Текст книги "Есаул (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

На следующее утро туман ещё не сошёл с низин, а на плацу уже гудело.

Это было не то торжественное построение, которое любят показывать в кино: с развёрнутыми знамёнами, чистыми кафтанами и блестящими саблями. Нет.

Это был сбор выживших и изнурённых. Инвалидная команда, перемешанная со стройбатом.

Люди стояли полукругом. Бинты – серые от пыли. Лица – обветренные, жёсткие. Оружие при себе было у всех – это закон. Даже, если у тебя нет одной руки, нож за поясом обязан быть.

Орловский-Блюминг не вышел. Он наблюдал из окна своей избы, трусливо приоткрыв слюдяное оконце, что-то недовольно шипя себе под нос. Типа знаете, как та неприятная бабка с первого этажа, которая приоткрывает уголок шторки у окна, смотрит на молодёжь во дворе и шипит обиженно: «Проститутки, наркоманы».

На крыльце стояла его охрана, во главе с Андреем, но вид у них был неуверенный. Они понимали: если эта толпа сейчас решит, что барин лишний, никакие рейтары не помогут.

В центре круга положили шапку. Простую, баранью папаху. Рядом – икону Николая Чудотворца, которую вынес дед Матвей.

– Православные! – зычный голос Остапа перекрыл гул.

Мой помощник вышел вперёд. Он не был красн оречивым оратором в стиле Уго Чавеса. Но был убедительным рупором этой толпы.

– Собрались мы не для праздности, а волей нужды! – продолжал Остап. – Тихон Петрович, царствие ему небесное, ушёл к Богу. Острог без хозяина. Филипп Карлович – человек государев, присланный, но он здесь гость и в осаде проявил себя совсем… гм… не как отец нам и хозяин дому. Нам здесь жить. И умирать, ежели придётся. Порядок нужен и рука отеческая.

Толпа загудела одобрительно: «Любо!», «Дело говоришь!», «Своя рубаха ближе!».

– Надобно атамана выбирать. Станичного. Чтоб перед Войском ответ держал и за нами приглядывал.

По обычаю, на Круг должны были съехаться станичные атаманы и есаулы из соседних станиц, выборные люди от Войска… Да какие там съезды? Мы отрезаны, дороги лихие, день каждый дорог. Круг собрали по ратной нужде. Не выберем себе головы – сама смерть наши головы сыщет.

– Кого назовёте, братья? – спросил Остап, обводя строй взглядом.

– Максима! – крикнул кто-то из задних рядов. – Максима Трофимовича!

– Максима! – подхватили другие. – Он стену держал! Он опытный!

– Трофимыча в атаманы!

– Трофимыча ставь, братья! Иного не надобно!

Кандидатура была железной. Максим Трофимович был из «стариков» (но моложе Тихона Петровича по возрасту, в расцвете сил), свой, понятный, предсказуемый в хорошем смысле. Он не лез вперёд с безумными идеями, как я, но и не прятался за спинами, как Орловский. Он был надёжной серединой. Тем самым балансом, который нужен сейчас расшатанной системе.

Максим вышел в круг. Снял шапку, поклонился на четыре стороны. Без пафоса, тяжело, с достоинством.

– Согласны ли, братья? – спросил Остап.

– Любо! Любо! Любо! – троекратный рёв прокатился по плацу, распугивая ворон с недостроенных стен. Казаки подбрасывали шапки. Даже рейтары фон Визина, стоявшие особняком, одобрительно гудели – они уважали бывалого вояку.

Дед Матвей подошёл к Максиму, благословил иконой.

Теперь нужно было выбрать помощника. Есаула.

– Есаула надобно! – провозгласил новоиспечённый атаман. – Кто будет моей правой рукой? Чтоб годами зрел да в ратном деле тёрт был. Кто порядок блюсти станет?

– Остапа! – гаркнул Бугай, стоявший рядом со мной. Его бас был похож на корабельный гудок. – Остап мужик правильный!

– Остапа! – поддержали «лысые». – Справедливый! Не брехливый!

Здесь споров не было. Остап был идеальным исполнителем. Жёстким, прямым, как рельса. Ему доверяли.

– Любо! – подтвердил Круг.

Остап вышел, поклонился атаману, встал по правую руку.

