Текст книги "Есаул (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Фон Визин сделал паузу и подошёл к столу вплотную, нависая над чиновником.

– То мы, Филипп Карлович, тоже бумагу напишем. Все мы. И я, и Максим, и есаулы подпишут. Напишем, как вы в погребе сидели, как командование бросили, как панику сеяли. И как честь дворянскую в нужнике утопили. Поверьте, моему слову нам, большинству, поверят быстрее, чем вашим слезам.

Орловский сдулся. Он рухнул в кресло, как проткнутый воздушный шарик. Он понимал: его карта бита. Против «окопной правды» и боевого авторитета фон Визина ему не попреть.

– Хорошо, – просипел он. – Я уеду. Но мне нужны подводы… припасы…

– Дадим одну телегу, – кивнул я. – И сухарей в дорогу. Чай, не на пикник едете.

И тут мне в голову пришла мысль. Та самая, санитарная.

– И ещё одно условие, Филипп Карлович, – сказал я, глядя ему в глаза. – Людей у вас мало, охрана жиденькая. Степь нынче неспокойная. Я вам в усиление человека дам. Верного. Опытного.

Орловский поднял на меня непонимающий взгляд.

– Кого?

– Григория, – улыбнулся я, и улыбка эта, наверное, напоминала оскал волка. – Он казак хваткий, дорогу знает, везде пролезет. Забирайте его с собой. В услужение, в охрану, в денщики – куда хотите. Но чтобы духу его в остроге не было.

Орловский хотел было возразить – зачем ему лишний рот? – но посмотрел на наши лица и понял: это не предложение. Это часть сделки по сохранению его собственной шкуры.

– Пусть так, – махнул он рукой устало. – Зовите этого… Григория.

Мы вышли на крыльцо. Воздух казался чище.

– Мудро, есаул, – тихо сказал мне Максим Трофимович, когда мы спускались. – Гнилое яблоко из корзины вон. Правильно. Пусть катится к чертям, подальше от греха.

Я кивнул. Одной проблемой меньше. Григорий уедет, и дай Бог, сгинет где-нибудь по дороге, или в Москве затеряется. Главное – он не будет отравлять воздух здесь, в моём Тихоновском.

Глава 6

Проводы были короткими и без слёз. Через пару часов скрипучая телега, гружённая сундуками с барахлом Орловского, выехала за ворота. Рядом, на коне, гарцевал Андрей и тройка рейтар. Позади, на кляче, которую ему выделили из «неликвида», трясся Григорий. Он оглянулся на острог один раз. Я стоял на недостроенной стене и смотрел ему вслед. Он не видел меня, но я чувствовал его ненависть спиной.

Плевать. Пусть ненавидит издалека.

Когда пыль от их отряда осела, я спустился вниз.

Острог выдохнул. Инородное тело удалили. Теперь мы остались одни. Раненые, усталые, нищие, но свои.

Я подошел к Бугаю, который в тот момент руководил разгрузкой глины.

– Ну что, десятник, – хлопнул я его по могучей спине. – Стены мы поднимем. Баню построим. А вот кем мы эти стены защищать будем?

Бугай почесал затылок, оставив на лысине грязный след.

– Людей мало, батя Семён. Половина строя выбита.

– Вот именно, – я посмотрел на степь, расстилающуюся за воротами.

Люди. Главное в любом деле – люди. А людей у нас – кот наплакал.

В голове начал складываться простой, но ясный план.

Кого звать? Беглую голытьбу, парней с хуторов, которым тесно в отцовской избе, сирот без роду и племени.

Что им предложить? Кров, еду, оружие в руки и место в строю. Братство. Долю в добыче. Имя.

Как звать? Словом. Через знакомых. Через казаков, что по ярмаркам и слободам шастают. Через слух.

Нам нужны люди. И степь необъятная ими полна.

– Собирайся, Бугай, – сказал я. – И пару хлопцев побойчее возьми. Молодых, у кого язык подвешен. Как только стены под крышу подведем – поедем в разъезд.

– Куда? – уточнил здоровяк.

– По хуторам да станицам, – я прищурился на горизонт. – Людей звать будем. Новую кровь искать. А то с такой армией мы следующую зиму не переживём, не то что турок. Нам нужны люди. Злые, голодные и готовые учиться.

