин. Такие люди просто так не отступают. – Я наступил ему на хвост, и он наверняка укусит. Вопрос только – когда и куда.

* * *

Возвращался я из Разрядного приказа один.

Бугай с утра расчихался так, что штукатурка с нашей печи посыпалась. Лежал красный, потный, сопли бахромой. Я, конечно, поглумился над ним знатно – мол, турок пережил, татар пережил, а московский сквозняк тебя, медведя, свалил. Но брать его с собой не рискнул. Не хватало еще, чтобы он перед Ларионом Афанасьевичем чихнул. Дьяк человек брезгливый, решит, что мы чумные, и вместо пороха выпишет нам путевку в карантинный барак.

В общем, оставил я десятника лечиться – сбитень с имбирём, мёд, травяной отвар и растирание салом с чесноком. А сам пошёл после обеда. Дело было ерундовое – занести очередную справку подьячему, разобраться с подписями, бюрократическая рутина, чтоб ей пусто было.

Освободился затемно. Зимний день в Москве короткий, как заячий хвост. Пока то да сё, пока выслушал очередные лекции о порядках в делопроизводстве приказа, небо уже посерело и налилось свинцом. Сумерки накатили густые, мрачные.

Я спешил. Мороз крепчал, щипал за щеки, пробирался под тулуп. Решил срезать путь. Свернул в какой-то переулок. Место здесь глухое, закоулки кривые, заборы высокие. Снег под сапогами скрипел так громко, что казалось, этот хруст слышно на другом конце города.

И только когда я прошел половину пути, чуйка, моя старая добрая степная паранойя, вдруг дала пинка под ребра.

Тихо. Слишком тихо.

Ни собак, ни случайных прохожих. Только ветер гоняет поземку.

Я замедлил шаг. Остановился. Оглянулся.

И понял одну простую вещь: я – идиот.

Оставил спину открытой. Пошел один, без прикрытия, в незнакомом лабиринте, имея врагом влиятельного боярина. Расслабился, решил, что я в цивилизованном городе, а не в Диком Поле. Ага, как же.

Они вышли из-за угла так, будто ждали именно меня. Трое. Такие, что обычно говорят: «Позвонить есть? А если найду?»

Не стрельцы в кафтанах, не казаки при саблях. Городская рвань. Разбойничий сброд. Одеты неброско, в серые зипуны, лица по самые глаза замотаны тряпицами. Но двигались они не как пьянь подзаборная. Двигались слаженно, перекрывая мне путь. У одного в руке нож блеснул тускло, у другого – дубина узловатая, третий, что по центру, руки в рукава спрятал, но стойка у него была напряженная, пружинистая.

– Заблудился, мил человек? – прохрипел тот, что с дубиной.

Глава 23

Я молчал. Оценивал обстановку.

Переулок узкий, сзади забор, рядом какая-то небольшая стройка сооружения, доски навалены, мешки. Впереди – трое с явным намерением сделать из меня отбивную. Расклад хреновый.

Но, с другой стороны, луна висела над крышами внушительная, круглая, полная – и снег под ней светился так, что тени были чёткие, как углём прочерченные. Это было плюсом – неплохая видимость

Сабля на поясе давила на бедро. Рука дернулась к рукояти, но я ее одернул. Нельзя. Вытащу клинок – порежу их в капусту. А трупы в Москве – это Разбойный приказ. Меня схватят, и никто разбираться не станет, кто первый начал. Пыточная, дыба, Сибирь. И прощай порох для острога. Засекин только этого и ждет.

Значит, работать надо чисто. Без смертоубийства. Но жестко.

Я медленно расстегнул пуговицы на тулупе. Вроде как от страха жарко стало.

– Ребят, – сказал я миролюбиво. – Денег нет. Сами видите, пешком иду.

– А нам серебро твое без надобности. Нам ты сам нужен, – отозвался центральный. Голос глухой, спокойный.

Понятно. Заказ.

Времени на раздумья не осталось.

Тот, что с ножом, дернулся и подбежал первым. Резко, без замаха, пытаясь ткнуть меня в живот.

Я не стал бегать.

Рывок.

