Текст книги "Есаул (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Это Разрядный. Стена. Нас туда пустили, но деликатно выкинули.

Провёл стрелку к другому квадрату.

– Посольский. Болото. Там мы увязнем до весны, коли так и дальше пойдёт.

Выше нарисовал звезду.

– Голицын. Наша надежда. Но он высоко.

А теперь самое интересное. Я начертил жирный знак вопроса между Разрядным и нами.

– Кто-то стоит здесь. Кто-то, кто нажал на Лариона. Орловский? Мелковат он для такого влияния на дьяка. Да и тот его открыто презирает. Значит, либо у нашего бывшего атамана есть покровитель. Либо… у нас есть враг, о котором мы даже не подозреваем.

Бугай подкинул полено в печь. Огонь взревел, освещая моё художество. Он поставил передо мной кружку сбитня, исходящего паром.

– Пей, батя. Мозги лучше варить будут.

Я отхлебнул пряного напитка. Мёд, травы, тепло…

– Спасибо, брат. Иногда ты умнее меня.

Я смотрел на схему. Всё сходилось в одной точке. Мне нужно выйти на Голицына. Но сначала мне желательно знать, кто ставит палки в колёса, чтобы прийти к стольнику не с жалобой, а с фактами. С раскладом. С конкретным предложением.

Глава 20

Два дня я маялся во флигеле, как зверь в клетке. Стены давили, Генрих смотрел на меня кисловато, а мысль о том, что нас просто водят за нос в приказах, сверлила мозг похлеще бормашины. Нужно было действовать, но не напролом, а с умом. И тут взгляд упал на седло.

Старое, прямо видавшее виды, верное седло Гнедого, прошедшее со мной огонь, воду и татарские стрелы. Подушка сбилась, кожа на луке потерлась до дыр, а приструга грозила лопнуть при хорошем рывке. Идеальный повод.

– Собирайся, Бугай, – бросил я десятнику, который точил ножик. – Дело есть.

– Опять пороги обивать? – скривился он.

– Нет. Пойдём чинить амуницию. В Кожевенный.

Бугай расплылся в улыбке. Ему явно приглянулись тамошние запахи, или просто надоело сидеть взаперти.

В Кожевенном ряду всё было по-старому: вонь, шум, гам. Мы прошли мимо зазывал, прямиком к той самой лавке под добротным навесом.

Елизавета Дмитриевна была на месте. Стояла у прилавка, перебирая связку уздечек с таким видом, будто это были не куски кожи, а жемчужные ожерелья. Заметив меня, она даже не удивилась. Губы её тронула та самая улыбка – наполовину саркастичная, наполовину уставшая.

– Ну, здравствуй, казак, – произнесла она, откладывая товар. – Что, опять из степи ветром надуло? Или пришёл снова учить нас, сирых, как шкуры в золе квасить?

В голосе её сквозило такое явное ожидание подвоха, что мне стало даже смешно. Она привыкла, что мужики к ней либо с сальными шуточками лезут, либо пытаются цену сбить нахрапом.

– Нет времени на наставления, государыня, – ответил я сухо, сгружая седло на прилавок. Дерево глухо стукнуло. – Дело у меня к твоему мастеру. Седло перебрать надобно, перенабить, кожу сменить, где протёрлась. И на сей раз – плачу звонкой монетой сколько скажешь, по разумению.

Она слегка опешила. Бровь изогнулась дугой. Мой тон, лишённый даже намёка на флирт, сбил её с толку. Вероятно, обычно служилые распушают хвосты, как павлины, пытаясь произвести на неё неизгладимое впечатление. Это то, к чему она привыкла. А тут – пришёл, дело сказал, приготовился платить по справедливости.

В её светлых, внимательных глазах мелькнула искра – интерес игрока, встретившего достойного соперника, и что-то ещё, личное, направленное на меня, как на «неформатного» мужчину.

– Прохор! – крикнула она уверенным голосом в глубину лавки своему приказчику. – Прими заказ. Да смотри, поручи, чтобы сделали на совесть. Есаул толк в коже знает, халтуру за версту чует.

Выбежал давешний приказчик, схватил седло, начал охать и ахать над его состоянием. Я кидал короткие указания: тут подтянуть, там заменить, войлок взять плотный. Елизавета слушала молча, скрестив руки на груди.

Пока он возился с замерами, я повернулся к хозяйке.

