Текст книги "Tweak: Взросление на метамфетамине (ЛП)"
Автор книги: Ник Шефф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
– Точняк.
– Ага.
Мы вместе шагаем вниз по Валенсия-стрит, болтая обо всякой фигне. Просто хотим расстаться на хорошей ноте.
Мы добираемся пешком до самого Тендерлойна. На улицах темнеет, и снова начинает накрапывать дождик.
Я прощаюсь с Гэком и звоню Лорен.
Она упрашивает меня пробраться в дом тайком и провести ночь с ней. Я прикидываю, что раз уж пошел дождь, то это действительно лучший вариант. Может, ее отец проявит понимание, а может, нет. Мне плевать. Я закидываюсь остатками дури и снова забираюсь в автобус. Руки у меня дрожат так сильно, что я даже не могу засунуть долларовую бумажку в маленький кассовый аппарат. Приходится обратиться за помощью к водителю. Он кажется усталым или недовольным, а может, и то, и другое.
Лорен даже не пытается как-то скрыть мое присутствие. Впускает через переднюю дверь и тащит меня, упоротого, вниз по лестнице. Когда она понимает, что я под кайфом, то просит поделиться дурью, но у меня ничего не осталось. Она делает вид, будто не сердится.
И весь мой мир растворяется в опиатных галлюцинациях.
День двадцать седьмой
Ночью меня все время рвет. Едва удается заснуть, как накатывает новый приступ тошноты, и я сгибаюсь над пластиковым мусорным ведром, кашляя всухую. Я валяюсь на тонком ковре. Лорен не оставляет попыток убедить меня перебраться на кровать, к ней, но стоит пошевелиться, как мой желудок снова скручивает в узел, так что я остаюсь лежать на прежнем месте. А тут еще ее запах, и запах всего их дома, и их собак, и сигарет, энергетиков, остатков китайской еды. Невыносимое зловоние. Рвотные позывы повторяются снова и снова. Все чувства обострены, и от этого еще сильнее воротит. В какой-то момент я вижу, как надо мной склоняется Жюль и протягивает таблетку метадона. Ее я тоже выблевываю. Рядом плачет Лорен, ноет, упрашивая обнять ее, а мне хочется только, чтобы она заткнулась.
– Тебе на меня плевать, – жалуется она. – Ты меня не любишь.
У меня чешется все тело, в том числе и затылок, и я расцарапываю там кожу до крови.
– Лорен, мне плохо, не видишь, что ли.
Я так устал. Это болезненная, смертельная усталость. Я хочу поспать, хочу, чтобы меня оставили в покое. Или пусть просто позволят мне тут умереть. Я этого не вынесу. Я то проваливаюсь в мир галлюцинаций, то выныриваю обратно. Мне чудится, что я шляюсь где-то с Гэком, а может, он находится здесь, в доме. Я больше не понимаю, что реально, а что нет. Пол царапает спину, но я не в состоянии сдвинуться с места, просто не могу. Я должен выбраться из этого, должен. Пожалуйста, пожалуйста, я на все готов.
Проспав еще некоторое время, я просыпаюсь ночью. Лорен рядом нет. Я вскарабкиваюсь на потертую кушетку, скидывая с нее одежду и другие вещи, которые там валялись.
В комнате темно. Я весь в поту. Дышу с трудом. Рубашки на мне почему-то нет, видны мои выступающие ребра, а также многочисленные следы от уколов на обеих руках.
Из-за того, что я часто промахивался мимо вен, пытаясь вколоть себе дозу, руки теперь опухли и болят. Да и вообще все тело болит. И я такой худой, совершенно отощавший. Я закрываю глаза и вдруг начинаю плакать. Я не знаю, что мне делать. Вспоминаю истории, которые слышал на собраниях "12 шагов". И слова своего наставника тоже вспоминаю.
Сломленные, отчаявшиеся, все эти люди просили помощи у той силы, которую называли Богом. Вот и я поступаю точно так же. Начинаю молиться. Молитва идет откуда-то из глубины души. Я возношу мольбы Богу, в которого даже не верю. Слова сами возникают в голове.
