Текст книги "Есаул (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 25

Ларион Афанасьевич втянул голову в плечи. Боярин Шереметев чуть подался вперёд, в его глазах мелькнул интерес.

Я не моргнул. Не отвёл взгляда. Медленно вдохнул, будто собираясь с мыслями, но на самом деле просто выдерживая паузу.

– Ага тот, Ибрагим именем, был ранен в бою, посечен саблями и к допросу не годен – бредил и кровью исходил. Дороги до Москвы он бы не пережил, сдох бы под телегой первой же версте. Толку от мёртвого мяса приказу никакого.

Я сделал шаг ближе к столу.

– Зато отпуск его, дьяк, принёс нам весть. В благодарность за жизнь он предупредил нас о штурме за пять дней. Ко всему прочему, помимо примерных сведений от языка, мы теперь знали точный день и успели подготовиться. Рвы углубить, ежи выставить. Если бы не то предупреждение – возможно, лежать бы нам всем там костьми, и не стоял бы я сейчас перед вами. Считаю сие не изменой, а Божьим промыслом, коим мы острог и людей для государя сохранили.

Ларион Афанасьевич едва заметно кивнул, уткнувшись в бумаги. Он оценил. Я не стал оправдываться, не стал юлить. Я превратил свой «грех» в тактическую победу. Бюрократы любят, когда результат оправдывает средства.

Шереметев всё ещё молчал, но поза его стала менее напряжённой. Он слушал.

– Ну а коли выжили, – продолжал я, развивая успех, – то теперь задача стоит иная. Не просто выжить, а пользу принести.

Я повернулся к боярину, обращаясь теперь исключительно к нему. Дьяки – это пехота, а решение принимает генерал.

– Михаил Никитич, воля ваша. Но арифметика тут простая, как выстрел. Если порох, селитра, свинец будут даны сейчас, острог наш в скором времени восполнит боевую мощь. Мы закроем весь вверенный нам южный рубеж, от балок до переправ. Ни одна мышь не проскочит, ни один возок с товаром не пропадёт.

Я сделал паузу, давая словам осесть. И в очередной раз на важных переговорах применил классику продаж – технику дефицита и потери.

– А если не дадите сейчас… Что ж… К лету, когда трава встанет и орда снова пойдёт, рубежа этого не будет. Потому что сомнут нас. Числом задавят, если огрызнуться нечем будет. И тогда первый удар примет не степь дикая, а земли обжитые. Рязань, окраины. А восстановление деревень сожжённых да выкуп пленных – оно казне куда дороже встанет, чем бочка-другая зелья огненного.

В палате стало слышно, как скрипят перья писарей, торопливо фиксирующих мою речь. Я видел, как меняется атмосфера. Враждебность уходила, уступая место деловому расчёту. Они тут все были, в сущности, хозяйственники. И убытки считать умели.

Второй дьяк, видя, что инициатива ускользает, решил сделать последний выпад. Отчаянный.

– Допустим, – прошипел он. – Допустим, дадим мы вам припас. А где ручательства, казак, что вы, получив силу такую, не на большую дорогу выйдете? Что не станете купеческие караваны сами грабить да зипуны добывать, пользуясь казённым порохом и свинцом? Казачья вольница известна своим нравом буйным.

Это был козырь Засекина. Страх перед неуправляемой силой. Жажда создать иллюзию контроля.

Я выпрямился во весь рост. Посмотрел на дьяка сверху вниз, но без злобы, а с этаким спокойным снисхождением.

– Ручательства? – я выдержал паузу, обводя взглядом всех присутствующих. – Я есаул Тихоновского острога, второе лицо после атамана. Атаман наш – Максим Трофимович, человек, который службу государеву ставит выше живота своего. Второй есаул Остап – того же закала кремень. Мы с ними не один пуд соли съели, и грязи, и крови вместе хлебнули. Понятие чести для нас, дьяк, – не слово красное для грамоты, а указ жизни. В нашем остроге разбоя не будет. Мы втроём этого не допустим.

Я чуть помедлил, готовя финальный аргумент.

– И, при всём почтении, Михаил Никитич, – я снова поклонился боярину, – полагаю, никому из здесь присутствующих не в диковинку, что явился я сюда не с улицы и не сам по себе. Уже упомянутый ротмистр Карл Иванович фон Визин, воинский человек доблестный, в Москве известный своей честностью и ответственностью, поручился за Тихоновский острог своим именем. Грамота его у вас лежит. А слово фон Визина, думается мне, весит поболе иных печатей сургучных.

