Текст книги "Есаул (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Мы нырнули в людское море. Я лавировал между прилавками, уворачивался от разносчиков сбитня, перепрыгивал через лужи нечистот. Бугай уверенно шёл следом.

Свернули в Ветошный. Потом – проходным двором, где пахло кислой капустой и псиной, выскочили к Рыбному.

Я остановился у лотка с морожеными стерлядями, делая вид, что прицениваюсь.

– Ну? – тихо спросил я.

Бугай скосил глаз назад, потом медленно, как башня, повернул голову, якобы рассматривая связку сушёной воблы.

– Нету, – выдохнул он. – Отстал, гнида.

– Точно?

– Точно. Я его шапку драную запомнил. Нет её.

Я выдохнул. Отстал. Или мы его сбросили, или он решил, что дальше вести нас нет смысла, узнав, куда мы направляемся. Но неприятное ощущение чужого взгляда на затылке осталось. Оно чесалось под шапкой, как фантомная вошь.

– Идём жрать, – решил я. – Война войной, а обед по расписанию. Желудок к хребту прилип.

Мы нашли харчевню на Варварке. Заведение было так себе, средней паршивости: столы липкие, в углу кто-то храпел, положив голову на руки, но пахло съестным терпимо.

Заказали щей, каши с салом и жбан сбитня. Пока Бугай уничтожал свою порцию со скоростью промышленного измельчителя, я сидел, ковырял ложкой в миске и слушал.

Привычка слушать – она полезнее, чем умение махать саблей. В таких местах языки развязываются быстрее, чем кошельки.

За соседним столом сидели двое стрельцов. Кафтаны расстёгнуты, шапки на лавке, лица красные то ли от мороза, то ли от хмельного.

– … а я тебе говорю, Васька, дело нечистое, – бубнил один, макая корку хлеба в остатки подливы. – Припёрся сегодня в Разряд какой-то атаман донской. Ряха жуткая, а с ним – медведь, не человек.

Я замер, не донеся ложку до рта.

– И чего? – лениво отозвался второй. – Мало ли их прётся?

– Так этот не простой! Толкуют, что по грамоте от самого немецкого ротмистра фон Визина заявился. Прямо к Лариону Афанасьевичу зашёл, без очереди! Вообрази! Мы тут жалованье третий месяц выбить не можем, пороги обиваем, а этот – раз, ногой дверь открыл, и сразу к старшему дьяку.

– Немец, говоришь… – второй задумался. – Фон Визин мужик серьёзный. Если он за казачка вписался, значит, дело великое, не пустяшное.

– Вот и я о том! Дьяк, сказывают, грамоту взял, но рожу скривил. А подьячий наш, Гришка, шепнул, что там про порох речь шла. Много пороха. Мол, турка они там побили, теперь дани требуют.

Вот оно как.

Я медленно опустил ложку.

«Слив», – подумал я, используя слово из другой жизни. Информационный слив. Мы вышли от дьяка час назад, а нейробабки на лавке… тьфу, стрельцы в кабаке уже перемывают нам кости.

В Разрядном приказе стены не просто имеют уши – они умеют говорить. Кто-то очень шустрый тут же вынес новость на улицу. И теперь половина служилой Москвы знает: есть такой Семён с Дона, который хочет много пороха и за которого впрягся влиятельный офицер.

Скорость распространения слухов здесь была покруче интернета.

– Доедай, – тихо сказал я Бугаю. – Уходим.

Вечером мы сидели в нашем флигеле. В печи гудел огонь, по комнате плыл запах сосновой смолы и наших сохнущих сапог.

Я ходил из угла в угол, мерил шагами скрипучие половицы, заложив руки за спину. Бугай сидел на лавке, точил нож о брусок.

Вжик-вжик.

Этот звук успокаивал его, но меня только раздражал.

– Значит, пасут, – сказал я, остановившись у окна. Слюдяная пластина была тёмной, за ней выла метель. – И знают про нас всё. Откуда пришли, к кому ходили, что просили.

– Сказал же, надо было поймать того хмыря и потрясти, – буркнул десятник, пробуя лезвие пальцем. – Он бы всё выложил. Кто послал, зачем…

– Нельзя, Бугай. Нельзя, – я потёр переносицу. – Пойми ты, голова садовая. Здесь не Дикое Поле. Схватишь человека – крику будет на весь посад. Прибегут стрельцы, повяжут нас за разбой. И тогда прощай порох, прощай свинец. Будем сидеть в темнице и ждать, пока нас на правёж не выведут – палками по ногам, на потеху толпе.

