Текст книги "Есаул (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– Вот и забудь про них, – отрезал я. – Нет больше товара. Есть женщина. Свободная.

– Свободная? – она горько усмехнулась. – Разве бывает баба свободной, Семён? Либо под мужем, либо под отцом, либо под всем миром сразу.

– Под миром – тяжело, – согласился я. – Спина устает. А вот под надежным мужиком… – я сделал паузу, многозначительно глядя на неё, – … бывает и приятно. И полезно.

Она вспыхнула, ударила меня кулачком в плечо, но глаза смеялись.

– Срамник ты, есаул.

– Я не срамник, я практик, – парировал я, перехватывая её руку и целуя ладонь. – Я вот о чем думаю. Разрастаться нам надо. Хозяйство поднимать. Мне помощница нужна. Не такая, что белье в проруби полощет и молчит в тряпочку. А такая, что и казну посчитает, и совет даст дельный, и… будущее предскажет, если прижмет.

– Ты меня в ключницы зовешь? – прищурилась она.

– Я тебя в соратницы зову. Пока. – Я выделил это слово интонацией. – А там поглядим. Служба у меня, видишь, в гору прёт. Был никем, стал вторым человеком в крепости. Глядишь, через пару лет атаманом стану. В этом остроге, если Максим уйдёт на повышение, или в другом на этой земле. А атаману статус нужен. И тыл надежный.

Она слушала внимательно, ловя каждое слово. Для неё, привыкшей жить одним днем, от стоянки до стоянки, от угрозы до угрозы, эти разговоры про «через пару лет» были как сказки братьев Гримм – манящие и тревожные одновременно.

– Атаманом… – задумчиво протянула она. – А что, тебе пойдет. Пернач ты уже носить научился так, будто с ним родился. И людей строишь… они тебя слушают, Семён. Даже этот немец, фон Визин. Он на тебя смотрит не как на безродного мужика, а как на ровню. Я видела.

– Немец – мужик умный. Он видит не кафтан, а суть.

Я снова лег на спину, увлекая её за собой.

– Мы тут не просто стены строим, Белла. Мы тут жизнь новую лепим. Свою. По своим правилам. Без Орловских, без московских дьяков, без старых пыльных указов. Тут сейчас – чистое поле. Что посеем, то и пожнем.

– И что ты сеять собрался? – она положила голову мне на грудь, слушая сердце.

– Порядок, – ответил я серьезно. – И достаток. Хочу, чтобы в этих краях не выживали, а жили. Чтоб дети на хуторах бегали не голоштанные, а сытые. Чтоб баня была в каждом дворе. Чтоб вшей не было.

Она хихикнула.

– Опять ты про вшей. Главный враг твой.

– Стратегический противник номер один, – подтвердил я. – Победим вошь – победим весь мир.

Мы замолчали. Свеча наконец догорела, фитиль утонул в жидком воске, и комната погрузилась в мягкую темноту, разбавляемую лишь лунным светом из маленького слюдяного оконца.

– Семён… – её голос прозвучал совсем тихо, почти шепот.

– А?

– А ты правда… не бросишь? Если вдруг… ну, не атаманом станешь, а… по-другому повернется?

Я сжал её крепче. Так, что, наверное, даже рёбра могли бы захрустеть.

– Я, Белла, уже один раз «умер». Там, в поле, когда проснулся и потом батю Тихона приволок. А потом его ещё и хоронил, опустошённый. В Волчьей Балке, в Чёрном Яре, в осаде нашего острога кое-как умудрился выжить. Я уже бывалый. Мне бояться нечего. От трудностей бежать, сверкая пятками, не стану. Я тот, кто идёт к трудностям напролом во имя цели. Так что не дождешься. Я теперь, как тот клещ – вцепился, зубами не оторвёшь.

Она молчала минуту, потом завозилась, устраиваясь удобнее, щекой на моем плече.

– Ну, тогда ладно, – сказала она сонным, умиротворенным голосом. – Тогда строй свой сруб, есаул. Большой строй. Чтоб всем места хватило. И детям… тоже…

Последнюю фразу она произнесла так тихо, что я не был уверен, услышал я её или придумал.

Но сердце моё, этот ненадежный насос, вдруг пропустило удар и застучало с удвоенной силой, отбивая в ребра ритм какой-то совершенно новой, незнакомой мне раньше мелодии. Мелодии, в которой не было звона сабель и свиста пуль.