Имя фон Визина теперь уже прозвучало как финальный аккорд. Они знали, что за спиной ротмистра стоит тень Голицына. Идти против такой связки ради хотелок купца Засекина – дураков нет. Даже продажные дьяки умеют считать риски для собственной шкуры.

Шереметев наконец шевельнулся. Он положил ладони на стол, оглядел своих помощников.

– Довольно, – произнёс он. Голос у него был низкий, властный. – Доводы услышаны. Резоны понятны. Опасения… тоже учтены.

Он перевёл взгляд на меня. В глазах боярина не было тепла, но там был интерес. Интерес шахматиста к пешке, которая вдруг прошла в ферзи.

– Порешим так. Полного наряда, как просил сначала, выдать не могу – казна не бездонна, да и чин не тот. Но дело правое. Свинец – выдать из запасов Пушкарского двора в требуемом объёме. Селитру – также, из житниц.

У меня сердце ёкнуло. Это уже победа.

– Касаемо зелья огненного, – продолжил боярин, – из казённых бочек отпуска не будет. Но, – он поднял палец, пресекая моё разочарование, – велю выписать подорожную и наряд на закупку у казённых мастеров. За счёт приказа, но по особой статье. В объёме сорока пудов.

Я едва сдержал выдох облегчения. Это была не просто кость с барского стола. Это был кусок мяса. Да, пушки и ядра пока остаются мечтой, которую нужно воплотить в реальность, но сорок пудов пороха, селитра, свинец… С этим можно жить. И можно воевать. В дополнение к нашему калыму.

– Благодарствую, Михаил Никитич, – поклонился я, прижав руку к груди. – Решение мудрое и государственное. Оправдаем доверие не словом, а делом.

– Ступай, есаул. Бумаги у Лариона получишь.

Я развернулся и направился к выходу. Спиной чувствовал взгляды засекинских дьяков – злые, колючие, как осиные жала. Они проиграли этот раунд. Шереметев не стал топить дело ради чьих-то интриг, когда на кону стояли его имя, служба и безопасность границы.

Дверь за мной тяжело захлопнулась, отсекая гулкий воздух палаты, шёпот бумаг и скрип перьев.

Я прислонился к холодной каменной стене коридора. Камень тянул сыростью и стылым покоем. Ноги вдруг стали ватными, а пальцы предательски задрожали. Это был не страх. Это был отходняк. Горячая кровь, что держала меня в струне последние полчаса, схлынула, оставив после себя пустоту, глухой звон в ушах и дикую, ноющую усталость. Я медленно выдохнул, будто только сейчас позволил себе снова дышать.

У лавки рядом, где сидели ожидающие, вскочил Бугай. Он, видимо, места себе не находил всё это время. Увидев меня, бледного, прислонившегося к стене, он переменился в лице.

– Батя? Что? Отказали? – прохрипел он, делая шаг ко мне.

Я медленно оторвался от стены. Поднял здоровую руку и показал ему большой палец.

Лицо Бугая, суровое, боевое, угрожающее, вдруг расцвело такой детской, искренней улыбкой, что проходивший мимо подьячий с кипой бумаг шарахнулся в сторону, чуть не выронив ношу, и перекрестился. Видимо, решил, что улыбающийся бурый медведь – примета дурная.

– Взяли, Бугай, – тихо сказал я. – Взяли.

– Эх, батя! – он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. – А я знал! Я знал, что ты их дожмешь! Ты ж мёртвого уговоришь!

– Пошли отсюда, – сказал я, отлипая от стены. – Мне нужен воздух. И, пожалуй, чарка чего-нибудь покрепче сбитня. Johnnie Walker, например…

– Чего?

– Ничего. Пошли, говорю.

* * *

Елизавета, узнав о решении комиссии, пригласила через гонца отметить маленькую победу. И вот, вечером того же дня, мы с Бугаём снова шли на Ордынку в приподнятом настроении. Словно победители, идущие за заслуженной наградой. Точнее за хорошим ужином в компании дам. Привратник на дворе Строгановой, завидев нас, сразу признал. Он даже шапку приподнял в почтительном приветствии, хотя на моего десятника по-прежнему косился с привычной осторожностью, словно прикидывая, не придётся ли ради Бугая распахивать уже сами ворота. Вместо калитки.