– Так, значит, дело у вас, Елизавета Дмитриевна, поставлено крепко, – заметил я, тщательно подбирая слова, тоном инспектора. – Товар лежит ровно, не преет. Мастерская, поди, не в подвале сыром, а где-то на слободе?

– В Сыромятниках, – ответила она сторожко. – Три избы, двор крытый. А тебе-то что за печаль?

– Да так… Любопытно, как вы с закупкой управляетесь. Кожа нынче дорогая, перекупщики три шкуры дерут. Сами берёте или через посредников?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Видимо, решала: послать подальше или ответить. Решила ответить.

– Сама. Езжу по деревням, с мужиками торгуюсь. Посредники – это пиявки, крови много пьют, а толку чуть. У меня пять мастеров работают да ещё подмастерья есть. Объёмы небольшие, зато качество держим.

Разговор потек в русло, далёкое от романтики, но близкое к бизнесу. Она рассказывала, как сложно найти дубильную кору нужного помола, как дорожает дёготь. Я слушал, кивал, вставлял замечания.

Постепенно лёд в её голосе таял. Потому что я говорил с ней на одном языке. На языке производства, прибыли и убытков. Это её подкупало.

– Сама ведь всем верховодишь? Сложно, поди, одной? Почему так? – спросил я провокационно, выводя на то, чтобы она больше рассказывала личного о себе. – Мужское это дело, хлопотное.

– Мужа два года как схоронила, – отрезала она, и в голосе её звякнула сталь. – Оставил дело, да долги. Пришлось разгребать. Ничего, справляюсь. Не из слабых я.

Я хмыкнул про себя. Почему-то вспомнилась Анна Николь Смит – та тоже получила наследство, правда, обстоятельства там были иные, да и финал печальнее. Но параллель забавная.

Вдова с хваткой бультерьера – это сила.

– Уважаю, – сказал я просто. – Женщине в торговом ряду выжить – это как мне в степи одному против десятка татар устоять.

Она едва заметно улыбнулась уголками губ. Комплимент попал в цель, потому что был о её личности, а не о внешней красоте.

Прохор тем временем закончил осмотр седла и начал что-то бубнить про сроки и на пальцах показывать. Елизавета, видя мою заинтересованность, вдруг спросила:

– Так что ты там говорил в прошлый раз? Про жирование? У меня кожа и вправду на морозе дубеет, клиенты жалуются.

Я подошел ближе, взял обрезок кожи с прилавка.

– Всё просто, Елизавета Дмитриевна. Вы её золой травите, мездрите, а потом сушите. Она сохнет и стягивается. Волокна слипаются. А нужно им смазку дать. Внутрь.

– Дёгтем мажем, – пожала она плечами.

– Дёготь – это сверху. Это как грязь сапогом размазывать. А вы попробуйте иначе. Возьмите жир говяжий, топлёный. Тёплый, не горячий, чтоб шкуру не спалить. Смешайте с яичным желтком. Разотрите до однородного, чтоб одно от другого не отделялось. И эту смесь вотрите в мездру, пока кожа ещё сыровата после дубления. Дайте вылежаться, пусть жир внутрь пойдёт, каждое волокно смажет.

Я увлёкся. Вспомнил тот ролик с YouTube про реконструкторов, который смотрел в прошлой жизни под пиццу. Там бородатый мужик в льняной рубахе битый час мял кожу и рассказывал про «fat liquor method».

– А потом, – продолжал я, жестикулируя, – на мялку её. Мять и тянуть, пока сохнет. Не давать ей покоя. Тогда жир внутри останется, и кожа станет мягкой, как бархат, но крепкой, как железо. И никакой мороз ей не страшен. Вода скатываться будет, а не впитываться.

Елизавета слушала, чуть открыв рот. Скепсис на её лице боролся с жаждой наживы (ведь качественный товар стоит дороже). Жадность победила.

Она сунула руку за корсаж душегреи (я вежливо отвел взгляд) и достала маленькую книжицу в кожаном переплёте. На поясе у неё висела на цепочке медная чернильница и перо в футляре.

Она пристроила книжицу на прилавок, макнула перо и начала быстро записывать.

– Жир говяжий… желток… – бормотала она. – Мять непрерывно…

Меня это зрелище поразило. Баба (простите за мой семнадцатый век), которая умеет писать, да ещё и таскает с собой блокнот для деловых заметок? Реально? В этом времени? Да она уникум. Илон Маск в юбке и кокошнике.