– А пойдут? – усомнился Бугай. – У нас тут разруха, страх…

– Пойдут, – уверенно сказал я. – Потому что мы турка побили. Слава впереди нас бежит. А за славой люди сами тянутся, брат.

Я развернулся и пошел к лекарне, проведать Беллу. День заканчивался, но работа только начиналась. И эта работа нравилась мне всё больше, особенно поиск новых бойцов.

* * *

Спустя пару недель я смотрел на тропу, где прошёл обоз Филиппа Карловича, и казалось, будто степь уже затянула его следы, как вода затягивает вмятину от брошенного камня.

Как мне удалось узнать, наш бывший наказной атаман, этот лощёный мастер бюрократического единоборства, разыграл свою партию как по нотам. Поняв, что реальная власть утекла у него сквозь пальцы, как вода через дырявое решето, он не стал ждать, пока его вежливо попросят на вилы в столице. Вместо этого он предусмотрительно накатал депешу.

Я не видел текста, но готов поспорить, что там было написано что-то вроде: «Прибыл, увидел, победил. Вверенный мне гарнизон приведён в боевую готовность, неприятель разбит наголову, потери минимальны, дух высок. Назначил достойного заместителя из местных, дабы не отвлекаться на мелочи, и убываю в Москву за новыми поручениями».

Гений, мать его. И ведь поверят. В Разрядном приказе бумагу любят больше, чем правду.

К слову, после отъезда «отверженных» началась великая жилищная ротация, напоминавшая игру в музыкальные стулья, только вместо стульев были избы.

Максим Трофимович, кряхтя и перекрестившись перед образами, перебрался в атаманскую избу. Теперь это была его ставка. Остап, как верная правая рука, занял бывшее обиталище Максима. Фон Визин со своими старшими рейтарами остались временно в избе есаула – их, как гостей и союзников, трогать не стали.

А ко мне пришел Бугай с вопросом:

– Батя Семён, а тебе куда вещи перетаскивать? В лекарской-то тесно, да и дух там… специфический. Может, сруб какой освободим?

Я покачал головой.

– Нет, Бугай. Я остаюсь.

Мне не нужны были хоромы – в этом времени я стал менее привередливым. Моя маленькая каморка при лекарне стала для меня чем-то вроде капитанского мостика. Здесь, под боком, был Прохор со своими склянками, здесь были раненые, за которыми нужен глаз да глаз. Здесь была Белла, которая медленно, но верно шла на поправку. Да и переезд – это лишний хаос, а хаоса мне и так хватало.

* * *

Острог Тихоновский больше не напоминал военный лагерь. Он напоминал гигантскую стройплощадку, где-то между возведением пирамид Хеопса и советской ударной пятилеткой.

Мы запустили конвейер.

Глина. Солома. Навоз. Вода. Немного золы для снижения растрескивания.

Эти пять элементов стали основой нашего мироздания.

Часть плаца была огромным цехом под открытым небом. Казаки, закатав штаны до колен, стояли по щиколотку, а то и глубже, в пепельно-бурой, чавкающей жиже. Картина была эпическая: суровые воины, рубившие турок, теперь с остервенением месили грязь ногами, исполняя какой-то дикий, первобытный танец.

– Эй, навались! – орал бригадир замеса. – Соломы подкинь, жидко пошло!

Я выстроил процесс по всем законам бережливого производства.

Кузнец Ерофей и плотник Ермак стали моими стахановцами. Я не знал, когда они спят. Ерофей, чёрный как чёрт, метался между кузней, где правил лопаты и ковал скобы, и стройкой, где орал на нерадивых каменщиков. Ермак, весь в опилках, как в снегу, сбивал новые формы для кирпича, строгал стропила, подгонял рамы.

– Семён, дай людей! – хрипел Ерофей, перехватывая меня на бегу. – У меня горн стынет, а тут кладку повело!

– Бери рейтар, – командовал я. – Карл Иванович дал добро. Немцы парни толковые, к порядку приученные.

И ведь работало. Московские рейтары, поначалу смотревшие с подозрением на нашу возню с глиной как на нелепицу, втянулись. Скука – страшная вещь, а тут хоть какое-то развлечение. Да и понимали они: зимовать под открытым небом никому не улыбается.

Когда первые стены из самана поднялись в полный рост, недоверие начало таять.

Я помню момент, когда мы закончили первый экспериментальный курень. Стены в полтора кирпича, густо обмазанные всё той же глиной. Крышу крыли камышом.