И тут повисла пауза. В классической схеме есаул один на такой острог. Но сейчас ситуация была нестандартной, как и всё в нашем гарнизоне.

Пришла моя очередь напрягаться… Я стоял в первом ряду, чувствуя на себе десятки взглядов.

– А Семён⁈ – вдруг выкрикнул Захар.

Он стоял, опираясь на пику, его железный крюк блестел на солнце. Глаза горели фанатичным огнём.

– С Семёном-то как⁈ Кто нам шкуры спас не раз? Кто нас от дри́ща вылечил? Кто ежи придумал? Кто курени эти новые и баню для нас всех строить учит, чтоб тепло и здраво было?

Толпа зашумела. Мнения разделились.

– Молод ещё! – кричали одни (в основном старики, в основном из бывшей сотни Трофимыча). – Выскочка! Не по летам ему! Не положено! Без году неделя в казаках!

– Дело знает! – орали другие (молодёжь и мои «лысые»). – Он баню по-белому ставит! Он лечит!

– Есаулом его! Вторым!

Шум нарастал. Начинался базар.

Я понял: пора.

Я шагнул в круг. Поднял руку. Не прося тишины, а требуя её. И, что удивительно, шум стих. Видимо, пернач Тихона Петровича, заткнутый за мой пояс, и мой грозный взгляд всё-таки имели вес.

– Братья казаки! – начал я. Голос был хриплым, но спокойным. – Спасибо за доверие. Но атаман у нас один – Максим Трофимович. Есаул строевой – Остап. Это по чести.

Я сделал паузу, встречаясь глазами с каждым, кто смотрел с сомнением.

– Но война – это не только саблей махать. Это когда жрать нечего. Это когда стены падают. Это когда лечить надо. А у нас тут, – я обвёл рукой руины и постройки, – работы невпроворот. Нам строиться надо. С соседями договариваться. С турками, – я саркастично скривил гримасу, – «переговоры» вести, если вернутся.

Я повернулся к Максиму Трофимовичу.

– Батько атаман. Прошу слова. Дозволь быть вторым есаулом. Не по строевой части, а по хозяйственной и… особой. Снабжение, стройка, хитрости всякие. Чтобы ты голову не ломал, где гвозди, зерно и снадобья взять.

По толпе прошёл шепоток. Два есаула? Не бывало такого в маленьком гарнизоне. Но и гарнизона такого своеобразного тоже не бывало.

Максим Трофимович погладил бороду. Он был немногословным и мудрым мужиком. Он понимал: я – ресурс. Опасный, неудобный, но крайне эффективный. И лучше, на всякий случай, держать меня при деле и при должности, чем позволить стать серым кардиналом.

– Что скажете, православные? – спросил он Круг. – Времена нынче лихие. Одному за всем не углядеть. Коли в остроге два живых фронта – один с врагом, другой с разрухой, – то, может, и есаулов надобно двое?

Он хитро прищурился.

– Семён парень ушлый. Грамотный. Пусть за хозяйство и мысли всякие важные отвечает. А то мы тут с вами нагородим… хах…

Толпа хохотнула. Напряжение спало.

– Любо! – грянул Захар.

– Любо! – поддержал фон Визин, подняв вверх руку. Ротмистр понимал толк в логистике и умении решать вопросы.

– Любо! – раскатилось по плацу, уже слитным, мощным хором.

– Быть по сему! – атаман Максим Трофимович подошёл и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. – Принимай должность, есаул Семён. Но смотри, спрос будет двойной. И за стройку, и за хозяйство, и за казну.

Я поклонился Кругу. В пояс. Как положено.

– Служить рад Войску Донскому! – отчеканил я.

Внутри что-то щёлкнуло. Ещё одна деталь, отрезающая путь назад. Больше не десятник, и не заместитель сотника. Теперь большой человек. Топ-менеджмент, мать его, Дикого Поля.

* * *

Круг гудел. Но если минуту назад этот гул был одобрительным и слитным, когда выбирали Максима и утверждали нас с Остапом, то теперь он стал рваным, тревожным, похожим на звук расстроенной струны.

Максим Трофимович, наш выбранный атаман, стоял в центре, поглаживая бороду. Он посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на ряды бойцов. Вопрос висел в воздухе тяжёлым топором: сотня осиротела. Мы с Трофимычем ушли на повышение. Кто займёт место?