Пока она писала, с шеи у неё выбился медальон. Серебряный, на тонкой цепочке. Он качнулся над прилавком, и я увидел гравировку.

Похоже на… родовую печать. Необычной формы.

– Любопытная вещица, – заметил я, кивнув на украшение.

Елизавета вздрогнула, прикрыла медальон ладонью, потом, поняв, что я уже увидел, выпрямилась.

– Это? Оберег. Фамильный.

– Странный выбор для православной христианки, – осторожно заметил я. – Батюшки за такое по головке не погладят.

– Бог один, а путей к нему много, – ответила она с вызовом. – Я верю, что мир полон знаков. Их читать надо. Судьба с нами говорит, только мы глухие. Вот ты пришёл, про жирование рассказал – может, это тоже знак? Может, это моё дело спасёт?

Меня передёрнуло. Ну вот. Нормальная же баба была, бизнес-леди, и на тебе – эзотерика какая-то. Сейчас начнёт про ретроградный Меркурий рассказывать. Надеюсь, она не из этой серии, не из этих… эммм… нумерологинь, тарологинь и психологинь из Говнограма, но под реалии XVII века. Надеюсь, она вменяемая. Да и этом веке за такие «обереги» можно и на костёр ненароком угодить, если особо рьяный поп увидит. Или, как минимум, в монастырь под надзор.

– Осторожнее с этим, Елизавета Дмитриевна, – понизил я голос, сделав его с нотками загадочности. – Увидят не те люди – хлопот не оберёшься.

– У меня покровители есть, – отмахнулась она, убирая книжицу. – Не тронут.

– Добро. Такие покровители, что и дьякам указ? – забросил я удочку.

– И дьякам, и боярам, – усмехнулась она. – Торговля – она всех кормит. Знаешь такого – Засекина? Матвея Фомича?

– Ммм… Вроде слыхал краем уха, – ответил я равнодушно, разглядывая свои ногти. – Знать? Боярин вроде?

– Боярин. В крымской торговле сидит плотно. Весь шёлк, что через Перекоп идёт, через его руки проходит. И не только шёлк. Полоняники тоже.

Она понизила голос, оглянувшись по сторонам.

– Он страсть как не любит, когда на границе шумят. Ему тишина нужна. Чтоб караваны шли. Говорят, он сейчас в Разрядном приказе днюет и ночует, всё шепчется с дьяками. Мол, казаков надо в узде держать, а то они своим своеволием всю торговлю порушат.

Бинго.

Пазл сложился. Вот кто нажал на Лариона Афанасьевича. Матвей Фомич Засекин. Один из теневых олигархов XVII века. Ему мои пушки и порох – как серпом по… прибыли. Я для него – угроза его стабильности, его скрепам.

– Серьёзный человек, – кивнул я. – С таким ссориться – себе дороже.

– Вот и я говорю. Знаки, – она постучала пальцем по медальону. – Всё в мире связано. Ты мне про кожу, я тебе про бояр. Может, пригодится.

– Пригодится, – серьёзно ответил я. – Очень пригодится. Благодарствую, Елизавета Дмитриевна. Мудрая вы женщина.

– Скажешь тоже, – фыркнула она, но щёки её чуть порозовели. – За седлом через три дня приходи. Будет как новое.

Я поклонился уважительно.

– Приду. Обязательно приду.

Я развернулся и пошёл прочь из ряда, забрав Бугая, стоявшего неподалёку у прилавка, чувствуя, как моя кровь начинает разгоняться быстрее. Теперь у меня есть имя. Теперь я знаю, в кого целиться. Голицыну нужно будет дать имя Засекина, и тогда лёд тронется. Я надеюсь.

– Ну, батя? – молвил Бугай. – Чего она?

– Дело говорила, Бугай. Дело.

Мы шли по улице, а я всё думал об этой странной женщине. Елизавета… Светлые глаза, стальной характер, книжица с записями и этот странный медальон на шее. Она была… иной. Не такой, как многие местные. Живая, умная, опасная.

В памяти вспыхнуло лицо Беллы. Смуглое, горячее, родное. Белла – это огонь, это страсть, это преданность до гроба. А Елизавета… Елизавета – это холодный расчёт, интеллект и загадка.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

– У тебя Белла есть, дурак, – прошептал я себе под нос. – И она ждёт. А это… это так, союзник поневоле. И источник информации. Но хороша, зараза…

Заноза уже сидела. И вытаскивать её я почему-то не спешил.