Я лежал в темноте, слушая дыхание спящей женщины, и чувствовал себя самым счастливым человеком в этом безумном XVII веке.

А завтра… завтра будет новый день. Будет стройка, будет гигиена, будет Захар со своим крюком и вечно насупившийся, но работящий Бугай. Но это будет завтра.

А сейчас была только ночь, покой и тепло родного человека рядом. И этого было чертовски достаточно.

Глава 8

Прошло несколько недель. Для истории – мгновение, чих. Для нас – целая эпоха.

Острог Тихоновский больше не напоминал пепелище, на котором кучка оборванцев пытается договориться со смертью об отсрочке. Теперь это был укреплённый пункт. И выглядел он, скажем прямо, странно для Дикого Поля, но чертовски внушительно.

Вместо хаотично разбросанных землянок и полусгнивших срубов теперь стояли ровные ряды серых приземистых куреней. Саман, высохший под степным солнцем до звона, приобрел цвет голубиного крыла. Стены толстые, в полтора локтя, прохладные даже в самый злобный полдень.

Я шел по центральной «улице» (если так можно назвать утоптанную дорожку между рядами), и душа моя, истосковавшаяся по порядку, пела.

Никакой соломы, валяющейся под ногами. Никаких помоев, выплеснутых за порог. Дренажные канавы, проложенные вдоль стен, работали исправно, уводя влагу в отстойник.

Из открытого оконца (со сдвинутой ставней) ближайшего куреня донесся довольный хохот. Я заглянул внутрь.

Окошки, кстати, – отдельная песня. Традиционно натянули бычьи пузыри, но в этот раз аккуратно. С чувством, толком, расстановкой, под моим контролем. Свет они пропускают мутный, желтоватый, но тепло держат отменно, и муха не пролетит. Ну, а стекла у нас, понятное дело, не было. Стеклянные окна – дело царских палат да боярских хором; в остроге о такой роскоши и думать неприлично.

Внутри сидел десяток Петрухи – то, где раньше десятником был Остап. Мужики расположились на новых нарах.

Ермак, наш плотницкий гений, превзошел сам себя. Вместо того, чтобы спать на полу вповалку на вонючих шкурах, казаки теперь спали на деревянных помостах, приподнятых над землей. Под ними – рундуки для добра. Сверху – тюфяки, набитые свежим сеном с чабрецом.

– Ну, как оно, братцы? – спросил я, спросил я, опираясь на нижний брус оконца.

Петруха обернулся, расплывшись в щербатой улыбке.

– Да как у Христа за пазухой, батя-есаул! Спина не ноет, клоп не кусает. Вчерась дождь был, так мы даже не проснулись. Сухо! Раньше б плавали, а теперь – баре.

Я кивнул и двинулся дальше.

Сырая глина, смешанная с навозом и соломой, превратилась в камень. Монолит. Я помнил скепсис в их глазах, когда заставлял месить эту жижу ногами. Теперь в этих глазах читалось уважение к технологии. Казак – народ практичный. Если ему тепло и сухо, он любую инновацию примет, хоть из навоза, хоть из золота.

Впереди показались наши надёжные ворота.

Здесь мы с Ерофеем и Захаром (который теперь вникал во всё фортификационное с дотошностью маньяка) поработали на славу.

Пролом, кстати, где полегла треть гарнизона в ту страшную ночь, мы не просто законопатили. Мы возвели там «слоёный пирог». Двойной ряд частокола из обгоревших, но крепких бревен, а между ними – плотная засыпка из камней и земли. Такую стену ядром не возьмешь – она вязкая, пружинит. А подкоп под неё вести замучаешься – камни посыплются на голову.

Я вышел наружу.

– Глубже бери! – рявкнул Захар на молодняк, копающийся во рву.

Сотник стоял на краю вала, его крюк хищно поблескивал на солнце. Он теперь редко улыбался, но дело своё знал туго.

Ров мы углубили на полметра и сделали его профиль «зубастым». А на дне, скрытые под мутной водой, которая набралась после дождей, и в густой траве на склонах впереди, лежали они. Мои любимцы.

Ежи.

Мы их перебрали, выправили погнутые шипы, подточили и разложили по новой схеме. Теперь это было не сплошное минное поле, а лабиринт.