– И что, позволять всяким гнидам за нами ходить?

– Пока – да. Пусть ходят. Пусть смотрят. Нам скрывать нечего… почти. А вот подумать надо крепко.

Я сел за стол, придвинул к себе свечу, и стал размышлять:

'Кому мы поперёк горла встали?

Орловский?

Этот напомаженный павлин, сбежавший из Тихоновского, определённо добрался до Москвы раньше нас. И он мог не просто сидеть сложа руки, а лить яд в уши нужным людям. Рассказывать, как его, государева человека, притесняли дикие казаки, как мы самоуправством занимались. Если он нашёл покровителей – а такие слизняки умеют находить тёплые места, – то нам перекрыли кислород ещё до того, как мы открыли рот.

Хммм… Или бояре?

Те самые, что сидят на торговле с Крымом и Турцией. Я помнил из истории: мир с османами всегда был шатким, но торговля шла. Шёлк, пряности, рабы… Кому-то на верхушке очень невыгодно, чтобы на границе сидели злые, зубастые казаки с пушками и портили «бизнес-партнёрство» постоянными набегами или слишком уж рьяной обороной. Им нужен тихий Дон, сговорчивый, а не крепость с «ежами» и гранатами'.

– Врагов у нас тут, Бугай, побольше, чем друзей, – подвёл я итог. – И действуют они не саблей, а пером да шепотком. Страшное оружие.

– И чего делать будем, батя? Опять ждать?

– Нет. Ждать смерти подобно. Нам нужно знать, кто против нас играет. Я здесь слепой котёнок. Ни имён, ни раскладов не знаю. Генрих – немец, не ратный человек, он в наших делах ни сном ни духом. Фон Визин уехал. А мне нужны глаза и уши.

– Купим? – простодушно предложил Бугай.

– Купим, если денег хватит, – усмехнулся я. – Но сначала надо понять, кого покупать. И что вообще в городе говорят.

Я хлопнул ладонью по столу. План сложился.

– Слушай сюда. Завтра – день разведки. Оружие не светить, рожи делать кирпичом. Пойдём в народ.

– В кабак? – оживился Бугай.

– И в кабак тоже. Но не пить, а слушать. Мне нужно знать, кто в Разрядном приказе верховодит, кроме Лариона. Кто южные дела курирует. С кем Орловский может якшаться.

– А я?

– А ты, друг мой ситный, будешь моей тенью. И пугалом для особо ретивых. Но пальцем никого не трогать! Понял?

– Понял, – вздохнул гигант. – Скукотища.

– Зато живы будем. И с порохом.

Я подошёл к лавке, задумчиво. Рука сама потянулась к груди, к телу. Пальцы коснулись гладкой, тёплой поверхности костяного амулета.

Белла.

Где она сейчас? Топит ли баню? Смотрит ли на степь с вышки, кутаясь в шаль?

«Подожди ещё немного, родная, – прошептал я едва слышно. – Мы тут только начали копать. Грунт каменистый, лопата гнётся, но мы пророем».

За окном завывало. Ветер швырял в слюду пригорошни сухой крупы. Снег пошёл, настоящий, зимний. Но мелкий. При этом колючий и злой. Москва одевалась в белое, пряча грязь и кровь под чистым покровом. Зверь ложился в спячку, но один глаз оставлял открытым.

– Спать давай, – сказал я, задувая свечу. – Завтра ноги будем стаптывать.

Я лёг, накрылся тулупом, чтобы теплее было. Темнота сомкнулась. В печи треснуло полено, выстрелив искрой.

Первый раунд остался за нами – или, скорее, мы свели его вничью. Дверь приоткрыли. Но я нутром чуял: за этой дверью стоит целая толпа желающих захлопнуть её перед нашим носом, да так, чтобы пальцы прищемить.

И главный вопрос сейчас был не «дадут ли порох», а «кто именно хочет, чтобы нам его не дали».

* * *

Утро выдалось серым, как солдатская шинель. Снег прекратился, но небо висело низко, давя на крыши свинцовой крышкой.

Мы позавтракали наскоро – Генрих прислал горшок каши и крынку молока. Ели молча, сосредоточенно.