С камышом у меня, кстати, случился приступ паники. Вот честное слово.

Я стоял и смотрел, как мужики вяжут плотные снопы и укладывают их на скаты под крутым углом. Технология вечная, надёжная. Такая крыша стоит лет двадцать, не течёт, держит тепло. Но тут мой мозг, перегруженный обрывками знаний из прошлой жизни, подкинул мне картинку…

«Триатомовый клоп. Ласковый убийца. Переносчик болезни Шагаса. Живет в тростниковых, соломенных крышах и глинобитных стенах. Ночью падает на спящего, кусает возле губ. Поцелуй смерти».

Меня прошиб холодный пот. Я представил, как мои казаки, спасшиеся от ятаганов, дохнут от укусов мелких тварей.

«Стоп. Выдохни, Семён», – одернул я сам себя. – «Где Trypanosoma cruzi, и где мы? Это Южная Америка. Мексика. Бразилия. Там тепло и влажно. А у нас тут Дикое Поле, зима минус двадцать и ветра такие, что клопа сдует вместе с крышей. Нет здесь этой дряни. Максимум – обычные блохи, но с ними мы полынью договоримся».

Спасибо, YouTube. Спасибо, канал Discovery. Вы сберегли мне нервную систему.

Когда Лавр, один из самых главных скептиков гарнизона, первым зашел в готовый курень, на улице стояло пекло. Солнце жарило так, что воздух дрожал над степью.

Лавр постоял внутри минуту. Пощупал стену. Вышел обратно, щурясь на свет.

– Ну? – спросил я, вытирая пот со лба.

– Прохладно, – буркнул он. И потом добавил с уважением: – Гм… Как в погребе, только сухо. И дух… землей пахнет, чистотой. Не прелостью.

Это была победа. Саманный кирпич, пропитанный солнцем, работал как термос. Днем держал прохладу, ночью отдавал тепло.

– Строим дальше! – рявкнул я, видя, как загорелись глаза у остальных. – Надо всех скорее под нормальную крышу завести!

Но строительство жилья было только вершиной айсберга. Острог требовал инфраструктуры.

В голове у меня крутилась безумная карусель схем и чертежей. Я чувствовал себя игроком в градостроительный симулятор, у которого заканчиваются ресурсы, а уровень сложности выкручен на «Кошмар».

Водоотвод. Это была боль. Раньше дожди превращали двор в болото. Теперь, с глиняными постройками, вода под фундаментом – это смерть. Мы рыли канавы, мостили их битым камнем, выводили стоки за периметр.

– Глубже бери! – наставлял я бригаду землекопов. – Уклон нужен! Иначе поплывем вместе с хатами!

Сухой склад для зерна. Старый амбар был решетом для мышей и сырости. Новый мы подняли на сваях – невысоко, на пол-локтя от земли, а на каждый столб надели перевернутую жестяную «юбку», выкованную Ерофеем из остатков худых ведер.

– Зачем железо переводим, Семён? – ворчал кузнец, стуча молотком.

– Чтоб крыса не залезла, – пояснял я терпеливо. – Она по дереву вверх – шасть, а тут железо скользкое, да еще и козырек. Не пролезет.

Конюшня. Лошади – это жизнь казака. Старая конюшня сгорела. Новую строили просторную, с широкими стойлами, с вентиляцией под коньком, чтобы аммиак добротно вытягивало.

Коптильня. Мяса после забоя скота (или удачной охоты) бывает много, а хранить негде. И в то время добыча и логистика соли были очень трудоёмкими, поэтому соль стоила дорого. Копчение – выход. Ерофей сложил печь по моему чертежу – с длинным дымоходом в земле, чтобы дым шел холодный, густой.

* * *

Обустройство острога меня «съедало». Я засыпал, проваливаясь в царство Морфея, и просыпался с мыслью о том, хватит ли нам глины на баню и не повело ли угол у склада, не испортится ли мясо и всё ли у нас есть необходимое, чтобы предотвратить новую вспышку дизентерии. Мозг работал постоянно. Да и тело тоже, почти.

Рейтары фон Визина, кстати, видя этот муравейник, окончательно отбросили свою столичную спесь. Они, конечно, не лезли месить раствор ногами – не по чину, – но на плотницких работах, на кладке камня, на расчистке завалов их помощь была неоценима.