– Тропы помните? – спросил я, подходя к Захару.

– Ночью разбуди – проползу, – буркнул он, не оборачиваясь. – И десятников своих гоняю. Каждый знает, где ступить можно, а где ногу насквозь прошьет. Для чужого здесь смерть, для своего – дорога.

В этом была суть. Крепость не должна быть тюрьмой для защитников. Мы должны иметь возможность выйти на вылазку, ударить и уйти обратно. Если враг сгоряча ринется следом – его встретят шипы.

– Семён!

Я обернулся. Ко мне, прихрамывая, но уже без костыля, шел Карл Иванович фон Визин.

– Достойно, есаул. Весьма достойно.

Карл Иванович фон Визин поглаживал усы, в которых всё ещё путалась вездесущая степная пыль. Мы вместе сделали полный круг внутри и снаружи по периметру обновлённого Тихоновского острога. Ротмистр лично, со свойственной ему немецкой дотошностью, «проинспектировал» каждый узел обороны, каждый стык в частоколе и каждую бойницу в новой саманной стене. Дружественная оценка бывалого вояки, так сказать.

Солнце клонилось к закату, и серые стены под его светом темнели, становились резче очерченными – зрелище суровое, но уже без прежней безнадёги.

– Если бы все пограничные гарнизоны так ставились, у нас бы бед не было, – продолжил он, глядя на ровные ряды заострённых кольев во рву. – Обычно как? Приедешь в крепость – а там плетень гнилой, свиньи через вал ходят, а воевода пьяный спит на полатях. А у тебя здесь… Порядок.

В его устах это прозвучало как высшая награда. Выше любого ордена.

– Стараемся, Карл Иванович, – ответил я сдержанно, не позволяя себе расплыться в довольной улыбке. – Жить-то хочется. А жить хорошо – хочется вдвойне.

Фон Визин хмыкнул, перенося вес на здоровую ногу.

– Жить… Это верно. Мои рейтары, кстати, уже не так рвутся в Москву. Говорят, тут кормят сытнее, чем в полку, и баня… О, эта баня, великолепно! За неё тебе отдельный поклон. Европа, конечно, просвещённая, но мыться там так и не научились толком с римских времён.

Он помолчал, глядя на степь, которая начинала темнеть.

– Вскоре выступаем, Семён. Указ есть указ. Надобно в Разряд отписать, что рубеж держится. Да и Орловский, верно, уже наговорил там лишнего – пора его россказни поправить донесением от лица служилого человека при должности.

Мне стало немного грустно. С этим немцем мы прошли через ад. Он был профи. Не задавал лишних вопросов, когда я предлагал безумные идеи вроде диверсии против вражеских пороховых запасов или «ежей». Он просто брал и делал.

– Жаль, – честно сказал я. – С вами было спокойнее.

– Спокойствие – это роскошь, есаул, – он протянул мне руку. – Вы выстояли. И не просто выстояли – вы стали крепче. Железо закалилось. Теперь главное – не дать ему заржаветь.

Мы пожали друг другу руки. Крепко. По-мужски. Без лишних сантиментов, но с тем глубоким уважением, которое рождается только под огнём.

* * *

Новые стены у нас были. Оружие – трофейное и своё – имелось (хотя запасы боеприпасов к нему оставляли желать лучшего). Люди – костяк, обросший новобранцами, которых мы с Бугаём набрали по станицам, – тоже были.

Ах да, кстати, говоря о новобранцах. Об этом стоит упомянуть.

Я, Бугай и ещё двое наших казаков, отряд рекрутеров, вернулись тогда из рейда по хуторам не с пустыми руками. Мы приволокли примерно три десятка молодых, дерзких и голодных парней. Степная «голытьба». Парни, которым нечего терять, кроме своих драных портов, но которые жаждали славы и добычи.

Среди них выделялись трое.

Первый – Игнат. Рыжий, как огонь, вертлявый, с бешеными глазами. Он был похож на молодого лисёнка, который ещё не знает страха, но уже умеет кусаться. Мы нашли его случайно на ярмарке, где тот пытался «свистнуть» уздечку. Вместо того чтобы выпороть, Бугай предложил ему работу.

Второй – Молчун. Имя своё он называть отказался, да и вообще рот открывал только «по праздникам». Здоровенный детина, почти как сам Бугай, только жилистый, посуше. Бывший бурлак, сбежавший от кабалы. Силища в нём была неимоверная, но не взрывная, а тягучая, воловья.