– Одеваемся попроще, – скомандовал я. – Вид попроще. Оружие – под одежду. Мы – люди служилые, но небогатые. Пришли прицениться, поглазеть.

Первым делом мы двинулись в Кожевенный ряд.

Цель была двойная: во-первых, нам действительно нужна была сбруя. Хорошая, крепкая кожа для починки сёдел, ремни, чересседельники. В остроге с этим всегда дефицит. Во-вторых, ремесленники – народ болтливый. Пока торгуешься, можно узнать половину городских сплетен.

Я остановился у лавки тучного купца с красной, лоснящейся физиономией.

– Почём сыромять, отец?

– Для кого сыромять, а для кого и товар первостатейный! – прогудел купец. – Четыре копейки аршин.

– Побойся Бога, – я скривился. – Она у тебя жёсткая, как подошва у стрельца.

– Зато ноская! На век хватит! А вы, я гляжу, издалека будете? Говор не московский.

– С юга мы, – уклончиво ответил я, щупая ремень. – С Дона.

– О как! – оживился купец. – Казачки. Слыхал, слыхал… Нынче про вас много толкуют. Говорят, турка крепко побили?

Я насторожился.

– Кто говорит?

– Да народ разное бает. Вон, намедни, дьяк один заходил, из Посольского. Ремни брал для возка. Так он сказывал, мол, на низовьях Дона смута какая-то. Атамана нового выбрали, самочинного, а старого, наказного, государева, выгнали. Брешут, поди?

Сердце пропустило удар. Орловский. Точно он. «Смута». «Самочинный атаман». Вот какую песенку он тут поёт. Значит, Максим Трофимович для них теперь – бунтовщик? А я, видимо, его подельник?

– Брешут, отец, – спокойно сказал я, глядя купцу в глаза. – Всё по закону было. Кругом выбирали. А кто старое помянет – тому глаз вон.

Я купил у него пару ремней – чтобы не вызвать подозрений пустым разговором – и мы двинулись дальше.

– Слышал? – шепнул я Бугаю.

– Слышал, батя. Гад он, этот Орловский. Змея подколодная.

– Змея с ядом. И яд этот уже течёт по жилам.

Следующая остановка – Оружейный ряд. Это была скорее разведка боем. Я хотел понять цены. Если Ларион Афанасьевич откажет, нам придётся покупать всё самим. А денег… денег была горстка.

Кстати, говоря на эту тему… Вспоминается затёртая фраза из двадцатых двадцать первого века – «успешный успех». Так вот, у нас тут в XVII в одном деликатном вопросе был «парадоксальный парадокс». И дело вот в чём – если не всё гладко проходило с поставкой боеприпасов из Москвы, то один из способов решения проблемы в то время на Дону был через… торговлю с османскими и крымскими купцами на нейтральных участках, полутайно. Дикость, но факт. Я был в шоке, когда узнал это.

В общем, исходя из того, что мы увидели в Оружейном ряду, цены на оружие и боеприпасы кусались. Нет, они просто вгрызались в горло.

Мы бродили между прилавками, где тускло блестели стволы пищалей, лежали груды бердышей и сабельных полос. Бугай смотрел на всё это богатство с тоской ребёнка в магазине игрушек, которому мама не купила машинку.

– Эх, батя… – вздохнул он, поглаживая рукоять великолепной дамасской сабли. – Вот бы нам такой клинок… Он же сам рубит, только направляй.

– Закатай губу, – осадил я его. – Знаешь, сколько эта сабля стоит? Нам бы свинца на пули наскрести.

На Красной площади было людно. Здесь толклись иноземцы – немцы, шведы, поляки, татары в халатах. Языки смешивались в гулкий вавилонский гомон.

Мы встали у коновязи, делая вид, что поправляем амуницию.

– Смотри и слушай, – наказал я десятнику.

Мимо прошли двое подьячих с кипами бумаг.

– … а боярин недоволен. Говорит, казна пуста, а тут прорва такая на юге открылась.

– Так ведь рубеж…

– Рубеж-то рубеж, да с крымцами сейчас мир худой, но мир. А казаки эти… того и гляди, войну спровоцируют. Им бы только саблями махать да зипуны добывать. Боярин считает, их в узде держать надобно, а не порохом кормить.

Я сжал зубы так, что желваки заходили ходуном.

Вот оно. Боярская логика. «Кабы чего не вышло». Им проще нас голодом морить и без припасов держать, лишь бы мы хана не разозлили. А то, что татары нас режут и в полон уводят – это ж мелочи, статистика, расходный материал.