Спенсер раньше говорил со мной о Боге. Говорил много и часто, но я с ним не соглашался. Я был воинствующим атеистом. Был уверен, что вера в Бога – это нечто устаревшее, бредовое, глупое. Спенсер рассказывал мне про молитвы и медитации, но я даже пробовать ничего не желал. У меня просто не было веры, совсем. Однако Спенсер все равно продолжал мне обо всем этом рассказывать.
И вот сегодня ночью я молюсь. Может, и не первый раз в жизни, но впервые – искренне. Я в отчаянии. Поэтому рыдаю и прошу помощи у Бога.
– Господи, – говорю я. – Знашь, я вообще-то в тебя не верю, но если ты существуешь, прошу, помоги мне. Я так больше не могу. Я что угодно сделаю. ПОЖАЛУЙСТА.
Ничего не происходит. Никаких вспышек света, никаких горящих кустов – ничего.
Я звоню домой. Отец берет трубку на третьем гудке.
– Алло?
Этот голос, этот ласковый голос моего отца. Я захлебываюсь рыданиями.
– Папа... я...
– Господи, Ник! Почему ты сюда звонишь?
– Мне нужна помощь.
– Я тебе помочь не могу, мы это уже проходили.
– Пожалуйста, пап!
– Прости. Может, Спенсер и согласится поговорить с тобой, а я не могу. С меня хватит.
Он вешает трубку.
– Господи, – шепчу я вслух, сворачиваясь в клубок. Меня всего трясет от рыданий. – Прошу, помоги мне. Что мне делать?
Несмотря на то, что руки страшно дрожат, мне все же удается набрать номер Спенсера.
Он отвечает сразу.
– Спенсер?
– Ник, – говорит он, посмеиваясь в трубку. – Я уж заждался твоего звонка. Все, нагулялся?
– Да. Пожалуйста, скажи, что мне теперь делать?
– Возвращайся домой, приятель, мы все по тебе скучаем.
– Обратно в Л. А.?
– Ну да. Эрик так и не сдал твою комнату. Мы как чуяли, что ты скоро вернешься.
– Мне так хреново.
Он смеется.
– Приезжай домой, сопляк ты тухлый. Я тут жирею, потому что не с кем на великах погонять.
– Не уверен, что смогу на чем-нибудь гонять, Спенсер. Я едва на ногах стою.
– С чего ты снимаешься, с мета?
– И с героина.
– Очаровательно. Ну же, Ник, возвращайся домой. Больше не нужно никому ничего доказывать. Что скажешь?
– Моя тачка сдохла.
– Садись на самолет.
– Прямо сейчас?
– Да, прямо сейчас. А я тебя встречу.
– Нет, ты не обязан...
– Сам знаю. Что тут скажешь, я по тебе соскучился. Может, даже волновался немного. Ну же, давай. Ты там уже поразвлекся как мог. Дальше будет только хуже.
– Хуже?
– Ага, парень, ты дошел до точки.
Он опять смеется.
– Спенсер, – выдавливаю я в перерывах между всхлипываниями. – Я прямо сейчас поеду в аэропорт.
– Само собой, поедешь.
– И, Спенсер...
– Да?
– Спасибо.
– Да, да. Ты только шевелись давай.
– Хорошо.
– Позвони мне, когда будешь знать номер рейса.
– Ладно.
Я кладу трубку, а потом еще какое-то время опять плачу. Потом вызываю такси. Пытаюсь встать на ноги, но кровь резко приливает к голове, и я падаю обратно. Так что я решаю передвигаться ползком. Нахожу под кроватью свою скомканную рубашку. От нее так сильно воняет, что меня начинает тошнить, как только я ее надеваю, но блевать все равно уже нечем. Каким-то образом мне удается сгрести свои вещи в сумку. Одежда, диски и кое-какие другие вещи остались валяться в машине, но на них мне уже плевать. Я просто хочу домой.
Один мой кроссовок пропал – черный, от Jack Purcell. Я думаю, идти мне в одном кроссовке или совсем без обуви. Решаю, что если напялю какие-нибудь темные носки, то никто ничего и не заметит.
Так что я вешаю сумку через плечо, хватаю рюкзак и ковыляю вверх по лестнице. В кошельке лежит три сотни баксов. Все, что осталось. Если этого не хватит, то тогда я без понятия, что делать.