И третий – Сашко «Грамотей». Это я его так про себя назвал. В миру – Сашка, сын дьячка. Учился у отца при церкви грамоте да уставу, да сбежал: тяга к псалтырю оказалась слабее тяги к сабле. Читать умеет, писать, считать. Редкий человек для наших мест.

Я построил их на плацу.

– Значит так, орлы, – сказал я, прохаживаясь перед строем. – Вы пришли в Тихоновский острог. Здесь не богадельня и не шайка. Здесь служба и ратное дело. Жрать дадим, одеть – оденем, оружием обеспечим. Но спрос – шкурой. Воровать у своих – смерть. Ослушание в бою – смерть. Сбежать в карауле – смерть. Вопросы есть?

Игнат ухмыльнулся, сплевывая сквозь щербатый зуб.

– А бабы будут, батя?

Бугай, стоявший рядом как скала, не меняя выражения лица, отвесил ему такой подзатыльник, что рыжий чуть не клюнул носом землю.

– Баб в поле ищи, пустобрёх, – пророкотал десятник. – Или в остроге заслужи, когда в люди выйдешь.

– Ладно, десятник, – крякнул Игнат, почесав затылок. – Понял.

Я скрыл улыбку. Из этих вырастут волки. Если не сдохнут в первый год.

* * *

Но одной военной силой сыт не будешь. Острог требовал еды. Много еды. Запасы таяли. А зима, как известно из «Игры престолов», близко. Первые отдалённые признаки уже давали о себе знать: ночи тянули прохладой, трава грубела, рыба уходила глубже, дичь редела. Зимой не поскачешь по степи за табунами и не наловишь впрок – метель да стужа запирают людей за стенами, и тогда живёшь только тем, что успел сложить в амбары.

Мне нужна была экономика.

– Максим Трофимович, – пришел я к атаману через пару дней. – Надо торжище открывать.

Атаман оторвался от чистки пистоля и посмотрел на меня с недоумением.

– Торжище? Здесь? Семён, окстись. Мы на рубеже. Вокруг степь да волки. Кто к нам поедет?

– Хуторяне поедут, – уверенно сказал я. – Им деваться некуда. В город везти – далеко, опасно, да и пошлины там дерут. А мы тут, под боком. И защита, и сбыт.

– Чем платить будем? Казна не бездонная.

– Бартером, батя. Натуральным обменом. У нас кузня – лучшая в округе. Ерофей такие лемеха куёт – загляденье. Инструмент, подковы, гвозди. А у них – зерно, сало, мясо, шерсть. Им железо нужно позарез, а нам – жратва.

Максим почесал бороду.

– Дело говоришь. Но как их заманить? Они ж пугливые, как куропатки. Думают, мы тут сами голодаем или разбойничаем.

– А вот для этого у нас есть зазывала, – ухмыльнулся я.

– Кто? – не понял атаман.

– Белла есть. И связи.

* * *

Белла восприняла идею с энтузиазмом. Ей, деятельной натуре, сидеть в четырёх стенах и просто «хранить очаг» было скучно.

– Гонцов надо, Семён, – сказала она, раскладывая на столе карту окрестностей, которую я набросал по памяти и рассказам разведчиков. – Но не простых казаков с пиками, от которых мужики в лес разбегутся. Надо людей хватких. Я знаю, к кому подойти.

Она подняла свои связи. Через третьи руки, через бродячих торговцев, через цыганскую почту (которая работала быстрее любого интернета) весть полетела по степи.

«В Тихоновском остроге – торг. Через пять дней. Атаман турка побил, силу имеет. Обижать не будут, мзду не берут, честно меняют, по железу работают. Кто смелый – айда».

Я лично инструктировал гонцов – пару толковых парней из новых и ушлого «Грамотея» Сашку.

– Говорите четко: мы здесь власть. Мы разбили орду. Здесь безопасно. Кто приедет с добром – уедет с прибылью. Кто приедет со злом – останется в степи удобрением.

Четыре дня мы терпеливо ждали. Но… я нервничал. Сработала ли моя «рекламная кампания»? Или местный менталитет «моя хата с краю» окажется сильнее жажды наживы?

На пятый день дозорный с вышки прокричал:

– Пыль на шляхе! Обоз идёт!