Обычно сотника выбирают из опытных, старых рубак. Тех, у кого и борода седая, и пузо авторитетное, и обе руки-ноги на месте, чтобы в седле сидеть крепко и шашкой махать с двух сторон.

Но мы жили в неправильном времени. И решения нам нужны были неправильные.

– Братья казаки! – голос Максима перекрыл шепотки. – Конечно, сотня не может быть без головы. Нам нужен сотник. Человек, за которым вы в огонь пойдёте, и который вас из этого огня вытащит. И я такого человека вижу.

Он сделал паузу, театральную, долгую.

– Захар! Выйди в Круг!

Площадь охнула.

Это был шок. Настоящий культурный шок для людей XVII века. Калека? В командиры? Да где ж это видано? Ему бы у печи кости греть, а не рать водить. Да?

Или нет?

Толпа расступилась, образуя коридор.

Захар шёл медленно. Он был отчасти бледен, лицо осунулось после турецкой мясорубки, траура и интенсивного строительства, под глазами залегли черные круги. Но спину он держал прямо, словно лом проглотил.

Он вышел в центр и остановился.

На солнце зловеще блеснул его протез.

То самое творение Ерофея и моего инженерного гения. Кожаная гильза, стянутая ремнями, и стальной, хищно изогнутый крюк на конце. На металле, если приглядеться, всё ещё можно было угадать глубокие царапины и сколы – следы эпической бойни за честь острога.

Он стоял и молчал. Его взгляд был устремлён поверх голов, куда-то в пустоту. Он был крайне смущён неожиданным поворотом, повышенным вниманием к своей персоне. Он привык, что, кроме близких друзей, на него смотрят как на неполноценного. Или как на чудовище.

– Однорукого в сотники? – выкрикнул кто-то из задних рядов, прячась за спинами. Голос был визгливым, полным негодования. – Смеётесь, что ли? Как он поводья держать будет? Как казаков в бой вести?

– Не по чести это! – поддержал другой. – Калека должен дома сидеть, щи хлебать! Острожными делами по хозяйству заниматься.

– А коли турок опять придёт? Кто командовать станет? Железяка эта?

Ропот усиливался. Консервативная партия, возглавляемая в душе каждым вторым казаком, привыкшим к традиции, скрепам, поднимала голову. Они боялись. Боялись перемен и нестандартного мышления, боялись доверить свои жизни тому, кто сам, по их мнению, был «порченым». Безусловно, никто из моего бывшего десятка, а также из десятков Остапа и Митяя недовольства не выкрикивал.

Захар стиснул зубы. Он не оправдывался. Он просто стоял и слушал, как его смешивают с грязью.

Я понял: сейчас или никогда. Если не вмешаться, они его сожрут. Затопчут морально, и мы потеряем лучшего из возможных командиров.

Я направился вперёд, вставая рядом с Захаром. Плечом к плечу.

Затем поднял руку, не прося тишины, а властно её забирая. Пернач за моим поясом – наглядный аргумент моего высокого статуса – сверкнул на солнце.

– А ну тихо! – рявкнул я. Голос прозвучал хрипло, страшно, как скрежет камней.

Шум стих, но напряжение осталось. Множество глаз смотрели на меня: ну, давай, есаул, расскажи нам сказку.

– Вы говорите – калека? – я обвёл строй тяжёлым взглядом, находя тех, кто кричал громче всех. – Вы говорите – руки нет?

Я резко повернулся к Захару и схватил его за правое предплечье, поднимая протез вверх, демонстрируя всем страшный крюк.

– Смотрите сюда! Внимательно смотрите!

Я отпустил его руку и повернулся к толпе.

– Этот человек потерял руку, защищая вас! И он мог бы сгинуть. Мог бы спиться, мог бы пойти побираться, как многие делают. Имел полное право лечь и сдохнуть от жалости к себе!

Я направился к переднему ряду, медленно проходя вдоль строя, жестикулируя руками, вглядываясь в лица.

– Но вместо этого он сжал зубы. Он прошёл через боль и ад тренировок, когда вы, здоровые и двурукие, спали или в носу ковыряли! Он научился сражаться заново!

Мой голос звенел над плацем, отражаясь от глиняных стен.