– У вас, Семён, странная манера наводить порядок, – сказал мне как-то Карл Иванович, наблюдая, как мы выкорчевываем обгорелые пни у стены, чтобы расширить сектор обстрела. – Словно вы всё ещё на поле боя. Вы воюете с разрухой так же яростно, как с турками.

– Разруха страшнее турка, Карл Иванович, – ответил я, сдувая глиняную пыль с рукава. – Турок приходит и уходит. А разруха сидит рядом с тобой каждый день, жрёт твой хлеб, гноит твои раны и шепчет, что всё бесполезно. Если мы её не победим – стены нам не помогут.

Ротмистр помолчал, опираясь на трость, потом кивнул.

– Gut gesagt. Хорошо сказано.

Острог Тихоновский обрастал мясом. Грубым, глиняным, пахнущим потом и навозом, но живым мясом, с мышцами. Мы вгрызались в эту землю, пускали в неё корни. И с каждым уложенным кирпичом, с каждым вбитым гвоздем я понимал: выкорчевать нас отсюда будет очень непросто.

* * *

Саманные стены жилых куреней уже подсыхали, выгорая на солнце в серый тон, как цвет голубиного крыла, но эпицентр инженерной мысли переместился к главному чуду Тихоновского – новой бане, крепко слаженной, ладной, с правильной печью-каменкой и дымоходом, каких здесь прежде не видывали, – строению, вокруг которого уже крутилась вся казачья энергия, шум и амбиции, будущему амфитеатру ядреного пара и пота.

На стройке царила атмосфера, которую в моём прошлом мире можно было бы встретить разве что при запуске адронного коллайдера. Пыль стояла столбом, слышались звонкие удары молотка, шарканье тесал и отборный казачий мат, без которого, как известно, не стоит ни одна изба на Руси.

В главной роли выступал дуэт, по сравнению с которым легендарные барабанщики из Safri Duo, Уффе Савери и Мортен Фриис, нервно курили бы в сторонке. Ерофей и Ермак. Кузнец и плотник. Огонь и Дерево.

Смотреть на их работу было чистым эстетическим удовольствием.

Ермак, весь в древесной пудре, похожий на ожившего лешего, подгонял бревна сруба так, что между ними лезвие ножа не просунешь. А Ерофей колдовал над сердцем будущей парилки – печью-каменкой.

– Сюда гляди, – рычал Ерофей, ворочая огромный, обкатанный рекой валун. – Этот не пойдет. Рыхлый. Рванёт от жара, посечёт всех осколками, как шрапнелью.

Он отбрасывал камень в сторону и брался за следующий – гладкий, темно-серый, плотный, как пушечное ядро.

– А вот этот – наш братец. Звонкий.

Кладка шла на глиняном растворе, густом и жирном, как домашняя сметана. Ерофей укладывал валуны в сложное переплетение, создавая свод, под которым должно было бесноваться пламя. Камни ложились один к другому с глухим, тяжёлым стуком, словно сцеплялись зубами. Каждый валун он примерял, поворачивал, постукивал обухом, будто выбирал удалого бойца в передний ряд. Печь росла медленно, но уверенно, набирая форму и вес, как осадная башня.

Самым сложным было объяснить им принцип «белой» трубы.

Когда мы начали выводить дымоход – прямую, как стрела, колонну из камня, обмазанную глиной в три слоя, – вокруг собрался стихийный митинг скептиков. Люди подходили, щурились, чесали затылки, переглядывались. Для них дым в бане был такой же неизбежной частью процесса, как пар и веник.

– Семён, ты тепло на ветер пускаешь! – ворчал Лавр, задирая голову. – Весь жар в небо уйдёт! Труба – это же дырка в крыше! Ну!

– Не уйдёт, Лавр, – терпеливо объяснял я, проверяя тягу зажжённой щепкой. Огонёк вытягивался внутрь, тонко дрожал, но не гас. – Камни жар вберут, прогреются насквозь, будут держать его долго. А дым – он нам внутри не нужен. Мы ж не коптить себя собираемся. Нам пар нужен, а не чад.

* * *

Когда печь затопили в первый раз, напряжение было таким, хоть ножом режь. Ерофей запихнул в топку охапку сухого хвороста и сунул факел.