Я взлетел на стену.

Действительно. По степи, виляя между холмами, тянулась цепочка телег. Не так чтобы «Великий Шёлковый путь», но телег десять насчитать можно было. Волы лениво переступали ногами, скрипели немазаные колеса.

– Открывай ворота! – скомандовал я. – Но караул усилить. Вдруг под видом купцов лихие люди.

Я вышел встречать их лично. В лучшем кафтане (трофейном, с плеча какого-то аги, перешитом Беллой), с перначом за поясом, выбритый до синевы. Рядом – Бугай, изображающий спокойную мощь, и Белла – яркая, красивая, в новом платке.

Первая телега остановилась. С козел слез мужик – кряжистый, бородатый, в засаленном зипуне. Он с опаской оглядел наши новые стены, лысых казаков, вооружённую охрану.

– Здорово ночевали, казаки, – буркнул он.

– И тебе не хворать, добрый человек, – ответил я, широко улыбаясь. – С чем пожаловал?

– Да вот… – он замялся, косясь на Беллу. – Сказывали, железо у вас доброе есть. А у меня плуг сломался, да и коней перековать надобно. Привёз вот муки мешков пять, да сала бочонок. Сменяемся, али как?

– Сменяемся, – кивнул я. – Ерофей! Принимай заказчика!

Наш кузнец, чумазый и довольный, вышел вперёд.

– Плуг, говоришь? Тащи сюда. Сейчас глянем с помощниками. Если лемех перековать – это два мешка. Если новый нужен – три.

Мужик почесал затылок, прикидывая в уме.

– Дороговато, мастер…

– Зато на век, – отрезал Ерофей. – У меня сталь не сыромятина какая, а с секретом. Сабля не берет, не то что земля.

Торг начался.

Я отошёл в сторонку, наблюдая, как Белла вступила в игру. Она порхала между телегами, щупала мешки, пробовала зерно на зуб, торговалась с бабами, приехавшими с мужьями.

– Э, милая, это не шерсть, это пакля! – звенел её голос. – За такую цену я у себя в старой юбке настригу. Скидывай, тётка, скидывай!

Она ловила кураж. Глаза горели, движения были быстрыми и точными. Она была в своей стихии. Не переговорщик – рыба в воде.

К обеду внутренняя территория превратилась в гудящий растревоженный улей. Благоухало навозом, дёгтем, свежим хлебом и жареным мясом – мы выкатили бочку пива для гостей, за счёт острога. Это был мой личный «комплимент от шеф-повара». Люди расслабились. Страх ушёл.

Я встал на крыльце атаманской избы и смотрел на это броуновское движение.

– Получилось, есаул, чертяка – сказал Максим Трофимович, выходя рядом. – Гляди-ка, живой базар.

– Это только начало, батя, – ответил я, прикидывая в уме маржу от сделок. – Если дело пойдёт, будем здесь торг держать всякий срок. А торг – это пошлина. Это вести. Это люди.

– Люди… – задумчиво повторил Максим. – Видишь вон того парня, у крайней телеги? Молодой, с чубом.

Я присмотрелся. Парень лет двадцати, крепкий, смотрел на наших казаков, тренирующихся с пиками в углу двора, с такой жадной завистью, что её можно было резать ножом.

– Вижу.

– Думаю, он сегодня не уедет. Останется. Попросится в службу.

– Возьмём?

– Если Бугая в борьбе устоит хоть минуту – возьмём.

Я усмехнулся. Устоять минуту против Бугая – это уже подвиг. Это тест на выживание.

В этот день мы выменяли зерна на два месяца вперёд. Получили десяток овец, трех свиней, кур, петуха и, что самое важное, – слух. Слух о том, что в Тихоновском остроге – порядок, честный торг и сила.

Когда последние телеги, гружённые отремонтированным инвентарём и подковами, скрипя, потянулись к воротам, Белла подошла ко мне. Усталая, но счастливая. В руках она сжимала мешочек.

– Что там? – спросил я.

– Соль, Семён. Настоящая, белая. Выменяла у одного чумака на старую уздечку твою.

– Золотая ты моя, – я поцеловал её в пыльную щеку. – Соль – всему голова.

Я обнял её за плечи, и мы вместе смотрели, как пыль от обоза оседает в закатных лучах.