* * *

Мысли у меня крутились вокруг одной и той же оси: Матвей Засекин, Ларион Афанасьевич, Посольский приказ. Этот треугольник нужно было разломать, и лом для этого требовался особый.

Такой как стольник Борис Андреевич Голицын.

Решение у меня в голове утвердилось к обеду следующего дня. Хватит играть в кошки-мышки с подьячими. Пора идти ва-банк. Время пришло.

Я поймал Генриха во дворе. Управляющий проверял запасы сена, невозмутимо тыкая в стог длинным щупом. Вид у него был, как у манерного инквизитора, ищущего ведьму в стоге соломы.

– Генрих, – окликнул я его, стараясь звучать дружелюбно. – Дело есть. Просвети меня, тёмного, насчёт соседей ваших по Москве.

Немец оторвался от сена, поправил шапочку и посмотрел на меня своим фирменным взглядом «опять эта деревенщина».

– Каких ещё соседей, есаул? – проскрипел он. – У Карла Ивановича соседи смирные. Купец Воробьёв да дьяк Полуехтов.

– Эммм… Что? А! Да не эти, – отмахнулся я. – Я про тех, что повыше сидят, в Белом городе. Про Голицыных.

Генрих даже щуп опустил. Лицо его вытянулось.

– Голицыны? – переспросил он шёпотом, оглянувшись на конюшню. – Это, есаул, не соседи. Это… как бы тебе сказать… Это гора. А мы – мелкие камешки у подножия.

– Вот и расскажи мне про эту гору. Стольник Борис Андреевич – что за человек?

Немец поджал губы в своей нерешительности, но, видя, что я не отстану, начал говорить. И чем больше он говорил, тем яснее становилась картина. Клан мощный, древний. Сам Борис Андреевич при дворе бывает ежедневно, к государю вхож, в Думе голос имеет весомый. Но главное – нрав у него крутой. Не любит он просителей пустых, время своё ценит дороже золота. Попасть к нему – это как на медведя с голыми руками: смельчаки находились, да только обратно мало кто возвращался.

– К нему уважаемые бояре в очереди стоят, – назидательно поднял палец Генрих. – А ты, казак, куда лезешь?

– Куда надо, туда и лезу, – отрезал я. – Спасибо за науку, Генрих. Дай мне, пожалуйста, ещё писчей бумаги.

Вернувшись во флигель, я сел писать.

Это была не челобитная. Это было, мать его, коммерческое предложение. В сжатой форме. Только бы вспомнить пояснение фон Визина, каким образом они в официальных документах обращаются от низшего к высшему… Точно, «холоп твой».

'Стольнику Борису Андреевичу Голицыну.

Холоп твой, есаул Донского войска Семён, бьёт челом и осмеливается просить о встрече касательно дела государственной важности, о коем тебе ведомо из грамоты ротмистра рейтарского строя Карла Ивановича фон Визина. Речь идёт о выгоде для рубежей государевых. Времени много не займу, пользы принесу изрядно'.

Коротко. Чётко. Без соплей, без лебезения.

Сложил пакет. Сургуча у меня не было, печати тоже. Но отправлять «голую» бумагу стольнику – моветон. Я сбегал в конюшню, нашёл там кусок мягкой медной проволоки. Скрутил из неё хитрую загогулину – букву «С», переплетённую с крестом. Накапал воска с огарка свечи, приложил свою проволочную печать. Вышло грубовато, но внушительно. Авторский стиль, так сказать.

– Бугай! – позвал я.

Десятник вошёл, жуя яблоко.

– Чего, батя? Опять в ряды?

– Нет. Пойдёшь гонцом. Надень кафтан почище, шапку на затылок не сдвигай. Возьмёшь этот пакет и отнесёшь в Белый город к воротам усадьбы Бориса Голицына.

Бугай поперхнулся яблоком.

– К самим Голицыным? Меня ж там собаками затравят.

– Не затравят. Ты лицо сделай кирпичом, как ты умеешь. Скажешь привратнику: «Пакет лично стольнику Борису Андреевичу от донского есаула, по рекомендации ротмистра фон Визина. Срочно». И смотри на него так, будто ты ему сейчас хребет вырвешь, если он не возьмёт. Но вежливо!

– Вежливо хребет вырвать? – уточнил Бугай.

– Именно. Иди.