– Осадной ночью… – я понизил тон, делая его вкрадчивым, проникающим под кожу. – Осадной ночью я видел его в деле. И многие из вас видели. Пока иные «полноценные», такие, как Григорий, жались по углам и молились, Захар стоял в проломе. Бок о бок с боевыми братьями. И он стоил в битве двоих!

Я указал на крюк.

– Этой железкой он вспарывал животы янычарам, которые лезли на нас стеной! Он держал фланг! Он не просил пощады и не искал укрытия. Он взял на себя больше, чем любой из вас с двумя руками!

По рядам пробежал кислый шёпот. Те, кто сражался рядом с Захаром, закивали. В их глазах зажглось узнавание. Они помнили тот ужас, который наводил «однорукий демон» на турок.

– Вы боитесь, что он не удержит поводья? – я усмехнулся зло и презрительно. – Он зубами их удержит, если надо будет! Но он не упустит победу. А вы, пустословы…

Я выдержал паузу, глядя прямо в глаза Лавру, который стоял, насупившись.

– Если кто-то имеет сомнение… Если кто-то считает, что калека не может командовать воинами… Пусть выйдет сюда! Прямо сейчас! И скажет это ему в лицо!

Я отступил назад, оставляя Захара одного перед строем.

– Ну⁈ Кто смелый? Выходи! Поборись с ним! Докажи, что ты лучше!

Тишина стала мёртвой…

Никто не вышел. Никто не дёрнулся. Да и у всех ещё в памяти была свежа драка Захара с Григорием, где последний умывался кровью и выплёвывал зубы.

Здесь дело было не только в уважении. Дело было действительно и в страхе. Животном, первобытном страхе. Они смотрели на неподвижную фигуру Захара, на его бледное лицо маньяка и на этот жуткий крюк, и понимали: выйти против него – значит подписать себе приговор. В честном бою он порвёт любого. Потому что в нём больше нет жалости, есть только функционал убийства.

Они боялись его. И именно поэтому он должен был стать их командиром. Вождя должны бояться чуть больше, чем врага.

– Любо… – тихо, неуверенно произнёс кто-то из «лысого десятка».

– Любо! – поддержал Бугай своим грохочущим басом, который работал как команда «равняйсь».

– Любо! Любо! – понеслось по рядам.

Это не было то радостное, праздничное «Любо!», которым приветствовали Максима. Это было глухое, угрюмое согласие. Признание силы. Признание права сильного вести стаю.

Максим Трофимович кивнул, довольный исходом, и подошёл к Захару.

– Круг решил, – веско сказал атаман. – Быть тебе, Захар, сотником. Принимай людей. Держи их в кулаке. Хоть в живом, хоть в железном – главное, чтоб крепко.

Захар стоял, не шелохнувшись. На его лице не дрогнул ни один мускул. Каменная маска. Терминатор, получивший новый протокол.

Он коротко кивнул атаману, принимая назначение. Сухо, по-военному.

Но я стоял рядом. Я знал его лучше других. И я видел.

Я видел, как мелко, предательски задрожал его подбородок. Совсем чуть-чуть. Как дёрнулся уголок губы. В его глазах, в этой ледяной пустоте, вдруг плеснуло что-то горячее, человеческое.

Для этого человека, которого мир списал в утиль, которого называли обрубком и калекой, это признание стоило больше, чем все трофеи мира. Больше, чем жизнь. Ему вернули достоинство. Ему вернули смысл.

– Служу… – прохрипел он, сглотнув ком в горле, и голос его на секунду сорвался, прежде чем он взял себя в руки. – Служу!

* * *

Дела нужно было решать быстро, пока железо ещё горячо. Мой десяток, мои «лысые», слаженный механизм, который я собирал по винтикам, остался без прямого начальника.

– А теперь, православные, – я снова взял слово, – мой десяток, «лысые», без командира. По обычаю десятника мог бы поставить сотник Захар самолично. Но раз уж мы на Кругу, кого над ними выберем? Думаю, Захар выбор честных людей примет.

Интриги не было. Вопрос я задал для порядка. И о том, что Захар примет выбор, сказал с лёгкой улыбкой – я уже знал, кого ему придётся принять десятником: своего близкого боевого брата.

– Бугая! – рявкнул строй «лысых» в унисон, даже не сговариваясь.

– Бугая! – поддержали остальные.