Острог превращался в центр. В точку притяжения. Мы перестали быть просто выжившими на обломках. Мы становились хозяевами этой земли.

Впереди было много работы. Система дозоров, чтобы прикрыть эти хутора. Постройка постоянных лавок. Расширение кузни.

Но главное я понял сегодня. Экономика – это тоже оружие. И иногда мешок муки, купленный вовремя, бьет врага сильнее, чем пушечное ядро. Потому что сытый гарнизон дерётся злее.

– Завтра Бугая с десятком отправлю в тот дальний хутор, – сказал я вслух. – Пусть посмотрят, не шалят ли там татары. Надо показать защиту делом.

Белла рассмеялась.

– Защиту… я поняла. Да, оберегай их – и они отдадут тебе всё.

– Именно, – кивнул я. – Именно так строится империя. Сначала – из глины и навоза. А потом – из стали и золота.

Я повернулся к ней и подмигнул:

– Ну что, хозяюшка? Пойдём, глянем на нашу добычу? Там ведь сало привезли, и говорят, что во рту тает.

Жизнь продолжалась. И она, чёрт возьми, мне нравилась.

Глава 9

Минуло три дня, и на закате четвёртого я стоял на верхней площадке нашей новой дозорной вышки, всё ещё пахнущей смолой и свежей стружкой, и смотрел, как солнце падает за горизонт, словно раскалённый пятак в копилку степи, а длинные тени от острога ползут по траве.

Степь в этот час обманчива. Она кажется мирной, почти ласковой, укрытой золотисто-багряным одеялом. Но я знал: это одеяло колется. Там, в низинах и балках, может сидеть кто угодно – от волка-одиночки до татарского разъезда.

Тихий шорох за спиной заставил меня обернуться. Это была Белла.

Она поднялась по крутой лестнице легко, почти бесшумно. На ней было новое платье – яркое, красное с золотой каймой, сшитое ею самой из тканей, приобретённых на первом торжище обновлённого Тихоновского острога. В черных волосах блестели монисто. Она больше не напоминала ту бледную тень, что лежала в моей каморке некоторое время назад, восстанавливаясь после ранения. Жизнь вернулась в неё полным, бурлящим потоком.

Она встала рядом, опираясь локтями на перильце, и тоже посмотрела вдаль.

– Красиво, – тихо сказала она. – И страшно.

– Страшно только тем, кто не знает, куда смотреть, – ответил я, накрывая ее ладонь своей. Рука была теплой. – А нам ведомо, куда взор держать: знаем свою сторону, свой путь и своё дело, и идём к нему не вслепую, а с умыслом твёрдым и сердцем стойким.

– Тоже верно… Ты гордишься, Семён? – она повернула голову, и в ее глазах отразились последние лучи заката. – Тем, что построил? Тем, что создал?

Я скользнул взглядом по внутреннему двору. Ровные ряды саманных куреней, дымок из трубы бани, блеск железа у кузни, где Ерофей все ещё что-то доделывал, несмотря на поздний час. Впрочем, как и всегда.

– Гордость – чувство опасное, Белла. Расслабляет. Я скорее чувствую… тихую радость от того, что людям от моего дела легче. Знаешь, как плотник, что вбил гвоздь по самую шляпку – и уже видит, как стена новой детской пристройки держится крепче, как будущей зимой будет теплее детям. Да только стен тех ещё ставить и ставить, и гвоздей впереди без счёта.

– Ты никогда не успокоишься, – усмехнулась она, прижимаясь плечом к моему боку. – Тебе всегда мало. Турка отбили, стены поставили, торг наладили… А ты всё глядишь туда, где степь с небом сходится. Будто ждешь кого или чего.

– Не жду, – честно ответил я. – Готовлюсь. Мир, Белла, это не состояние покоя. Это просто перерыв между драками на перезарядку пищалей.

Она нахмурилась игриво, чуть отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх.

– Эй! А жить когда, Семён? – тихо спросила она. – Всё готовиться да сторожить… А как же радоваться тому, что уже есть? Вот этому вечеру, теплу, тишине?

Я улыбнулся, подыгрывая, как Фродо в той картинке: «Ладно уж, храни свои секреты», нежно провёл ладонью по её щеке, чувствуя её тепло.