Сначала дым повалил из дверцы, и толпа зевак радостно загомонила: «Ага! Ну вот, говорили же!». Но через минуту, когда труба прогрелась и возникла разница давлений, гул стих.

Пламя загудело, жадно вгрызаясь в дрова. Дым, серый и густой, вдруг послушно втянулся внутрь печи, прошел сквозь лабиринт раскаляющихся камней и бодрым султаном вылетел из трубы на крыше, растворяясь в синем небе.

В предбаннике было чисто. Никакой копоти. Никакого угара, от которого слезятся глаза. Только запах разогревающейся глины и сухого камня.

– Работает… – выдохнул Ермак, вытирая потный лоб. – Едрит твою налево, работает! Да чтоб мне провалиться!

Но моей личной гордостью была не печь. Моей гордостью был пол.

В старых банях вода обычно уходила просто в щели, застаивалась под полом, превращая подполье в гниющее болото, где разрастались колонии чёрной плесени и клубились сливные мошки. А насколько убийственной может быть чёрная плесень, мы все помним по концу нулевых XXI века – году, когда мир лишился молодой великолепной актрисы Бриттани Мёрфи.

Я заставил мужиков вымостить пол плоскими камнями-плитняком. И не просто вымостить, а с хитрым уклоном к желобу у стены. Каждый камень подбирали, примеряли, подстукивали деревянной киянкой, чтобы не качался и не шатался под босой ногой. Швы я велел забить глиной и тщательно утрамбовать, чтобы ни одна лужа не могла прижиться в углублении.

Я лично ползал на коленях с отвесом, который мы смастерили из нитки и свинцового грузика, проверяя наклон. Камни были холодные, колени ныли, мужики посмеивались ехидно, но я упрямо двигался от стены к стене, прищуриваясь и ловя линию, как снайпер.

– Вода не должна стоять! – наставлял я. – Стоячая вода – это гниение. А гниение – это болезнь или даже смерть.

Они ворчали, но перекладывали. Снимали плитняк, подсыпали песок, снова укладывали, снова выравнивали. В итоге пол лёг ровно, с едва заметным глазу уклоном, который чувствовался только струёй воды.

Теперь вся вода стекала в желоб, а оттуда, по деревянной трубе, уходила наружу, в глубокую дренажную яму, засыпанную щебнем. Яма медленно принимала в себя тёплые потоки и молчала, как надёжный союзник. Сухо. Чисто. Гигиенично. Санэпидемнадзор бы прослезился от умиления.

Изнутри стены обшили горбылём – гладкими досками, пахнущими сосной и смолой. Смола проступала янтарными каплями, и в жаре они начинали тихо благоухать. Полок сделали широким, в три ступени, чтобы каждый мог выбрать свой личный филиал ада по температурному режиму. Нижняя – для осторожных, средняя – для смелых, верхняя – для тех, кто считает себя бессмертным.

А дальше предстоял «тест-драйв»…

Глава 7

Наступил день «Ч». День первого пара.

Я не поленился. С самого утра оседлал коня и сгонял до ближайшего распадка, где рос чахлый березняк. Липа была бы лучше, дуб – ядренее, но береза – это классика. Нарезал веток – гибких, с клейким молодым листом. Вязал веники сам, по науке: ручка к ручке, лист к листу, чтоб плотно было, чтоб не разлетался при ударе, а ложился на спину мягкой, горячей лапой.

Потом зашел к Прохору. У него в запасах нашелся жбан старого, перекисшего кваса. Прохор держал его для хозяйства – почти хлебный уксус, чёрт его побери, чтобы протирать лавки и обмывать утварь. Для каменки – самое то. Золото, а не жидкость. Я развел его водой в деревянной шайке, понюхал – пахло кислым ржаным хлебом и летом.

К вечеру, когда камни в печи раскалились до малинового свечения, а вода в огромном котле начала подрагивать от жара, мы пошли.

Первая партия. Тот самый тест-драйв.

Я, Бугай (как самый большой и теплоемкий объект в остроге), фон Визин (как представитель международной комиссии) и Лавр (чтобы добить его скептицизм окончательно).

Разделись в предбаннике. Бугай, оставшись в чем мать родила, казался еще огромнее. Гора мышц, как у тяжелоатлета, шрамов и волос. Фон Визин же, грузный, со своими пышными усами, тоже с зарубцевавшимися следами былых схваток, с мягко нависающим животом и широкими плечами, выглядел на его фоне солидным боярином, случайно оказавшимся рядом с диким зверем.