Бугай, огромный, похожий на ожившую гору после камнепада, стоял, смущённо комкая в лапищах шапку. Его лицо расплылось в широкой, детской улыбке, от которой, правда, лопнула потрескавшаяся губа, и пошла кровь.

– Ну, раз народ просит… – прогудел он. – Я что? Я не против. Я за своих порву.

Это было единогласно. Люди всегда голосуют за танка. За стену, за которой можно спрятаться. Бугай был олицетворением надёжности. Простой, как удар оглоблей, и такой же неотвратимый.

– Решено! – поставил точку Максим Трофимович. – Бугай – десятник.

Тогда же нами, старшими командирами, поразмыслив, было решено назначить Бугая по совместительству и заместителем сотника Захара, не выделяя отдельного человека на эту должность в силу текущей малочисленности острога после осады. Был выбран и десятник на место Остапа – им стал молодой, жилистый, лихой и бывалый казак из их десятка, знакомый с понятием чести, доблести и лидерства, по имени Пётр. Или Петруха, как его все называли. В бытность Остапа десятником он был его правой рукой.

На время, пока Митяй лежал в лекарне после тяжёлого ранения, его обязанности по-прежнему исполнял грузный, опытный казак средних лет из его десятка по имени Василий. В остроге его звали Вася «Пузо».

Теперь строевой и хозяйственный состав был почти полностью сформирован, и хаос начинал приобретать очертания порядка. Почти полностью сформирован, кроме одного…

Кроме человека, без которого весь этот порядок в любой день мог обернуться братской могилой.

Я тянул с этим решением до последнего. Не потому что не знал, что делать. А, наоборот, потому что знал слишком хорошо…

И если честно – мне совсем не хотелось сейчас смотреть этому бойцу в глаза. Я уже заранее видел в них тот самый мертвецкий страх и немой шок – как в финале первой части «Пилы», у Адама, когда он понял, что «труп» в комнате не такой уж и мёртвый… и на фоне играла та самая тревожная тема Hello Zepp, после которой уже никто не остаётся прежним…

Глава 5

Итак, круг начал расходиться, люди потянулись к котлам и к стройке, по иным обязанностям, но я знал, что остался ещё один нерешённый кадровый вопрос. Самый деликатный и фундаментально значимый для острога.

Я поймал Прохора за рукав грязного зипуна, когда он уже собирался уходить обратно в свой «лазарет».

– Стой, старший, – сказал я, улыбаясь одними глазами.

Прохор дёрнулся, испуганно глядя на меня. После бессонных ночей с ранеными он всё был тревожный, на взводе.

– Какой я старший, Семён? Я так… присмотреть, перевязать… Меня ж обратно к лошадям надо бы, там…

– Отставить лошадей, там отныне будет салажонок Яшка – я положил руку ему на плечо. – Батя-атаман добро дал. Быть тебе старшим в лекарской избе.

Прохор побледнел. Глаза его округлились. Для него, простого коновала, привыкшего править колики у меринов да вывихи у жеребцов и лишь недавно взявшегося, с моей подачи, лечить людей, это прозвучало не как честь, а как пугающая тяжкая ноша.

– Да ты что, Семён⁈ – зашептал он панически. – Я ж не настоящий лекарь! Я ж коновал! Я ж грамоте толком не учен! Меня ты всегда направлял по шагам. Самостоятельно лечить людей – это ж ответственность какая! А ну как помрёт кто не так? Меня ж батогами…

– Никто тебя батогами не тронет, пока ты делаешь то, чему я тебя учил и продолжаю учить, – жёстко перебил я.

Я начал загибать пальцы, формулируя должностную инструкцию прямо на ходу, переводя сложные медицинские протоколы на язык XVII века.

– Первое: лечение раненых. Всё как и раньше. Шить, резать, промывать, мазать. У тебя рука лёгкая, я видел. Лучше, чем у иных столичных докторов. Наверное. Хах.

– Второе: контроль лекарств. Все травы, мази, спирт, чистые лоскуты – всё под твою роспись. Чтоб ни одна былинка не пропала. Мне список необходимого дашь – я обеспечу снабжение.

– Третье и самое главное: чистота. – Я навис над ним, глядя в глаза. – Ты теперь главный по чистоте. Надзор за вываркой воды по острогу – чтоб сырую никто не пил. Проверка нужников – чтоб золой засыпали. Руки мыть заставлять всех, от малого до старого. Особенно – после нужника и перед едой. Увидишь грязного у раненого – гони в шею, хоть самого атамана. Моим именем.