– Радоваться – надо, – сказал я спокойно. – Только радость крепче держится там, где есть опора. Я и радуюсь, Белла. Этому двору, этим стенам, тебе рядом. Потому и готовлюсь. Чтобы то, что имеем, завтра не стало пеплом.

Я кивнул в сторону степи.

– Мудрость жизни – в том, чтобы день сегодняшний держать ладно, дабы завтрашний лёг под руку, как верный конь.

Снизу послышалось тяжелое сопение и глухой стук сапог по ступеням. Кто-то решительно, но с трудом штурмовал нашу высоту.

Через минуту над настилом показалась голова, а затем и сам Карл Иванович фон Визин. Ротмистр тяжело дышал, прихрамывая. Лицо его раскраснелось, насколько это можно было разглядеть при тусклом, коптящем свете факела рядом с нами, и по виску стекала струйка пота. Раны, полученные при осаде острога, всё ещё давали о себе знать. Но немец был упрям, как тысяча чертей.

– Фух… Высоковато, – выдохнул он, вытирая лоб платком. – Высоко забрались, есаул. Чуть легкие не выплюнул, пока лез.

– Зато вид какой, Карл Иванович, – я подвинулся, давая ему место рядом с нами. – Вся степь как на ладони.

Фон Визин отдышался, оперся обеими руками на перильца и долго молчал, глядя на восток.

– Да… – наконец произнес он. – Вид достойный. И крепость у вас теперь… Настоящая твердыня. Не чета тому курятнику, что был при моем приезде.

Он помолчал еще, теребя ус.

– Я поднимался не видами любоваться, Семён. Дело есть.

Я напрягся. Тон у ротмистра был серьезный, немного торжественный.

– Слушаю.

– Неделю назад я говорил тебе, что скоро уеду. Теперь уточняю: через два дня, – он повернулся ко мне, и взгляд его глаз был прямым и суровым. – Пора. Раны затянулись, раненые рейтары оправились, засиделись мы у вас. Кони жиром заплывают, сабли ржавеют. Хоть и нравится нам у вас, в этом ничего не переменилось, да ехать надобно.

Фон Визин, безусловно, был силой. Каждый его рейтар с карабином и палашом в деле стоил троих наших необученных новобранцев – по выучке, по опыту и по холодной выдержке под огнём. Но они изначально были у нас временно… Войсковая элита.

– Понял, – сказал я. – Было честью с вами служить бок о бок, Карл Иванович.

– Как и обещал, доложу я там, есаул, всё как есть. Без прикрас и без лжи Орловского. Расскажу про «ежи» твои, про то, как вы турка хитростью и храбростью брали. Про диверсию ночную на лагерь врага. Про сотника Тихона Петровича, царствие ему небесное, который грудью ворота закрыл.

Фон Визин выпрямился, и в нём проступила та самая стальная выправка потомственного военного.

– Я буду настаивать, – веско произнёс он, – чтобы острогу Тихоновскому припас выделили: порох, свинец, сукно. И жалованье. Вы не шайка разбойников, вы полноценный гарнизон, который держит оборону государевых интересов. Ты, Семён, заслужил. И люди твои заслужили.

Я почувствовал, как к горлу подкатил ком. Слова его легли крепко. Вот ведь человек: всё делает по чину, по совести, без лишнего шума. За таких военачальников держатся, за такими идут. Мне есть чему у него поучиться.

– Спасибо, Карл Иванович, – хрипло сказал я. – Это… важно. Правда важно. Слово офицера в Москве весит больше, чем сотня наших челобитных.

Белла уважительно кивнула фон Визину.

– Слово чести, – кивнул ротмистр и протянул мне руку.

Мы обменялись рукопожатием. Его ладонь была жесткой, мозолистой, горячей. Это было рукопожатие двух мужчин, которые вместе убивали врагов и вместе хоронили друзей.

– Ну, пойду я, – буркнул он, пряча лёгкое смущение от момента. – Спускаться легче, чем подниматься, надеюсь, шею не сверну. Спокойной ночи.

Мы с Беллой снова остались одни, звезды ярко проявились на темно-синем бархате неба.

Я смотрел вслед спускающемуся немцу, понимая: колесо истории сделало еще один оборот. Мы больше не одни. О нас узнают. И это значит, что ставки растут.

Вдвоём мы ещё немного постояли площадке дозорной вышки, а потом вернулись в лекарню. Наша комната встретила нас привычным запахом трав и воска. День выдался долгий; тело просило покоя, а голова – работы.