– Понял расклад, Бугай? – тихо спросил я, когда подьячие удалились.

– Понял, батя. Нас за людей не считают. За цепных псов считают. Которых кормить не обязательно, лишь бы гавкали, но не кусались.

– Верно. Только псы нынче зубастые пошли.

Мы вернулись в усадьбу уже затемно. Усталые, промёрзшие, но с мешком информации. Неприятной, горькой, как полынь, но полезной.

Теперь я знал врага в лицо. Это была не просто бюрократия. Это была большая политика. Страх перед войной, интриги, жадность.

Мы сидели у печи, отогревая руки.

– Значит, так, – сказал я, глядя на огонь. – Против нас играют серьёзные люди. Такие, кто за так называемый мир с Крымом любой ценой.

– И что? Будем Голицына звать? – спросил Бугай.

– Рано. Если я сейчас побегу к Голицыну с криком «нас обижают», выгляжу слабаком и кляузником. И выгоду свою упущу. Надо ещё побороться. Надо найти довод, который перевесит страх бояр.

Я вытащил амулет. Покрутил его в пальцах.

– Мы им докажем, что мы не проблема. Мы – решение. Что сытый, вооружённый казак – это не угроза миру, а гарантия того, что татарин десять раз подумает, прежде чем на Русь лезть. Только объяснить это надо на их языке. На языке выгоды.

Впереди предстояли новые дни. Новые раунды в этой шахматной партии, где вместо фигур – живые люди, а плата за проигрыш – жизнь.

Но мы ещё повоюем. Москва большая, но и Дон за спиной не маленький.

– Спи, Бугай, – сказал я. – Пора отдыхать, набираясь новых сил.

Ветер за окном выл, заметая следы, но я знал: мои следы заметать поздно. Я уже здесь. И я не уйду, пока не получу своё.

* * *

Пару дней мы отъедались и отсыпались во флигеле, как барсуки перед зимовкой. Генрих, хоть и немного поглядывал на нас как на плесень в углу парадной залы, кормил исправно: щи, каша с маслом, пироги с ливером. Бугай, кажется, даже в размерах прибавил, хотя куда уж больше – и так в дверь боком входит.

Но долго лежать на печи – бока пролежишь. Беговых дорожек нет под рукой в усадьбе, уж извольте. Да и дело не ждёт.

Гнедой мой, да и конь Бугая, за время пути поистрепались знатно. Сбруя держалась на честном слове и чьей-то матери. Подпруги пересохли, уздечки потрескались, чересседельники грозили лопнуть в самый неподходящий момент. А в столице, да ещё с нашими амбициями, выезжать на людях в драной упряжи – себя не уважать. Встречают-то всё ещё по одёжке, будь ты хоть трижды герой.

– Собирайся, Бугай, – скомандовал я утром третьего дня. – Погнали в Китай-город. Надо коней приодеть, а то стыд и срам.

Десятник кряхтя слез с лавки, почесал пузо и буркнул что-то одобрительное. Ему любая заваруха за радость, лишь бы не сидеть и в потолок не плевать.

Мы опять двинулись в наш «излюбленный» Кожевенный ряд, но с более предметной целью на этот раз.

Нашли его уже безошибочно, почти с закрытыми глазами. Даже спрашивать не пришлось. Запах, как всегда, там стоял такой, что хоть топор вешай, и топор этот, наверное, заржавел бы в полёте.

Воняло всем сразу: кислым дубильным раствором, тухлым жиром, дёгтем, квасцами и мокрой шкурой. Я, конечно, человек привычный. После поля боя, где кишки вперемешку с грязью, или нашего лазарета в разгар дизентерии (то бишь массового обсёра), меня сложно чем-то пронять. Но здесь… Здесь воздух был густой, жирный, он лип к гортани и оседал на языке привкусом химии XVII века. Бугай сморщился так, что нос у него почти исчез в складках лица, и смачно сплюнул.

– Ну и дух, – пробасил он. – Хуже, чем в нужниках в нашем остроге, когда у всех была хворь эта с животом.

– Ха-ха-ха, я тоже об этом подумал. Терпи, казак, атаманом будешь. Зато товар здесь – на века, – отозвался я, поправляя шапку.