Прохор слушал, и его лицо вытягивалось всё больше. Он явно представлял, как он гонит в шею атамана Максима, и ему становилось дурно.

– Семён… – жалобно протянул он. – Я ж не воевода… Я ж не смогу… Это ж…

Я снова хлопнул его по плечу, но теперь мягче. Ободряюще.

– Был коновал. Стал лекарь. Главный лекарь острога. Привыкай, брат. Титулы – это пыль. Главное – дело.

Я наклонился к его уху.

– Ты за одну ночь сделал больше, чем иной немец за год в своей немецкой учёной школе. Ты полсотни мужиков с того света за штаны удержал. Так что не прибедняйся. Справишься. А я помогу. Если кто умничать начнёт – зови меня или Бугая. Мы быстро объясним пользу гигиены.

Прохор шмыгнул носом, посмотрел на свои руки – чистые, выскобленные до красноты, – и в его взгляде появилась искра. Искра гордости. Он вдруг расправил плечи. Чуть-чуть, но расправил.

– Ну… коли так… – пробормотал он уже спокойнее. – Воду кипятить, нагоняи раздавать – это мы можем. Это понятно.

– Вот и добро. Иди, работай.

* * *

Вечер опускался на острог мягким, сиреневым покрывалом. Основные дела были сделаны, стройка затихла, караулы расставлены. Оставалось одно. Личное.

Я зашёл в лазарет.

Воздух здесь по-прежнему пах уксусом и травами, но стонов стало меньше – многим полегчало, или они просто заснули от бессилия.

Прохор, уже вступивший в должность начальника, суетился у стола, перебирая какие-то склянки с видом алхимика.

– Готова? – спросил я тихо.

– Готова, – кивнул он. – Поспала, поела бульону. Слабая ещё, но переезд выдержит. Только аккуратно, Семён. Не тряси.

Мы подошли к углу, где лежала Белла.

Она не спала. Лежала, глядя в потолок, но, услышав мои шаги, повернула голову. На бледном лице появилась тень улыбки.

– Пришёл-таки? – прошептала она.

– А куда ж я денусь? – я наклонился, подхватывая её на руки вместе с одеялом. – У нас переезд. В моё скромное жилище.

Она была лёгкой. Пугающе лёгкой. Словно из неё вместе с кровью ушла часть плотности, оставив только дух.

Я нёс её через плац, стараясь шагать плавно, чтобы не причинить боль. Казаки у костров провожали нас взглядами. Никто не улюлюкал, никто не отпускал скабрезных шуточек. Они видели, как эта женщина вела себя под огнём. Теперь она была не просто цыганкой, а боевым товарищем. Неприкосновенным лицом. Женщиной есаула.

Моя комната в лекарской избе (теперь уже просто комната есаула) преобразилась. Я заранее приказал вымести оттуда всю пыль, поставить бадью с водой и притащить свежей соломы для тюфяка. На столе горела сальная свеча, отбрасывая тёплые блики на стены.

Я осторожно опустил Беллу на постель. Она выдохнула, прикрыв глаза. Перемещение далось ей нелегко, на лбу выступила испарина.

– Ну вот, – сказал я, укрывая её одеялом. – Теперь ты под моим личным присмотром. Моя лучшая забота для тебя.

Она открыла глаза. В неверном свете свечи они казались бездонными.

– Ты теперь большой человек, Семён… – тихо сказала она. – Есаул. Второй человек после атамана. А возишься со мной… с маркитанткой…

– Молчи, – я присел на край лежанки и убрал прядь волос с её лба. – Для меня ты не маркитантка. Ты та, кто подавал патроны, когда другие в штаны клали от испуга. Ты та, кто спасал моих людей.

Я помолчал, слушая тишину комнаты. Впервые за эти безумные дни мы были одни. Без войны, без крови, без тревоги.

– И потом… – я усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку. – Кто-то же должен мне предсказывать будущее? А то я всё про кирпичи да про баню… Скучно.

Она слабо улыбнулась.

– Твоё будущее, Семён… – прошептала она, и её рука нашла мою, сжав пальцы. – Оно трудное, полное борьбы. Но… долгое. Я вижу. Долгое и очаровательное… Извини, не могу, засыпаю…

Она закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон – глубокий, целебный сон без сновидений.