Мы вошли на территорию.

– Есаул государыню проведает, дела обсудит, а тебя, богатырь, девки наши накормят в людской, порасспрашивают о твоей казачьей службе, – подмигнул вежливо Бугаю ключник. – Там пироги с капустой как раз подоспели, горячие.

Бугай, услышав про пироги, мгновенно растерял всю свою суровость и побрёл по указанному направлению, ведомый запахом сдобы, как моряк «летучим голландцем». Я же пошёл к Елизавете.

В горнице на этот раз было уютнее. Свечи горели не только на столе, но и в углах, разгоняя мрачные тени. На столе вместо карты лежал белоснежный плат, стояли тарелки с закусками – солёные рыжики, ломти буженины, мочёные яблоки – и пузатый кувшин.

Хозяйка встретила меня у порога. На ней было платье тёмно-синего бархата с серебряным шитьём. Строгое, закрытое, но сидело оно так, что любой корсет позавидовал бы осанке.

– С победой, есаул! Или как правильно – Семён Прокофьевич? – сказала она вместо приветствия, улыбаясь. Голос её звучал мягче, чем обычно. И с нотками флирта. – Слыхала уже. Всё знаю. В Разряде шум до сих пор стоит.

– Слухами земля полнится, – ответил я, снимая шапку. – А победа пока половинчатая. Но дышать стало легче, однако.

– Проходи, садись. Будем твою победу праздновать. Хоть и малую, да удалую.

Она сама налила мне вина. На этот раз не глинтвейн, а густое, тёмное, привозное. Фряжское, не иначе. Я пригубил. Терпкое, крепкое, сразу ударило в голову, расслабляя натянутые нервы.

– Ну, рассказывай, – потребовала она, присаживаясь напротив. – Как ты их дожал? Шереметев – кремень, его на жалость не возьмёшь.

Я вкратце пересказал баталию в приказе. Не обо всём, конечно, но ключевые моменты упомянул: про фон Визина, про экономию казны, про ручательство. Некоторые особенно едкие реплики дьяков я опустил – ни к чему было засорять приятную вечернюю беседу той канцелярской грязью.

Елизавета слушала внимательно, подперев подбородок рукой. Она почти не перебивала, лишь изредка едва заметно кивала, когда речь доходила до особенно щекотливых мест. В её глазах плясали бесенята – тот самый огонёк живого ума и лёгкого азарта, который появляется у людей, когда они наблюдают красивую партию, разыгранную на доске. Иногда уголки её губ трогала тень улыбки, словно она заранее угадывала, чем закончится очередной поворот этой истории.

– Молодец, – кивнула она, когда я закончил. – Хитёр ты, Семён. А знаешь, почему тот дьяк с бородавкой на носу, который первым начал задавать вопросы, промолчал в последний момент?

Я замер с кубком в руке.

– Догадываюсь, что не по доброте душевной.

– Верно догадываешься. Жена у него, Марфа Петровна, женщина… влиятельная. И очень любит наряды.

Елизавета усмехнулась, отпила вина и продолжила, понизив голос, словно доверяла мне государственную тайну:

– Я через свою подругу, боярыню одну, передала Марфе Петровне отрез венецианского бархата. Редкого, цвета вечернего неба. И брошь серебряную, с бирюзой. Мелочь, казалось бы. Но Марфа Петровна мужу шепнула, что негоже хороших людей топить почём зря. Особенно тех, у кого друзья такие щедрые.

Я поперхнулся.

– Бархат? Брошь?

– Именно. Ты думаешь, политика делается только в палатах боярских, где бородатые мужики лбами стукаются? – она рассмеялась, и смех этот был похож на звон серебряных колокольчиков. – О нет, есаул. Политика плетётся в теремах, в спальнях, на женских половинах. Мужья думают, что они правят миром, а жёны правят мужьями.

Я смотрел на неё с искренним восхищением.

– Выходит, ты существенно моё прикрытие обеспечила, пока я там перед ними распинался? Паутину сплела?

– Каждый воюет своим оружием, – пожала она плечами. – У тебя – слово и логика. У меня – подарки и сплетни. Вдвоём мы их и взяли в клещи.

– Ловко, – признал я. – Ох, ловко. Я-то думал, я здесь стратег великий, а оказывается, за меня уже половину работы сделали. Благодарствую, Елизавета Дмитриевна. Век не забуду.