Я скинул тулуп с плеч, но не бросил его, а схватил левой рукой за ворот, крутанул перед собой, как плащ тореадора. Плотная овчина, потяжелевшая от влаги и мороза, сработала как сеть. Нож увяз в шерсти, рука нападающего запуталась в рукаве.

Я рванул тулуп на себя и вбок. Парень потерял равновесие, споткнулся и полетел вперед, увлекаемый инерцией на скользкой поверхности. Я добавил ему пинка под зад для ускорения. Он с глухим стуком и хрустом впечатался лицом в доски забора и обмяк, даже не мяукнув. Отключился. Ну или… шею свернул. Надеюсь, что нет.

Минус один.

Второй. Здоровяк с дубиной.

Он зарычал и обрушил свою палицу мне на голову. Удар был такой силы, что если бы попал – мозги бы пришлось собирать в радиусе трех метров.

Я нырнул под замах. Воздух свистнул над ухом.

Правая рука уже нащупала спасение. На строительных лесах торчала длинная, тонкая жердь – березовая, крепкая. Я выхватил ее, перехватил поудобнее, как копье.

Здоровяк разворачивался для второго удара. Медленно. Слишком медленно для того, кто привык драться с пьяными купцами.

Я с разворота вогнал торец жерди ему в пах. Снизу вверх. От всей души. С виртуозностью Джета Ли.

Звук получился мерзкий. Будто мокрый мешок об пол шмякнули.

Исполин выронил дубину, глаза у него полезли на лоб, выкатываясь из орбит. Он схватился за причинное место обеими руками, открыл рот, чтобы заорать, но воздуха хватило только на сиплый, булькающий хрип. И он сложился пополам, утыкаясь носом в снег.

Минус два (почти).

Остался третий.

Он не бросился на меня, как его олухи. Он отступил на шаг, вытащил из рукава длинный, узкий нож – «щучку». Взгляд у него был холодный, оценивающий. Опытный зверюга.

– Шустрый, – процедил он сквозь тряпку.

Он начал смещаться влево, отрезая мне путь к отходу. Я пятился, держа жердь перед собой двумя руками. Он искал брешь. Ждал, пока я ошибусь.

Я краем глаза заметил на лесах мешок. Полуоткрытый. Из него просыпалось что-то белое. Хммм…

Известь? Да. Негашеная известь. Строители бросили.

Третий сделал ложный выпад, проверяя реакцию. Я отмахнулся палкой. Он ухмыльнулся под маской. Понял, что я боюсь подпустить его на длину клинка.

В этот момент второй, тот, с отбитым хозяйством, начал шевелиться в снегу, пытаясь встать на четвереньки. Мешал под ногами.

Я сделал вид, что споткнулся. Опустил жердь.

Третий клюнул. Рванулся вперед, метя ножом мне в шею.

Я упал на колено, перекатился. Схватил увесистую горсть белого порошка из рассыпанной кучи. И метнул ему в лицо.

Это был грязный прием. Подлый. Неблагородный.

Плевать.

Белое облако накрыло его. Он взвыл, схватился руками за лицо. Известь попала в глаза, в рот, под тряпку. Жгло, наверное, адски.

Он начал слепо махать ножом перед собой, разрезая воздух.

Я поднялся, перехватил свою жердь.

Шаг вперед. Удар по запястью.

Хруст кости прозвучал сухо, как ломающаяся ветка. Нож вылетел из его руки и исчез в сугробе.

Он согнулся, ухватив сломанную руку, но не упал. Крепкий гад.

Я сделал еще один выпад – ложный, в лицо. Он дернулся назад, открываясь. И я ударил его коленом в бедро. «Отсушка». Ногу парализовало мгновенно.

Он упал на одно колено. Я тут же оказался сбоку, перехватил, уронил, прижал его шею жердью к земле. Надавил.

Глаза у него дико слезились, лицо покраснело от извести, но страха в них не было. Только злоба.

– Кто? – спросил я тихо.

– Иди ты к лешему… – прохрипел он.

Я надавил сильнее. Кадык хрустнул под деревом.

– Кто послал? Имя.

Он закашлялся, сплевывая на снег розоватую пену.