Ряды ломились. Сёдла с высокими луками, чепраки, расшитые цветной нитью, уздечки, нагрудники, сапоги всех фасонов, рукавицы, кошели… Глаза разбегались. Но я искал не красоту, а надёжность. Мне не царя удивлять, мне в степь возвращаться.

Я ходил от лавки к лавке, щупал, мял, дёргал швы.

– Жидковато, – бросил я толстому купцу, который пытался всучить мне уздечку. – Порвётся на первом же рывке. У меня конь дурной, он таких, как эта поделка, на завтрак жуёт.

Купец обиделся, начал божиться, что кожа буйволиная, но я уже шёл дальше. Знаю я этих «буйволов», которые при жизни мычали в соседнем хлеву и давали по ведру молока.

Досадно. Я уже почти решил уходить ни с чем. Ещё один ряд, ещё один крикливый купец с залежалым товаром – и хватит. Нога сама повернула в сторону выхода.

Как вдруг мне бросилась в глаза она… будто специально ждала!

Глава 19

Она… О, mamma mia! (в этот момент я сделал тот самый итальянский жест – сложил пальцы щепотью и вскинул руку вверх) Лавка была добротная, широкая, под крепким навесом. Товар разложен аккуратно, не навалом, как у соседей. Сёдла блестят, ремни уложены кольцами, пряжки сверкают. Сразу видно – хозяин порядок любит.

Только хозяина не было. Была хозяйка.

Она стояла боком ко мне и распекала приказчика – мужика лет сорока с бегающими глазками. Тон у неё был такой, что мужик втянул голову в плечи и напоминал нашкодившего школьника.

– Я тебе что велела, Прохор? – голос у неё был грудной, спокойный, но с металлом. Совсем не базарный визг. – Заготовки эти в брак пустить. Или сам из них лапти плети. Ты погляди на мерею! Она же рыхлая! Клиенту такое продать – имя потерять. Убери с глаз долой.

Я подошёл ближе, делая вид, что разглядываю нагрудник.

Качество и правда было отменное. Кожа ровная, без свищей и подрезов, выделана чисто. Швы – загляденье: стежок к стежку, нить провощённая, узелков не видать. Фурнитура – не жестянка, а честная латунь.

Взял в руки уздечку. Хороша, чертовка. Ремень плотный, кромки завальцованы, чтобы коня не тёрло. Но…

Я согнул ремень пополам, сжал пальцами. Он подался неохотно, с лёгким скрипом.

– Почём сбруя? – спросил я приказчика, который как раз, кланяясь, отходил от хозяйки.

Тот встрепенулся, увидев покупателя, и сразу нацепил угодливую улыбку, окинув меня взглядом с ног до головы, пытаясь понять, кто перед ним возник.

– А, служивый! Зоркий глаз! Лучший товар в ряду! Рубль за комплект, и это я ещё даром отдаю, себе в убыток!

– Рубль? – я хмыкнул, вертя уздечку в руках. – У тебя тут что, кожа единорога? Или золотая нить внутри спрятана?

– Да ты погляди, какая выделка! – затараторил он. – Сносу не будет!

Женщина в это время обернулась.

Я скользнул по ней взглядом. Лет двадцать пять, может, чуть больше. Лицо чистое, белое, высокий лоб, нос прямой, с горбинкой – породистый. Глаза светлые, внимательные, холодные. Волосы убраны под дорогой узорчатый платок, но не по-бабьи, а как-то… элегантно, что ли. Одета в душегрею с меховой оторочкой – видно, что вещь дорогая, но без купеческой аляповатости, когда на себя надевают всё лучшее сразу.

Она посмотрела на меня – на мой тулуп, на торчащую саблю, на рожу, обветренную степью, на Бугая за моей спиной. В её взгляде читалась скука пополам с лёгким презрением. Ну да, очередной мужлан с периферии. Сейчас начнёт либо хамить, либо сальные шуточки отпускать, пытаясь цену сбить. Знаем, плавали.

Но я не стал ей улыбаться или подмигивать. Я вернулся к приказчику.

– Пятьдесят копеек дам. И то много.

– Да помилуй Бог! – взвыл приказчик. – Семьдесят пять! Меньше никак нельзя, хозяйка голову снимет!

– Кожа жестковата, – сказал я ровно, будто разговаривая сам с собой, продолжая мять ремень. – Дубление передержали. А вот если бы в зольном растворе с жиром подержали подольше перед тем, как в дубильный чан закладывать, она бы мягче вышла. И гибкость бы сохранила, и воду бы так не пила. А так – на морозе дубеть будет.