Зашли внутрь.

Жар обнял сразу. Сухой, плотный, настоящий. Не тот влажный, тяжелый смрад бани по-черному, где воздух смешан с копотью, а чистая, звенящая температура.

Белая кожа фон Визина сразу покрылась розовыми пятнами от жара, и он неловко повёл плечами, будто заранее примеряясь к испытанию.

Мы расселись на полке. Глина печи дышала теплом.

– Ну, с Богом, – сказал я и зачерпнул ковшом свою «ароматическую смесь».

Плеснул на камни. Резко, веером.

Шшшшш-Бах!

Звук был такой, словно в печи взорвалась маленькая граната. Раскаленные камни мгновенно испарили воду. Белое облако пара вырвалось из зёва печи, ударило в потолок, распласталось там и начало медленно, неумолимо опускаться на нас.

И тут же ударил запах.

Густой, плотный дух свежеиспеченного ржаного хлеба. Он заполнил легкие, прочистил ноздри.

– О-о-ох… – простонал Лавр, закрывая глаза. – Ты гляди, хлебушком пахнет…

Жар навалился на плечи, прижал к доскам. Уши начало приятно пощипывать. Пот выступил мгновенно, превращая кожу в блестящий атлас.

Мы сидели молча минут пять, прогреваясь до костей. Я чувствовал, как уходит напряжение последних недель. Как размякают мышцы, забитые тяжелой работой. Как из головы выветривается лишний мусор, оставляя только чистую, первобытную радость бытия.

А потом я взял веники.

Они были распарены в кипятке и пахли березовой рощей после дождя.

– Ложись, Бугай, – скомандовал я.

Гигант послушно распластался на верхней полке, заняв её целиком.

Я взял два веника. Встряхнул их над головой, захватывая самый горячий пар из-под потолка, и – опустил на широкую спину десятника.

Шлеп-шлеп-шлеп.

Сначала мягко, припечатывая, прогревая кожу. Потом сильнее.

Ритм. Тут важен ритм.

Шлеп – левой. Шлеп – правой. Протяжка от поясницы к шее. Веники шелестели, нагнетая жар. Листья прилипали к коже, отдавая свои соки, и тут же отлипали с сочным звуком.

Бугай кряхтел и мычал от удовольствия. Его спина покраснела, стала пунцовой, как вареный рак.

– Еще! – ревел он в деревянную подушку. – Жги, батя-есаул! Выбивай дурь!

Я вошел в раж. Жар в парной стоял такой, что дышать было трудно, но это было приятное удушье. Я хлестал его, чувствуя, как пот заливает глаза, как горит собственная кожа. Это была не порка – это был массаж, глубокий, до самых суставов. Похлеще этих тайских.

Потом мы поменялись. Бугай, взяв веники (в его ручищах они казались игрушечными метелками), обработал меня.

Ощущение было такое, словно меня переехал асфальтоукладчик, но сделанный из горячего пуха. Каждый удар закреплял во мне Семёна-есаула, большого начальника, уважаемого человека. Боль и наслаждение сплелись в один тугой узел.

Фон Визин тоже не отстал. Немец оказался крепким орешком. Он сидел на полке, красный как помидор, и хлестал себя сам, методично, по-военному, не пропуская ни сантиметра тела. Лавр занимался тем же самым, сидя, издавая довольные кряхтящие звуки.

Когда мы вывалились в предбанник, от нас шел густой пар. Мы были похожи на демонов, вылезших из преисподней на перекур.

Я плеснул на себя ледяной водой из кадки.

– А-а-а-ах! – крик сам вырвался из груди. Кожу обожгло холодом, сердце застучало как бешеный барабан, а потом по венам разлилось невероятное, колючее тепло. Кровь побежала быстрее, вымывая токсины и усталость.

Бугай сидел на лавке, завернувшись в грубую холстину, похожий на римского патриция после оргии. Его лицо, обычно суровое и угрюмое, сейчас светилось блаженной, идиотской улыбкой. Он смотрел в потолок расфокусированным взглядом.

– Семён… – прогудел он, и голос его вибрировал, как большая виолончель. – Ты, батя, ведун. Не иначе. Колдун ты.

Он перевел взгляд на меня.