– Не знаю… – выдавил он. – Человек был… Не назвался… Серебро дал… Сказал, казака найти донского, есаула… Поучить уму-разуму…

Врёт? Нет, похоже, не врёт. Посредник. Классика. Засекин (а я не сомневался, что это его деньги) лично руки марать не стал бы. Нанял кого-то, тот нанял этих ухарей. Концы в воду.

Я отпустил жердь.

Он перекатился в сторону, хватая ртом воздух, пытаясь промыть глаза и лицо снегом… И даже горло – опустив тряпицу и жадно проглатывая белоснежный «пух».

Второй, тот, что получил по яйцам, уже отполз в сторону и скулил. Первый, контуженый забором, только начал шевелиться, пытаясь понять, в каком он мире.

– Валите отсюда, – сказал я устало. – Пока я не передумал и саблю не достал.

Третий поднял на меня мутный взгляд. Потом кивнул своим. Тот, что с ножом, кое-как поднялся, пошатываясь. Подхватил под мышки стонущего здоровяка. Главарь, придерживая сломанную руку, поднялся сам.

Они уходили в темноту переулка, хромая, охая, оставляя на снегу следы поражения. Жалкое зрелище. Но и опасное. Они запомнят.

Я остался один.

Кураж начал отпускать, и меня затрясло. Ноги стали ватными.

Я опустил взгляд на левую руку. Рукав рубахи намок и потемнел. Кровь капала на снег, расцветая яркими маками.

Зацепил всё-таки, гад. В пылу драки я даже не почувствовал, как нож третьего прошёлся по предплечью.

Я прислонился к забору, перевёл дух. Вытащил из-за голенища нож. Отрезал кусок подола от нижней рубахи – благо, ткань там тонкая, льняная. Зубами и одной рукой затянул узел на предплечье. Рана неглубокая, кость не задета, но крови много.

Больно. Холодно. И противно.

Вот она, большая политика. Добро пожаловать, есаул Семён, в высшее общество. Думал, здесь все решается чернилами и печатями? Щас. Здесь методы те же, что и у нас в степи, только декорации дороже.

* * *

Вернувшись во двор усадьбы, я сразу заметил, что света в окнах нашего флигеля нет. Значит, Бугай спит либо лежит в темноте, мучаясь от заложенного носа. Я тихонько проскользнул внутрь, стараясь не скрипеть половицами, но в этом доме, кажется, даже пыль умела издавать звуки.

В горнице было душно от растопленной печки и пахло топленым салом с чесноком – народное средство от простуды, которым мой десятник решил вытравить из себя хворь вместе.

– Кто там? – прохрипел он из темноты. Голос звучал так, будто медведь пытался говорить, не вынимая голову из улья.

– Свои, – отозвался я, скидывая тулуп. Левой рукой, здоровой, действовал ловко, правую берег. – Спи давай.

Бугай завозился, чиркнул огнивом. Фитилек в плошке занялся неохотно, выхватив из мрака его опухшую физиономию. Глаза у него были красные, но цепкие. И этот взгляд тут же упал на мою руку.

Я не успел спрятать её. На белом рукаве рубахи, пропитавшемся еще на улице, расплылось темное пятно. А поверх него – моя кустарная перевязка, уже начавшая подсыхать бурой коркой.

– Это чего? – спросил он тихо. Слишком тихо.

– Царапина. Собака какая-то недобрая кинулась, – соврал я, отворачиваясь к печи. – Спи, говорю.

Я услышал, как скрипнула лавка. Потом шаги – тяжелые, босые. Бугай подошел ко мне вплотную. От него несло потом, салом, травами и тем самым чесноком, но сейчас этот запах перебивала волна бешенства, исходящая от гиганта.

Он молча развернул меня к свету, бесцеремонно схватив за плечо здоровой руки. Уставился на повязку, аккуратно подсмотрел под неё. Его кулаки сжались так, что я услышал сухой треск суставов. Казалось, он сейчас разнесет этот флигель в щепки голыми руками.

– Кто? – выдохнул он.

– Да говорю же…

– Не ври мне, батя! – рявкнул он, и от этого рыка, казалось, стены содрогнулись. – Собака клык оставляет. А это – нож. Кто⁈

Врать было бесполезно. Бугай хоть и прост, как топор, но в ранах разбирается получше иного лекаря.

– Трое, – сказал я, усаживаясь на лавку. Ноги вдруг загудели, отпуская напряжение. – В переулке зажали. Местные душегубы.