Я это ляпнул просто так. Вспомнил, как мы в остроге с Ерофеем экспериментировали, когда ремни для протеза Захара делали. Методом тыка, конечно, и с помощью какой-то матери, но дошли до ума. Да и знающие подсказывали нам.

Приказчик захлопал глазами. Он явно не вникал в химию процесса, ему главное – продать.

– Чего? Какой зольный раствор? Нормальная кожа!

А вот женщина встрепенулась. Скука из её глаз исчезла. Она шагнула ближе, бесцеремонно отодвинув своего работника плечом.

– А ты… ммм… казак, верно? – спросил она. Голос звучал требовательно, с вызовом. – Откуда про выделку знаешь? В степи, поди, только шкуры драть умеют, а не выделывать.

Я поднял на неё глаза. Посмотрел спокойно, без подобострастия. Не как на женщину, которую хочу затащить на сеновал, а как на специалиста.

– На Дону, государыня, нужда всему научит, не только драть… шкуры, – ответил я сухо и с сарказмом. – У нас там лавок нет. Хочешь, чтобы сбруя не лопнула в бою – сам делай. Ветер да солнце – вот наши учителя. Ну и мозги иногда включать приходится.

Она чуть прищурилась, оценивая ответ. В её мире мужчины так с ней не разговаривали. Либо лебезили, либо бычили.

– Елизавета Дмитриевна, – представилась она вдруг. Коротко, как офицер.

И в этом «Дмитриевна» я услышал не купеческое «Митривна», а чёткое, дворянское произношение. Ага. Птица высокого полёта, залетевшая в торговый ряд. Интересный расклад.

– Семён, – кивнул я. – Есаул Донского войска.

– Так что там про зольный раствор, есаул Семён? – она скрестила руки на груди. – У нас мастера старые, дедовскими методами работают.

– Деды молодцы, спору нет, – я усмехнулся уголком рта. – Только жир надо вгонять глубже. Горячим способом. Тогда кожа «дышит», но влагу не пускает. А у вас она… «зажатая». Красивая, но зажатая.

Она хмыкнула. Не обиделась, нет. Скорее, удивилась.

– Шестьдесят пять копеек за комплект, – бросила она приказчику, не глядя на него. – Выдай, Прохор.

Я показал ему жестом пальцев количество – два.

Приказчик пискнул что-то невразумительное и кинулся заворачивать товар в холстину.

– Благодарствую за уступку, – я всё так же ровно кивнул ей. – Товар у вас и впрямь лучший в ряду. Если бы не мелкая оплошность с жировкой – цены бы ему не было.

Я отсчитал деньги. Монеты легли на прилавок со звоном.

Елизавета Дмитриевна смотрела на меня с нескрываемым интересом. Я был для неё загадкой. Казак, который разбирается в дублении, торгуется грамотно, на грудь не пялится и держится с достоинством шляхтича, хотя одет в тулуп.

– Заходите ещё, есаул, – сказала она, когда я забирал свёрток. – Может, ещё чего посоветуете моим олухам.

– Как нужда будет – зайду, – ответил я уклончиво.

Развернулся и пошёл прочь, чувствуя её взгляд спиной. Бугай, подхватив второй свёрток, двинулся следом, как верный буксир.

Мы вышли из ряда, глотнули относительно свежего (по сравнению с кожевенным духом) морозного воздуха.

– Красивая баба, батя, – прогудел десятник мне в ухо, оглядываясь. – Статная. Глазищи – во! Только строгая больно.

– Ага, – отозвался я, шагая по хрустящему снегу. – Недурно выглядит. И хватка есть. Но это, Бугай, не баба. Это купчиха. Или, того хуже, дворянка при деле. У таких зубы острее, чем у татарских коней. Палец в рот не клади – откусит по локоть.

– Думаешь?

– Знаю. Но вот что я тебе скажу, друг мой ситный… – я придержал шаг, пропуская ломового извозчика. – Женщина, которая держит кожевенное производство в Москве, сама гоняет приказчиков и разбирается в товаре – это не просто юбка. Это человек. И человек со связями. А связи нам сейчас нужны как воздух.

* * *

Положенная неделя пролетела, как пуля, выпущенная в «молоко» – быстро, со свистом и без видимого результата, зато с кучей нервов. И вот мы снова здесь. Разрядный приказ.