Я сидел рядом, наслаждался безмятежностью, слушая её ровное дыхание. За стеной жил своей жизнью острог – перекликались часовые, коты гоняли друг друга истошными криками, ржали кони. Мир восстанавливался. Медленно, с рубцами и шрамами, как плоть после раны, но срастался.

* * *

На следующий день, когда страсти с назначениями улеглись, а новоиспечённый лекарь Прохор, окрылённый и испуганный одновременно, погрузился в своё царство корпий и спирта двойной перегонки, над плацем на утреннем построении повисла странная пауза. А ещё над острогом повисли хмурые тёмно-серые тучи, моросил мелкий дождь, поддувал ветер – погода словно на что-то намекала…

Вроде бы всё решили. Атамана выбрали, команду собрали, зоны ответственности утвердили. Но чего-то не хватало. Какой-то финальной точки. Сургучной печати, которая закрыла бы кровавую страницу прошлого и открыла чистую, пока ещё не заляпанную ничем, кроме глины, страницу новой истории.

Максим Трофимович, стоя перед строем по центру, тоже это чувствовал. Он переминался с ноги на ногу, оглядывая ряды.

– Братцы, – подал голос Остап.

Есаул стоял рядом с атаманом, прямой, как черенок лопаты, и серый от пыли. Шрам на его щеке дёргался.

– Острог наш… – Остап обвёл рукой периметр: некоторые остатки былых руин, свежую саманную кладку, вытоптанную землю. – Он ведь безымянный.

До сих пор это была просто точка на карте. Пограничный острожек недалече от Волчьей Балки. Или просто – острог. Место службы, точка сбора, дыра в степи. Без имени, без души. Ноунейм, как сказали бы в XXI веке.

– Негоже так, – продолжил Остап, и голос его стал глуше. – Кровью место это умылось. Обильно умылось. И самая дорогая кровь в эту землю ушла.

Он снял шапку. Следом за ним, повинуясь инстинкту, обнажили головы и остальные.

– Тихон Петрович тут жизнь положил. Собой закрыл нас, как щитом. Старшими посовещавшись, именем его предлагаем назвать.

Повисла тишина, прерываемая лишь порывами пронизывающего, треплющего нашу одежду, ветра. Но не тягостная тишина, торжественная.

– Тихоновский, – произнёс Остап, пробуя слово на вкус. – Острог Тихоновский.

Слово упало в толпу, как камень в воду, и круги разошлись мгновенно. Оно подошло. Оно легло на язык, как родное. В нём слышалась и спокойствие после боя, и твёрдость характера старого сотника, и память о том, кто держал этот чёртов периметр до последнего вздоха.

– Тихоновский… – прошелестело по рядам.

– Любо! – выдохнул кто-то из стариков.

– Дело! – подхватил Захар, и его стальной крюк тускло блеснул на солнце.

Максим Трофимович широко перекрестился.

– Быть по сему! – его голос окреп, налился атаманской властью. – Отныне и во веки веков – острог Тихоновский. Стоять ему на этой земле нерушимо, врагам на страх, а нам на защиту! И слава тем, кто лёг в его основание!

– Любо! Любо! Любо!!! – троекратный, мощный рёв сотряс воздух.

Этот крик был не просто согласием. Это была присяга. Люди принимали новое имя, как знамя. Теперь мы защищали не просто кусок земли с забором. Мы защищали память легендарного бати-сотника.

Я орал вместе со всеми, чувствуя, как вибрирует в груди. Это была правильная точка. Жирная. Эмоциональная. Именно то, что нужно для скрепления братства после пережитого.

Но профессиональная деформация – страшная вещь. Пока глотка орала «Любо», глаза автоматически сканировали периметр. Привычка искать угрозу никуда не делась.

И я её нашёл.

На периферии праздника, у самой атаманской избы, под козырьком, где жались рейтары из личной охраны Орловского, стояла знакомая фигура.

Григорий.

Он не орал. Он даже шапку не снял по-человечески, так, лишь приподнял для виду. Он стоял, ссутулившись, спрятав руки в рукава, и смотрел на нас.