* * *

Он вернулся через часа полтора-два. Довольный, как кот, сожравший сметану.

– Ну? – спросил я.

– Отдал, батя. Привратник там – морда сытая, в золотом галуне. Сначала нос воротил. А я подошёл поближе, навис над ним, да как гаркнул… В общем, взял он. Даже поклонился слегка. От страха, поди.

– Молодец. Теперь ждём.

Два дня тишины…

Эти сорок восемь часов я потратил с пользой. Не сидел сиднем, а продолжал изучение Москвы. Мы с Бугаем ходили по Китай-городу, заглядывали в слободы, шатались по торговым рядам. Я запоминал названия улиц, примечал, где чьи палаты и лавки стоят, слушал разговоры в толпе. Город, поначалу казавшийся хаотичным муравейником, начал обретать структуру. Это была карта, которую нужно знать назубок.

На третий день, ближе к обеду, во двор усадьбы фон Визина въехал верховой.

Не просто гонец, а картинка. Кафтан синий, с серебряными пуговицами, шапка высокая, конь под ним – загляденье, явно не ломовая кляча.

Генрих выскочил встречать, согнулся в три погибели.

– Есаул Семён здесь проживает? – спросил верховой, не спешиваясь. Голос звонкий, надменный.

Я вышел на крыльцо флигеля.

– Здесь. Я Семён.

Гонец смерил меня взглядом. В его глазах читалось удивление: мол, к такому вот… и от самого Голицына?

– Стольник Борис Андреевич изволили назначить тебе встречу. Завтра, к десяти утра, быть у их палат. Не опаздывать.

Он развернул коня и ускакал, обдав нас снежной пылью.

Глава 21

– Ну, батя… – выдохнул Бугай за моей спиной. – Достучались.

– Да, – кивнул я. – Теперь главное, чтобы дверью не пришибло.

Вечер прошёл в суете сборов.

Я достал свой лучший (или, вернее, единственный приличный) кафтан, купленный на днях, специально для таких случаев переговоров на высшем уровне. Вычистил его щёткой до такой степени, что ткань чуть случайно не протёрлась. Сапоги надраил салом так, что в носке можно было бриться.

Кстати, о бритье.

– Бугай, тащи ножницы, – скомандовал я. – Будем из меня человека делать.

Десятник кряхтел, сопел, но дело своё знал. Мы подровняли мою отросшую шевелюру, привели в порядок бороду, сделав её аккуратной, «испанской».

– Ты прям жених, батя, – хохотнул Бугай, отряхивая меня от волос. – Хоть сейчас под венец. На свадьбу так не собираются, как ты к этому боярину.

– Это поважнее свадьбы, – буркнул я, разглядывая себя в мутное зеркало. – На свадьбе максимум плясать заставят, а тут могут и на дыбу.

* * *

Утро встретило хрустящим морозцем.

– Ты, Бугай, здесь сиди, – сказал я, надевая шапку.

– Это почему ещё? – обиделся гигант.

– Потому что там не свалка и не татарский стан. И даже не Кремль с его приказами. Там полы крашеные, ковры и тишина. Твои сапоги грохочут, как пушки при осаде. Да и вид у тебя… внушительный слишком. Испугаешь челядь, они барина кликнут, а тот решит, что на него покушение. Нет, пойду один. Тут ювелирный подход нужен.

«Главное, чтобы не налажать и не выставить себя „Сашей-ювелиром“», – подумал я и ухмыльнулся.

Бугай рыкнул, но спорить не стал. Понимал, что я прав.

Усадьба Бориса Голицына в Белом городе встретила меня каменной громадой ворот. Это был не дом – крепость, но крепость, одетая в парчу и бархат.

Привратник (судя по описанию Бугая, тот самый, которого напугал мой десятник) признал меня. Молча открыл калитку.

Я шагнул во двор.

И тут же почувствовал себя волком, забежавшим в оранжерею с экзотическими цветами.

Всё здесь кричало о богатстве и власти. Двор вымощен камнем – неслыханная роскошь для деревянной Москвы. Палаты каменные, белёные, с узорчатым крыльцом, расписанным диковинными травами и зверями. Окна большие, со стеклом, а не со слюдой.

Слуги шныряли бесшумно, одетые лучше, чем иные дворяне. Пахло не щами или навозом, а ладаном и дорогим воском.

Меня встретил человек в строгом чёрном кафтане – видимо, дворецкий.