В этот раз у крыльца было тише. Мороз загнал самых стойких челобитчиков в ближайшие кабаки или притворы храмов, оставив на улице лишь самых отчаянных, у которых надежда всё ещё боролась с обморожением.

– Семён! – окликнул меня тот же тощий подьячий с пальцами, похожими на перепачканные сажей корни. – Проходи. Ларион Афанасьевич велел кликнуть, как только появишься.

Бугай за моей спиной хмыкнул. Он сегодня был мрачнее тучи – чуял неладное. Я же старался держать лицо кирпичом. Раз зовут без очереди – значит, решение принято. Вопрос только – какое.

Мы прошли через те же коридоры, мимо тех же полок со свитками, пахнущими пылью веков и мышиным помётом. Но в кабинете дьяка атмосфера изменилась. Если в прошлый раз здесь пахло деловитостью и сухим расчётом, то теперь воздух, казалось, загустел от официального холода.

Ларион Афанасьевич сидел не за работой. Он откинулся на спинку своего дубового кресла с резными подлокотниками и потёртым бархатным сиденьем, сложив руки на животе. Очки лежали на столе рядом с аккуратной стопкой бумаг. Взгляд его колючих глаз, встретивший меня, был не изучающим, как неделю назад. Он был пустым. Стеклянным. Так смотрят на надоедливую муху, которая бьётся в стекло.

– Доброго здоровья, Ларион Афанасьевич, – начал я, поклонившись в пояс. – Как и велено, явился за ответом.

Дьяк помолчал. Медленно перевёл взгляд на одну из свечей, потом обратно на меня.

– Ответ есть, есаул. Дело твоё рассмотрено. Челобитная записана. Нужды гарнизона в ней прописаны верно, цифры сходятся с прежними росписями.

Я затаил дыхание. «Челобитная записана» – фраза скользкая. Она может означать «мы выдадим тебе всё, что просишь», а может – «мы подтёрли ею жепу, но сделали это с уважением».

– Однако, – он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово на аптечных весах, – решение о выдаче боевого припаса в таких размерах Разрядный приказ принять не властен.

– Как не властен? – я даже шагнул вперёд, забыв про этикет. – Вы же ведаете служилыми людьми! Мы – государевы люди, рубеж держим…

Ларион Афанасьевич поморщился, будто я испортил воздух.

– Не части, казак. Рубеж-то вы держите, да только Дон – дело особое. Пограничное. А где граница – там и дела государевы. Там и сношения с иноземными державами. С Крымом временное перемирие, опасаемся обострения с Турцией – султан недоволен, посольские дела висят на волоске. А вы там ещё, судя по донесениям, войну устроили. Посему нужды ваши требуют согласования и одобрения Посольского приказа.

Он взял со стола свиток, уже скреплённый печатью, и протянул его мне.

– Вот тебе выписка. Ступай в Посольский. Там дьяки сидят мудрые, они в делах иноземных сведущи. Как они отпишут – так и будет. Если решат, что порох вам для обороны надобен, а не для разбоя – мы выдадим. А нет – не обессудь. Такова государева воля.

Я взял бумагу. Пальцы одеревенели. Это была классика. Бюрократический футбол. Меня просто отфутболили в соседние ворота, чтобы не марать руки отказом. «Идите в другое окно, у нас обед2. Только здесь 'обед» мог длиться месяцами.

– Ларион Афанасьевич, – тихо сказал я, глядя ему в переносицу. – Вы же понимаете, что пока бумаги ходить будут, нас там вырежут. Посольский приказ – это месяцы. А турок ждать не будет. Это измена делу обороны.

Глаза дьяка сузились.

– Слова выбирай, есаул. Измена делу – слова нехорошие. А у нас порядок. И порядок сей веками кован. Не тебе, пришлому, меня учить, как государеву службу править. Ступай.

Он отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена.

Мы вышли на крыльцо. Мороз ударил в лицо, но внутри меня был холод покруче. Это не просто бюрократия. Это чей-то заказ. Кто-то за эту неделю очень постарался. Нашёл рычаги, надавил, шепнул. Может, серебром позвенел, а может, страхом пригрозил. Даже протекция фон Визина разбилась об эту стену. Его уважали как воина, но здесь шла игра, где сабля бессильна.

Бугай сплюнул в сугроб. Смачно, со злостью.

– Ну что, батя? Опять по кругу?