– Я думал, мы тут мыться будем. А мы тут заново родились. Баня у тебя… добрая. Злая по жару, но добрая по сути. Каждая косточка поет.

Лавр, сидевший в углу, молча кивал, попивая травяной отвар. Его скепсис испарился вместе с первой порцией пара.

Фон Визин вытер лицо полотенцем. Он встал, подошел ко мне. Его рука была влажной и горячей, но рукопожатие – железным.

Он не сказал ни слова. Просто посмотрел мне в глаза и крепко сжал руку. Коротко кивнул.

В этом молчаливом жесте было больше, чем в любой похвале. Это было признание. Немец, который, наверное, тосковал по своим европейским «термам» и чистоте, нашел здесь, в дикой степи, кусок цивилизации.

Я вышел на крыльцо. Вечерний воздух показался прохладным и свежим. Звезды над головой были яркими, как никогда.

Тело было лёгким, невесомым. Словно я сбросил десяток лет и тонну груза.

Баня стояла, попыхивая дымком из трубы. Моё детище. Мой храм.

Теперь мы не просто выживем. Теперь мы будем жить чисто. А в чистом теле, как известно, и дух боевой крепче.

* * *

После бани мир меняется. Особенно если эта баня – первая нормальная помывка за чёрт знает сколько времени, да ещё и построенная по твоему собственному проекту, вопреки воле всех местных домовых и леших.

Я лежал на спине у себя в комнате, раскинув руки, и чувствовал себя так, словно меня разобрали на молекулы, промыли каждую в спирте, а потом собрали обратно, но забыли положить на место усталость, тревогу и пару старых скрипучих суставов. Тело пело. Кожа горела приятным, долгим жаром, а в голове стояла та звенящая, хрустальная пустота, которую не купишь ни за какие биткоины.

Рядом, прижавшись ко мне, лежала Белла.

Её дыхание щекотало мне плечо. Она пахла не лекарствами, как последние недели, а чем-то тёплым, сонным и удивительно живым. Ну и немного – тем самым березовым веником, запах которого я притащил с собой из парилки, и который передался ей.

– Ты горячий, как печка, – пробормотала она, проводя ладонью по моей груди. Пальцы у неё были прохладные, контраст пробирал до мурашек. – Можно хлеб печь.

– Можно, – лениво согласился я, накрывая её руку своей. – Только муки нет. Съели всё.

Она тихонько фыркнула мне в ключицу.

Свеча на столе догорала, оплывая восковыми слезами, и тени плясали по бревенчатым стенам, создавая иллюзию движения. Но двигаться не хотелось. Хотелось законсервировать этот момент, закатать его в банку и поставить на полку, чтобы открывать зимой, когда будет холодно и тоскливо.

Белла действительно шла на поправку семимильными шагами. Молодость, крепкая порода и, смею надеяться, мои старания делали своё дело. Щёки у неё порозовели, глаза перестали быть похожими на два провала в преисподнюю, а на губы вернулась та самая хитрая, чувственная улыбка, от которой у меня раньше перехватывало дыхание. Да и сейчас перехватывает, чего греха таить.

– Знаешь, – я погладил её по волосам, чёрным и густым, рассыпавшимся по подушке. – Я ведь тебе задание давал. Помнишь? Когда ты ещё бегала, а я тут в атаманы метил, хахаха.

Она чуть приподнялась на локте, морщась – шов всё ещё тянул, но уже не так сильно.

– Помню, есаул, – в её голосе скользила ирония. – Ты хотел знать, какие события происходят в остроге и снаружи его, какие у Орловского тайные грехи да скрытые дела, кто здесь на тебя зуб точит с подачи Григория…

– И? – я лениво повернул голову к ней. – Докладывай, разведка. Чего нарыла? Кто там у нас был в списке неблагонадёжных?

Белла рассмеялась – тихо, грудно.

– Ох, Семён… Ты такой смешной, когда серьёзный. Ну, слушай. Григорий, царствие ему… тьфу, чтоб ему пусто было, – она сплюнула через левое плечо, перекрестившись. – ходил к молодым из десятка Митяя. Подпаивал их. Обещал, что Орловский, как вернётся в Москву, всех, кто на него донесёт, золотом осыпет.

– Золотом? – хмыкнул я. – Мечтатель. У Орловского из золота были только пуговицы, и те, поди, пустотелые.