На его рябом, хитром лице не было ни радости, ни скорби. Там была работа мысли. Холодный, скользкий расчёт. Я физически ощущал, как в его голове крутятся конформистские шестерёнки, выстраивая новые схемы. Он уже прикидывал, как встроиться в новую властную вертикаль. Кому подлизать зад, на кого настучать, где урвать кусок пожирнее. Старая «крыша» в лице Орловского протекла основательно, и крыса искала новую нору.

Наши взгляды встретились. На секунду. В его глазах мелькнула злоба – та самая, нутряная, замешанная на зависти и страхе. Он быстро отвел взгляд, сделал вид, что поправляет кушак, и растворился за спинами рейтар.

«Не ушла угроза, – щёлкнуло у меня в голове. – Змея просто свернулась кольцами и ждёт. Сейчас мы заняты стройкой, ранеными, выживанием. Но ты ведь, тварь, ударишь. Обязательно ударишь в спину, как только мы расслабимся».

Поэтому и оставлять его здесь, рядом с раненой Беллой, рядом с юнцами, за спины которых он прятался во время осады, рядом с хозяйством… Нет. Это недопустимый риск. Нужно принимать меры.

* * *

– Ну что, атаман, – фон Визин подошёл к Максиму Трофимовичу, опираясь на свой импровизированный костыль. – Имя дали, должности раздали. Пора и мусор выносить.

Ротмистр кивнул головой в сторону избы, где засел Филипп Карлович.

– Пора, – согласился Максим, и лицо его окаменело, стало как высеченное из камня. – Негоже барину в осаде сидеть, когда война кончилась. Только попусту харчи проедает.

Мы двинулись к избе делегацией. Ударный кулак новой власти. В центре – атаман Максим. По бокам – мы с Остапом, два есаула. Чуть позади – Захар, чей вид с протезом внушал ужас похлеще любого приказа. Рядом с ним – Бугай. И, конечно, Карл Иванович фон Визин. Его присутствие было ключевым. Орловский мог плевать на казаков, но с ротмистром, представителем регулярной армии и аристократии, ему придётся считаться.

Охрана на крыльце напряглась. Андрей, старший рейтар Орловского, положил руку на эфес, но, увидев Захара и сурового Бугая, маячившего за нашими спинами с обломком оглобли (он с ней теперь, кажется, спал), благоразумно убрал руку.

– К барину мы, – бросил Остап. – Отворяй.

Андрей помялся, глянул на фон Визина, тот лишь бровью повёл – мол, исчезни. Охрана расступилась.

Мы вошли в горницу.

Здесь пахло лавандой, воском и застарелым страхом. Орловский сидел за столом, пытаясь изображать бурную государственную деятельность – перебирал какие-то бумаги. Увидев нас, он вскочил, опрокинув чернильницу. Пятно растеклось по столу черной кляксой.

– Господа… – пролепетал он. – Я… я как раз готовил донесение в Войсковой Приказ… О нашей победе…

– Оставь перо, Филипп Карлович, – прервал его фон Визин. Голос ротмистра был сухим и официальным, как приговор трибунала. – Не трудись. Мы сами отпишем.

Орловский нервно оправил кафтан.

– Что это значит? Я наказной атаман! Я здесь власть! Вы не имеете права врываться…

– Власть – это тот, кто народ защищает, барин, – тихо сказал Максим Трофимович. – А тот, кто за щеколдой прячется, пока его людей режут – тот не власть. Тот трус и обуза.

Я шагнул вперёд, поигрывая перначом.

– Филипп Карлович, тут такое дело, – начал я, включив режим «вежливого коллектора». – Народ волнуется. Стены разрушены, жрать нечего, раненых полная изба. А у вас тут палаты просторные, место занимают. попусту. Да и вид у вас, скажем прямо, слишком цветущий для нашего траурного мероприятия. Раздражаете вы людей. Как бы беды не вышло.

Орловский побледнел.

– Вы мне угрожаете? Бунтом угрожаете? Я – государев человек!

– Вот и езжай к государю, – веско сказал фон Визин. – Прямо сейчас. Собирай пожитки, бери свою охрану – и в Москву или куда хочешь.

– Но я… Я должен… – забормотал Орловский.

– Вы должны исчезнуть, – отрезал ротмистр. – По-хорошему. Пока казаки вас на вилы не подняли. А ежели надумаете в Москве жаловаться, что мы вас тут притесняли…