– Есаул Семён? Прошу за мной. Барин ожидают.

Мы прошли через анфиладу комнат. Ковры такие мягкие, что ноги тонули по щиколотку. По стенам – иконы в окладах, сверкающих золотом и камнями. В углу тикали большие настенные часы – редкость неимоверная.

Дворецкий открыл дубовую дверь.

– Входи.

Кабинет стольника был просторным, светлым. Стены обиты тиснёной кожей, полки заставлены книгами (книгами! целое состояние!).

За широким столом, заваленным свитками и картами, сидел человек.

Я ожидал увидеть старого боярина с окладистой седой бородой, в шубе и высокой шапке, сидящего истуканом.

Но стольник Борис Андреевич Голицын оказался совсем другим.

Мужчина лет сорока пяти. Поджарый, жилистый. Лицо гладко выбрито (почти по-европейски, только усы оставлены), нос хищный, взгляд – как у коршуна, который высматривает добычу с высоты. Одет не в парчу, а в удобный, дорогого сукна кафтан. Движения быстрые, резкие.

Он напоминал мне генерального директора крупного холдинга из моего времени. Человека, который привык решать вопросы на миллионы долларов за три с половиной минуты.

Я поклонился – достойно, не ломая шапки.

– Есаул Семён, с Дона, – представился я.

Он не встал. Просто кивнул на стул напротив.

– Садись, есаул. В ногах правды нет, говорят.

Я сел, положив шапку на колени. Спину держал прямо.

Голицын взял со стола бумагу. Я подметил почерк фон Визина.

– Карл Иванович отписал мне о тебе весьма… лестно, – произнёс он. Голос у него был спокойный, но в нём чувствовалась скрытая сила. – И записка твоя с печатью забавной – тоже занятна. Дерзко. Я люблю дерзость, если она умом подкреплена.

Он развернул грамоту ротмистра и начал читать вслух, не таясь.

– «…человек редкой находчивости… при осаде применил средства и хитрости, доселе не имевшие широкого применения… спас гарнизон, когда надежда иссякала… в боевой тактике зело сведущ…»

Стольник читал быстро, пробегая глазами строки. Лицо его оставалось непроницаемым, как у сфинкса. Но когда он дошёл до места, где фон Визин описывал нашу диверсию в турецком лагере и подрыв артиллерии, левая бровь боярина поползла вверх. Очевидно, он читал письмо Карла Ивановича не впервые, но оно по-прежнему его впечатляло.

– Пушки взорвали? В лагере врага? – он оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на меня в упор. – Ночью?

– Истинно так, Борис Андреевич.

– Люди, которые были с тобой, вернулись все?

– Да, все живы. Дело сделали без потерь.

Он хмыкнул, отложил письмо. Сцепил пальцы в замок.

– Ладно. Бумага терпит всё. Поглядим, что ты за человек.

Начался допрос.

Нет, это была не беседа. Это был стресс-тест. Вопросы летели в меня, как стрелы, без паузы на раздумья.

– Сколько людей потеряли при осаде невозвратно? Точную цифру!

– Восемьдесят семь.

– Какова численность турок была?

– Изначально около тысячи. Но после нашего подрыва в их стане, железных ежей и рва у острога, к нам подошло несколько сотен.

– Кто командовал рейтарами после ранения фон Визина?

– Карл Иванович и командовал до победного. Ему помогал вахмистр Маттиас.

– Почему Орловский-Блюминг покинул острог?

Я на секунду замялся, подбирая слова.

– Говори как есть! – хлестнул голосом Голицын.

– Испугался за шкуру собственную, боярин. Из-за гнева людского. После боя казаки ему в лицо смотреть не хотели. Если бы не уехал – бунт мог быть.

– А как он себя проявил в осаде? Командовал?

– Не по-атамански. В избе сидел, прятался. Нос платочком вытирал, дабы гарью не дышать.

Голицын откинулся на спинку кресла. В уголках его глаз собрались довольные морщинки. Ему нравилось. Он привык, что ему врут, льстят, изворачиваются, пытаясь угадать, что барин хочет услышать. А я говорил фактами. Сухо. Без прикрас.

– Складно говоришь, есаул, – сказал он, барабаня пальцами по столешнице. – А вот Филипп Карлович совсем другое поёт.

Я напрягся.