– Будешь должен, – она подмигнула. И в этом жесте было столько простого, человеческого озорства, что купчиха-железная-леди на миг исчезла, уступив место молодой женщине.

Мы выпили ещё. Разговор потёк свободнее. О Москве, о нравах, о том, как сложно здесь жить честному человеку.

– А ты, Семён? – спросил она вдруг, глядя на меня поверх кубка. – Один ты такой, волк-одиночка? Или есть кто?

Вопрос прозвучал легко, но я почувствовал, как воздух в комнате сгустился. Женщины не задают этот вопрос мужчине просто так.

Я поставил кубок на стол. Врать ей не хотелось. Да и смысла не было.

– Есть, – ответил я прямо. – В остроге она. Белла.

Елизавета даже не моргнула. Лицо её осталось спокойным, только пальцы на ножке кубка слегка побелели, сжавшись чуть сильнее.

– Белла… Красивое имя. Нездешнее.

– Цыганка она. Маркитантка бывшая. Жизнь мне спасла, и не раз. Я ей обязан. И не только жизнью.

– Понимаю, – кивнула она медленно. – Долг. Честь. Любовь?

– И она тоже.

Елизавета отставила вино, встала и подошла к полке, где лежали её странные предметы – карты, шар, травы.

– Любовь – это хорошо. Это якорь. Но иногда якорь держит корабль в гавани, когда ему суждено плыть в открытое море, искать дальние берега.

Она взяла колоду карт. Потрёпанные, пухлые, с непонятными символами на рубашках.

– Не боишься? – кивнул я на карты. – За такое увлечение нынче можно и епитимью схлопотать, а то и похуже.

– Знаю. Но мне нравится приоткрывать сокрытое. Видеть знаки. Судьба разговаривает с нами, Семён. Только мы не всегда слышим.

Она вернулась к столу, села рядом – слишком близко. Я почувствовал тонкий аромат её духов – сандал, роза и что-то горьковатое, полынное.

– Дай руку. Левую.

Я протянул ладонь. Её пальцы коснулись моей кожи – прохладные, сухие. Она провела ногтем по линии жизни, потом поперёк. Я вздрогнул. Ощущение было странным, будто ток прошёл.

– Интересная рука, – прошептала она, склонившись так низко, что я видел трепетание её ресниц. – Линия жизни прерывается… и начинается заново. Чётко, глубоко. Как будто ты умер и воскрес.

У меня холодок пробежал по спине. Угадала, ткнув пальцем в небо? Или просто совпадение?

– Все мы под Богом ходим, – уклончиво ответил я.

– Нет, тут другое, – она подняла на меня глаза. Они были расширенными, с пронизывающим взглядом. – Двойная жизнь у тебя, есаул. Две души в одном теле. Или одна душа на две жизни. Ты не тот, кем кажешься. Не просто казак. Ты… другой. Из другого теста.

Я чуть не поперхнулся слюной. «Двойная жизнь» – более точного определения для попаданца из двадцать первого века и не придумаешь. Но я взял себя в руки.

– Одной жизни едва хватает, Елизавета Дмитриевна, – усмехнулся я, пытаясь перевести всё в шутку. – Куда уж вторую на горбу тащить… Тут бы с этой разобраться, порох с пушками добыть да голову сберечь.

Она не улыбнулась, прищурилась сурово. Отпустила мою руку, но не отодвинулась. Напряжение между нами росло. Оно искрило, как статическое электричество. Два лидера. Два хищника в одной клетке.

Я видел, как вздымается её грудь под бархатом. Видел, как блестят её губы. Она была красива – той холодной, аристократичной красотой, которая манит своей недоступностью. И сейчас эта недоступность таяла.

– Ты опасный человек, Семён, – сказала она тихо. – Рядом с тобой воздух горит.

– Я просто делаю то, что должен.

– А чего ты хочешь? На самом деле?

– Выжить. Построить дом. Защитить своих.

– И всё? – она чуть подалась вперёд. Я тоже. Наши лица оказались в опасной близости.

– А разве этого мало?

Я чувствовал её дыхание на своей щеке. Искушение было велико. Ох как велико. Забыть обо всём. О войне, о политике, об остроге. Утонуть в этих пронзительных глазах, в этом аромате, в этом бархате.

Между нами оставалось дыхание – и она начала прикрывать глаза…