– И пугал тоже, – продолжила она, водя пальцем по моему плечу. – Говорил, что ты – чернокнижник. Что с нечистым знаешься. Мол, не может казак простой знать, как людей с того света тащить и дрищ останавливать. Говорил, что ты души наши дьяволу продал, вот мы и живы остались.

– Ловко, – оценил я. – Голова у него варит. Жаль, уехал. Мы бы с ним шуму на весь острог наделали. Но это не точно…

– А ещё, к слову… – она понизила голос, делая страшные глаза. – Андрей, тот, что у рейтар барских старшим был, к девкам нашим с обоза за острогом ластился. Всё выспрашивал, не прячешь ли ты казну какую тайную. Или бумаги какие лихие. А про тайны Орловского выведала, что…

Я смотрел на неё и понимал: всё это – мышиная возня. Тени прошлого. Орловский трясётся от любого шороха со своими лавандовыми платочками где-то за горизонтом, молясь, чтобы его не предали свои же охранники. Григорий, скорее всего, уже ищет новую жертву для своих интриг, подальше от моего чекана.

Все эти списки врагов, досье, компромат – всё это сгорело вместе с моими берестяными записками.

– Не важно. Всё это тлен, Белла, – сказал я, прервав её и притягивая обратно к себе. – Пустое. Нет больше ни Орловского, ни Григория. Одни мы остались. И стены наши глиняные.

– И хорошо, что так, – выдохнула она, устраиваясь поудобнее у меня под боком. – Устала я от них, Семён. От грязи этой, от шепотков за спиной. В таборе, конечно, тоже всякое бывало, но там хоть понятно: кто родня, а кто чужак. А здесь… все вроде свои, православные, а грызлись, как собаки за кость.

Она замолчала, перебирая пальцами мой нательный крестик, подаренный мне дедом Матвеем после героического отражения осады.

– А теперь? – спросил я. – Теперь как тебе здесь?

– Тихо, – ответила она после паузы. – И спокойно. Впервые за долгое время. Я смотрю на тебя, на Бугая этого твоего медвежьего, на Захара с его крюком… Страшные вы мужики, Семён. Лютые. Но за вашими спинами не дуют никакие ветры. И это… дорогого стоит.

Я почувствовал, как внутри разливается тепло от её слов.

– Планы у меня, Белла, большие, – сказал я, глядя в потолок, где плясали тени. – Мне ведь теперь, как есаулу, негоже в лекарской каморке ютиться. Дом свой ставить надо. Настоящий. Сруб светлый, с печью большой. Чтоб не стыдно было гостей принимать. Атамана, там… ротмистров или послов каких.

– Послов? – усмехнулась она. – От кого? От султана турецкого?

– Да хоть от папы римского, – отмахнулся я. – Суть не в этом. Суть в том, что я тут корни пускаю. Не временщик я больше. И тебе… – я запнулся, подбирая слова, чтобы не спугнуть момент, – … тебе тоже пора бы оседлость обрести.

Она напряглась. Совсем чуть-чуть, но я почувствовал, как затвердели мышцы под моей рукой.

– Куда ж мне деваться, Семён? Я маркитантка. Мой дом – телега, моя семья – дорога.

– Была телега, – твердо поправил я. – А теперь будет дом. Здесь. В Тихоновском.

Я приподнялся, опираясь на локоть, и заглянул ей в лицо. Глаза у неё были огромные, тёмные, влажные.

После этого, растроганный до глубины души её взглядом, я подскочил, достал из кармана голубую коробочку от Tiffany с кольцом из белого золота, усыпанным бриллиантами, за пятьдесят тысяч долларов и попросил её выйти за меня замуж…

Ах, мечты, мечты… Кольцо в нашем селении – разве что из стали, с вставленным речным камешком. От бренда «Erophey». А коробочка – из дерева, с занозами, от бренда «Ermak».

– Ты ведь сирота, Белла? Родни у тебя близкой в обозе нет?

Она покачала головой.

– Табор наш разбили ещё пять лет назад, у устья Дона. Кто уцелел – разбрелись. Я к этому обозу прибилась, потому что… ну, а куда девке деваться? Земляки там были, конечно, дядьки дальние, троюродные братья… Но они мне не указ. Они на меня смотрели… ну, сама знаешь как. Как на товар. Лишний рот, который можно выгодно пристроить. Или просто использовать.