– Похоже на то, – процедил я, сворачивая свиток и пряча его за пазуху. – Нас водят за нос. Думают, мы походим-походим, да и свалим несолоно хлебавши. Или помрём тут от бескормицы.

Я оглянулся. Среди толпы у крыльца мелькнул серый зипун. Тот же самый? Или другой? Неважно. Они знали каждый наш шаг. Информация в этом городе распространялась быстрее стабильных пожаров.

– Куда теперь? – спросил десятник.

– Велено в Посольский – пойдём в Посольский. Только чую я, там нас не с караваем ждут.

Посольский приказ стоял особняком. Здание было солиднее, строже. Здесь пахло дорогим сукном, воском и чем-то неуловимо чужим. Интригами.

Внутри было тихо. Ковры гасили шаги. Люди здесь ходили чинно, говорили вполголоса. На нас – двух огромных мужиков в тулупах, от которых ещё несло улицей, – смотрели как на дикарей, случайно забредших в музей изящных искусств.

Я подошёл к столу записи. Подьячий был в летах – безразличное лицо скучающего аристократа, взгляд в пустоту.

– По делу донскому, – сказал я, выкладывая бумагу от Лариона Афанасьевича. – Направлены из Разряда.

Подьячий, даже не глядя на меня, взял свиток двумя пальцами, словно боясь заразиться. Развернул. Прочёл по диагонали.

– Донское дело… Согласование боеприпасов… – пробормотал он. – Ожидайте.

Он открыл толстую книгу, провел пальцем по списку.

– Дьяк Алмаз Иванович занят. На две седмицы вперёд всё расписано. Шведские послы, крымские гонцы… Могу записать через две седмицы.

– Через полмесяца? – я почувствовал, как внутри закипает бешенство. – У нас там люди гибнут! Нам решение нужно «вчера»!

– Не кричите, любезный, – поморщился подьячий. – У нас тут не базар ваш степной. Порядок для всех один. Записывать или погуляете?

Две недели. Плюс время на рассмотрение. Плюс переписка с Разрядом. Это зима. Вся зима коту под хвост.

– Записывай, – буркнул я.

«Только учти, если мы там сдохнем без пороха, я с того света приду и эти чернила тебе в глотку залью», – подумал я, понимая, что за такие угрозы вслух государеву человеку при исполнении меня бы схватили прямо там же и в лучшем случае избили бы батогами. А потом ещё и выдворили бы из Москвы. А в худшем…

Подьячий даже бровью не повёл в ответ на моё внешнее недовольство. Привык, видать. Вписал моё имя аккуратным почерком, захлопнул книгу и уткнулся в свои бумаги.

Мы вышли из Кремля.

Я остановился, глядя на зубчатую красную стену. Она казалась неприступной. Не для врагов – для своих. Для тех, кто эту стену защищает своей кровью там, на юге.

– Безвыходно, батя? – спросил Бугай.

– Безвыходно – это когда крышка гроба захлопнулась, – ответил я, сжимая кулаки в рукавицах. – А мы пока ещё дорогу ищем.

Мне нужен был лом. Инструмент, чтобы проломить эту стену. Фон Визин дал направление, но его силы здесь уже не хватало. Ларион отфутболил нас, потому что на него надавила сила покрупнее ротмистра. А значит, мне всё же нужна сила, которая выше этой крупной силы. Хочу я этого или нет.

Да, стольник Борис Голицын.

Тот самый козырь в рукаве, о котором говорил немец. «Последний довод». Время пришло.

Но просто так ввалиться к Голицыну нельзя. Это высшая знать. Высшая лига. К нему нахрапом не залезешь, стража у ворот даже слушать не станет, отходят бердышами по хребту и пнут в сугроб. Нужно знать подходы.

Как всё сделать максимально правильно в своём подходе к нему? Вопрос на миллион…

Информация. Опять она, проклятая, дороже золота.

– Идём, Бугай, – я решительно зашагал прочь от площади.

– Куда теперь? В кабак с горя?

– Домой. Думать надо. Рисовать будем, для лучшего понимания.

* * *

Вечером в нашем флигеле я разложил на столе чистый лист бумаги, выпрошенный у Генриха – этого добра тут много. Взял перо, макнул в чернильницу (тоже без проблем получил от Генриха).

– Смотри, – я начертил круг. – Это мы. Мелкие сошки.

Рядом нарисовал квадрат.