– И ты молчал? – он навис надо мной, огромный, страшный в своем гневе. – Я тут лежу, сопли жую, а тебя режут⁈

– Не ори. Зарезали бы – не сидел бы тут. Отбился я. Всех положил… спать, – усмехнулся я криво. – Живы они. Почти.

– Живы… – он сплюнул на пол от злости. – Зря. Надо было кончать гадов. Я бы им кишки на забор намотал! Я бы их…

– Успокойся! – осадил я его. – Сядь. Тебе лежать надо, а то еще лихоманка свалит.

Бугай нехотя опустился на сундук напротив, продолжая сверлить меня взглядом.

– Больше ты один никуда не пойдешь, – отрезал он. – Ни на шаг. Даже до ветру – со мной пойдешь. Плевать мне на сопли, плевать на дьяков. Хоть помирать буду – с тобой поползу.

– Добро, – кивнул я. Спорить сил не было, да и прав он. Второй раз фортуна может и не улыбнуться. – Только повязку помоги сменить. А то я одной рукой неуклюж.

Остаток вечера прошел в молчании. Бугай сопел, разматывая тряпку, промывал рану водой из кувшина, потом, поморщившись, плеснул на неё спирта из моей герметичной фляги – той самой, что я берег как зеницу ока. Жгло адски, но я терпел, стиснув зубы.

– Неглубоко, – буркнул десятник, осматривая разрез. – Мясо задето, но жилы целы. Заживет, как на собаке. Но шрам будет.

– Шрамы украшают мужчину, – отшутился я.

– Дураков они украшают, – парировал Бугай; он приложил чистый лоскут из наших аптечных запасов и перетянул. – Умный мужчина шрамы другим оставляет.

Спать легли поздно. Я лежал, слушая храп десятника, и крутил в голове варианты. Кто?

Засекин? Самый очевидный кандидат. Мотив железный – деньги. Средства есть. Нанять троих бродяг для него – как мне копейку нищему подать. Но доказательств нет. Пойди я к Голицыну с жалобой – засмеют. «Барин, меня хулиганы побили, это наверняка боярин Матвей Фомич виноват!»

Бред.

Орловский? Теоретически возможно. Если он в Москве и узнал, что я здесь, мог с перепугу нанять кого-то. Страх иногда толкает трусов на отчаянные поступки. Но слишком уж умело те ребята меня ждали. Не почерк Орловского. Тот бы скорее яду подсыпал или донос написал. В крайнем случае – ночью украдкой под дверь бы наложил кучу…

Значит, кто-то третий? Кто-то, кому я на мозоль наступил, даже не заметив? Москва – это клубок змей. Серпентарий, мать его. Идешь по улице, думаешь – дорога, а это чья-то спина.

* * *

Утром город уже гудел. Новость о моей ночной прогулке разлетелась быстрее, чем чайки над помойкой. И, как водится, обросла такими подробностями, что хоть былины слагай.

Генрих встретил меня на крыльце, когда я вышел подышать. Смотрел он на меня странно. Не как на «дикаря с юга», а с какой-то боязливой почтительностью.

– Доброе утро, есаул, – проскрипел он, косясь на мою перевязанную руку. – Слыхал я… говорят, вы вчера на Варварке дело имели?

– Имел, – кивнул я, не вдаваясь в детали.

– Болтают, – он понизил голос, оглядываясь, – что напало на вас десятеро татей с топорами. А вы их… того… – он сделал неопределенный жест рукой. – Раскидали, даже сабли не обнажив. Одним, говорят, взглядом остановили, а другого словом припечатали так, что тот недвижим стал.

Я чуть не поперхнулся морозным воздухом. Десятеро? Взглядом? Парализовал словом?

Я вам, что, Лю́си⁈

– Брешут, Генрих, – усмехнулся я. – Трое их было. И дубина там была, и нож. А слово – да, было. Крепкое, увесистое русское слово. Помогает в бою, знаешь ли.

Немец покачал головой.

– Народ разное бает. Про колдовство шепчутся. Мол, казак заговоренный, железо его не берет. Вы бы осторожнее, есаул. В Москве слухи о колдовстве – дело опасное. Патриарх шутить не любит.