– Он в Москве, – продолжил стольник. – Исписал два короба бумаги жалобами. Утверждает, что вы там, на Дону, оскотинились. Что он, герой, лично штурм отбил, саблей махал на стене, а вы ему мешали. Трусили, приказы не исполняли, смуту сеяли.

У меня желваки заходили ходуном. Вот же тварь.

– Брешет он, как сивый мерин, – процедил я сквозь зубы. – Сабли он в руках не держал, кроме как для декора. А про трусость… Пусть на могилы наших ребят посмотрит. Там треть гарнизона легла.

Голицын внимательно следил за моей реакцией. Видел, что меня проняло.

– Знаю, что брешет, – вдруг спокойно сказал он. – Я людей вижу, есаул. Орловский – пустой звук. Фанфарон. Но у него здесь родня, связи. И он умеет пыль в глаза пускать тем, кто пороха не нюхал. Дьяки ему верят, потому что он им понятен. А ты – дикарь степной.

Он встал, подошёл к окну. Вид оттуда открывался на заснеженную Москву.

– Фон Визин за тебя ручается. Карл – честный служака, слов на ветер не бросает. Для меня этого достаточно.

Он резко повернулся ко мне.

– Я помогу тебе, Семён. Знаю, зачем приехал в столицу. Людей порасспрашивал – о твоей беде осведомлён. Лариона прижму, бумагу протолкну. Порох, ядра, пушки, свинец будут. Не сразу горы, но на первое время достанет.

У меня внутри всё выдохнуло. Получилось!

* * *

В Москве время тянется, как патока на морозе – густо, лениво и липко. Но иногда оно вдруг срывается в галоп, сшибая всё на своём пути.

Именно так всё и случилось.

В то позднее утро я сидел во флигеле, мрачно перебирая гречневую кашу в миске и гадал: забыл ли про нас стольник Борис Андреевич или просто решил выдержать театральную паузу?

Ответ пришёл не с фанфарами, а в виде запыхавшегося подьячего Акакия – того самого, с носом-клювом и чернильными пальцами, который ещё недавно смотрел на нас как на пустое место. Охрана его пропустила на территорию усадьбы.

Он ввалился в нашу горницу без стука, стряхивая снег с драной шапчонки. Глаза у него горели нездоровым, лихорадочным блеском человека, который только что увидел, как медведь пляшет камаринскую.

– Есаул! – выдохнул он, даже не поклонившись образу. – Ну и дела… Ну и дела творятся!

Бугай, который до этого мирно точил нож (уже, кажется, четвёртый раз за неделю, скоро его клинки станут прозрачными), вскинул голову и выразительно хрустнул шеей. Акакий икнул, но запал не растерял.

– Чего трясёшься? – спросил я, отодвигая миску. – Говори толком.

– Был! Сам был! – затараторил он, подбегая к столу. – Стольник Голицын, Борис Андреевич! Лично в Разряд пожаловали! С утра, как только мы двери отворили!

Я почувствовал, как внутри сжалась пружина. Голицын не подвёл. Он не стал писать писульки, а пошёл козырем.

– И что?

– Да что-что! Шум стоял такой, что пыль со свитков посыпалась! Он к Лариону Афанасьевичу зашёл, дверь ногой… ну, не ногой, конечно, но так, властно… И, слышь, есаул, он там не просил. Он… рекомендовал. Громко так рекомендовал!

Акакий перевёл дух, явно наслаждаясь своей ролью вестника богов.

– Сказал, мол, дело Тихоновского острога – государственной важности. Что негоже государевым людям без пороха сидеть, пока дьяки штаны протирают. И велел – слышишь? – велел дело из отсылки в Посольский приказ вернуть! Прямо сейчас! И рассмотреть по-новой, безотлагательно!

– И Ларион? – я подался вперёд.

– А что Ларион? Побелел весь, затрясся. С Голицыным тягаться – себе дороже. Тут же кликнул писцов, велел бумагу твою сыскать. Сказал, к третьему дню сам всё разберёт и решение вынесет. Без всяких там промедлений!

Я выдохнул. Три дня. Это не две недели. И не «идите в сад». И конкретика. Это победа. Локальная, но победа.

Бугай за моей спиной довольно крякнул.

– Видишь, батя? Работает!

– Погоди радоваться, – осадил я его. – Акакий, а может, есть ещё что интересного нам поведать?

Подьячий замялся, его взгляд забегал по столу, где тускло блестели крошки хлеба.