Пока Белла готовила нашу обитель к отходу ко сну, я молча перебирал в уме слова ротмистра. Он сказал всё сути. Поддержка людей его круга значила многое. С ними острог становился частью большой системы, а не одинокой крепостью на краю степи, у которой не было даже имени.

Мы легли. Сквозь маленькое оконце виднелась полоска ночного неба, озаряемого луной и звёздами. Белла повернулась ко мне, тихо проговорила, что фон Визин слово сдержит, можно быть спокойными по этому вопросу. Я кивнул. Сдержит. Похлопочет. Донесёт. Он человек службы, и служба для него – ось, вокруг которой всё вращается.

И всё же я чувствовал, что рассчитывать следует прежде всего на себя.

После осады запасы растаяли быстрее, чем хотелось признавать. Запасы пороха сильно уменьшились. Свинец – тоже и наши умельцы переплавляли из всего, что находили. Люди у нас, конечно, смелые, выученные, но смелость без заряда в стволе мало что значит. Рейтары фон Визина добавляли нам силы, опыта, порядка. С их уходом гарнизон оставался крепким духом, однако в деле огневой мощи проседал ощутимо. Я это видел по ведомостям, по пустеющим ящикам, по тому, как бережно стали считать каждый учебный выстрел.

Я поделился этими мыслями с Беллой. Она слушала внимательно, не перебивая. Сказала, что если вопрос важен, его надо решать сразу. Что лучше выйти вперёд с просьбой, чем потом латать дыры. Её спокойствие действовало на меня отрезвляюще. В её словах было простое понимание: острог держится не только на храбрости, но и на запасах.

При этом она плавно засыпала на моей груди…

Я лежал, глядя в потолок, и прокручивал варианты. Фон Визин подаст рапорт. Его бумаги пойдут по инстанциям. Но у него свои задачи, свои дороги, свои распоряжения. Острог для него – эпизод службы. Для меня – дом и ответственность.

Понимание оформилось чётко: если хочешь, чтобы дело сделали максимально качественно, бери его в свои руки.

'Хмм… Завтра нужно поговорить с Максимом Трофимовичем. Спокойно, по-деловому. Обосновать поездку к столичным чиновникам. Не ждать, пока всё решится само. Поехать и самому изложить положение дел: люди, стволы, сколько осталось пороха и свинца, обсудить вместе, какие потенциальные угрозы по степи. Чтобы в столице попросить лично, дополнительно к ходатайству фон Визина. Настойчиво, но по правилам, с цифрами и доводами.

Хмм, кстати… И лучше всего отправиться вместе с отрядом ротмистра. Дорога полна риска. Враги следят за тропами, перехватывают обозы, высматривают малые группы. С рейтарами путь станет надёжнее. Заодно и разговор по дороге можно продолжить, уточнить детали, согласовать формулировки и лексикон', – размышлял я.

Я представил себе эту дорогу: степной ветер, скрип сёдел, разговоры у костра. Представил московские палаты, длинные столы, чернильницы, лица чиновников. И в этих палатах – мой голос, спокойный, уверенный, говорящий за весь Тихоновский острог. Я верил, что у меня получится.

Белла уже дышала ровно и видела десятый сон. Я прислушался к её дыханию, к редким звукам ночного острога за стенами лекарни. Решение сложилось окончательно в моей голове: «Да, я поеду. Да, мы добьёмся своего. Надо согласовать с атаманом».

С этой ясной мыслью я закрыл глаза и постепенно провалился в сон.

* * *

На следующее утро, едва пропели петухи, в атаманской избе состоялся военный совет высшего начальства нашего острога. Эта встреча была приурочена прежде всего к отъезду рейтар и поддержанию боеспособности гарнизона собственными силами, как и прежде.

Максим Трофимович сидел за своим столом, хмурый и сосредоточенный. Рядом, за длинным столом, приставленным к атаманскому в виде буквы Т (как при Орловском), расположились мы все. Я и Остап – оба есаула. Фон Визин также присутствовал на правах почётного консультанта, попыхивая трубкой в конце стола, противоположном столу Максима.

Когда дошла очередь до обсуждения хозяйственных вопросов, в частности тех, о которых я размышлял полночи, обнимая свою цыганку, я разложил на столе берестяную «смету», которую успел набросать ночью.