– Дык… это… есаул. Я ведь человек маленький. Мне что велят, то и пишу. Но уши-то у меня есть. И глаза.

Я понял намёк. Достал из потайного кармана несколько серебряных монет. Звякнул ими о стол. Глаза Акакия приклеились к этому звуку.

– Говори, – тихо сказал я. – Кто воду мутит? Кто на Лариона давил, чтоб нас в Посольский сунуть?

Акакий сглотнул, оглянулся на дверь и зашептал, наклонившись ко мне через стол:

– Засекин. Матвей Фомич. Боярин.

Я не удивился. Елизавета была права. Пазл с чугунным стуком встал на место.

– И чего ему надо? – спросил я, накрывая монеты ладонью, но не отдавая пока.

– Торговля, есаул. Торговля! – зашипел Акакий. – У него с крымцами дела большие. Шёлк, бархат, ковры… А главное – соль и рыба с низовий. Караваны идут через заставы, где тихо. А вы там, в Тихоновском, шумные больно стали. Турка бьёте, татар гоняете. Матвей Фомич считает, что из-за вас вся торговля встанет. Крымцы, мол, озлобятся и пути перекроют. Ему нужен тихий Дон. Смирный. Чтоб казак сидел и носа не казал. А вы… вы как кость в горле. С пищалями-то да с такими амбициями.

– Значит, он хочет нас задушить? – уточнил я. – Голодом уморить?

– Не то чтобы прямо уморить… Но ослабить. Чтоб сидели тихо. А без пороха какой казак воин? Так, мужик с палкой… Верно я толкую?

Я медленно пододвинул монеты к Акакию. Тот сгрёб их со стола с ловкостью фокусника – раз, и нет серебра, исчезло в широком рукаве.

– Спасибо, Акакий. Ты нам очень помог.

– Вам спасибо, есаул, – расцвёл он. – Если что – я всегда… Только вы это… про меня никому. Матвей Фомич – человек страшный. У него рука тяжёлая.

Когда подьячий исчез, я откинулся на лавке и посмотрел в потолок.

Засекин. Воротила. Человек, для которого государственная граница – это просто статья в бухгалтерской книге. И мы в этой статье – лишний расход или риск убытков.

– Серьёзный дядя, – прогудел Бугай, пробуя пальцем лезвие. – Такого просто так не возьмёшь. Голицын, конечно, гора, но и Засекин не кочка болотная. Сейчас они бодаться начнут, а у нас чубы затрещат.

– Не затрещат, если мы правильную каску наденем, – задумчиво ответил я.

Я встал и начал мерить шагами комнату. Три шага от печи до стола, поворот. Три шага обратно.

Засекин – не Григорий. Григория можно было унизить, сломать физически или морально. С Засекиным так не выйдет. Здесь не работает «сила на силу». Здесь нужны другие рычаги. Дипломатического толка.

Он делец. Купец в боярской шубе. Что для него важнее всего? Прибыль. Стабильность. Поток денег.

Он думает, что сильный острог – это угроза его прибыли. Что мы начнём войну, и караваны встанут.

А что, если перевернуть доску?

Я резко остановился.

– Бугай! – гаркнул я так, что десятник чуть нож не выронил.

– Чего орёшь, батя? Враги лезут?

– Нет. Идея лезет! Дай бумагу. И чернила.

– Опять писанину разводить будешь? – вздохнул он. – Ты скоро всех гусей в Москве без перьев оставишь. Ха-ха-ха!

Я сел за стол, разгладил лист бумаги.

В моей прошлой жизни это называлось «продажа через боль клиента».

Например… Представим, если ты приходишь к инвестору и говоришь: «Дайте денег, нам очень надо кушать», – тебя пошлют. Но если ты говоришь: «Дайте денег, и я обеспечу вам защищённый актив с гарантированной доходностью», – разговор будет другим.

Я обмакнул перо в чернильницу. Клякса упала на стол, но я не обратил внимания.

Забудь про слёзные просьбы. Забудь про «погибаем, спасите». Разрядный приказ – это не благотворительный фонд. Это министерство обороны, сросшееся с министерством финансов. Им плевать на наши жизни, но им не плевать на казну.

Я начал размышлять, бубнить и писать. Активный творческий процесс… Слова ложились на бумагу жёстко, угловато, как кирпичи в кладке куреня.

«В Разрядный приказ. Дополнение к челобитной о нуждах Тихоновского острога…»