Все это время я продолжаю молиться. Это как голос в моей голове, непрекращающийся монолог: от обычных мыслей он перешел на молитвы.
"Пожалуйста, помоги мне. Будь со мной".
Я твержу эти слова снова и снова, пока поднимаюсь по лестнице.
Зайдя в гостиную, я сталкиваюсь там с Лорен. Она как раз направляется обратно к себе в комнату и тут видит меня, с сумкой и остальными вещами.
Она валится на пол, сворачивается в позу эмбриона и начинает плакать.
– Ты меня бросаешь, да?
– Я... да. Мне нужно вернуться обратно в Л. А. Я не могу... не могу так больше.
– Но ты обещал со мной остаться!
– Разве?
– Да, черт побери, ты обещал!
– Лорен, прошу тебя. Мы же оба понимаем, что если останемся вместе, то никогда не сможем завязать.
– Да пошел ты! Думаешь, ты чем-то лучше меня?! Да лучше бы я тебя никогда не встречала! Ты мне жизнь сломал!
– Мне... мне очень жаль.
– Не уезжай.
Она вскакивает с пола и пытается поцеловать меня, но от одной мысли о том, чтобы коснуться ее, меня снова начинает мутить. Так что я отстраняюсь.
– Я должен, – говорю я и ухожу, оставляя ее, кричащую и рыдающую, позади.
На улице ужасно холодно, ветер дует прямо с берега. Я засовываю руки под футболку, весь дрожа. И все равно этот холодный воздух словно очищает. Ночь ясная, и я гляжу на темное небо без звезд, чувствуя, как из кожи сочится пот.
Наконец приезжает такси, и я забираюсь внутрь, буквально падая на чистое сидение, пахнущее нейлоном.
– В аэропорт Окленд, – прошу я.
Таксист спрашивает, как я себя чувствую, и я признаю, что бывало и получше.
Я почти не в состоянии о чем-либо думать. Я, как уже говорил, просто молюсь, повторяя одни и те же слова раз за разом. Наблюдаю за тем, как исчезает вдалеке этот ядовитый город, пока такси едет по мосту Бэй-Бридж. Городские огни размываются.
Я вроде как засыпаю, потому что таксисту приходится меня тормошить, когда мы добираемся до места назначения. Поездка обходится мне в шестьдесят долларов. Я иду, а точнее ковыляю, к главному входу в международный аэропорт Окленд. Из-за пестрого узора на ковре меня снова начинает тошнить, а голова кружится. Отчаянно надеюсь, что меня не вырвет. Над головой сияют круглые люминесцентные лампы, и их яркий свет почти невыносим. Пошатываясь, я бреду к билетной кассе. Все еще без обуви.
– Добро пожаловать в аэропорт Окленд, чем я могу помочь? – говорит морщинистая женщина с волосами, выкрашенными в фиолетовый цвет, обилием помады на губах и улыбкой, которая, впрочем, быстро исчезает с ее лица, стоит ей получше ко мне присмотреться.
– Мне нужно попасть в Л. А. – отвечаю я.
– Хм, понятно, сэр. Так, посмотрим...
Ее пальцы быстро-быстро бегают по маленькой клавиатуре.
– Есть рейс на девять пятнадцать, там еще остались свободные места. Этот вариант вас устроит?
– Конечно.
– Вам понадобится обратный билет?
– Нет.
Минус двести баксов. Женщина распечатывает мой билет и велит отнести багаж на досмотр. Стоит мне передать сумку одному из носильщиков в форме, как я начинаю паниковать. Я ведь так и не проверил, не осталось ли там пакетиков из-под наркоты, шприцов, самой наркоты или каких-нибудь еще улик.
Женщина натягивает латексные перчатки и принимается копаться в моей сумке. Ее волосы собраны в тугой хвост на затылке, а на меня она смотрит с откровенным презрением. Она все ищет и ищет, я так и стою молча. Может, все еще молюсь.
Наконец досмотр заканчивается.
– Спасибо, сэр, хорошего вам дня.
– Угу.
Она кладет мою сумку на ленту конвейера, и я наблюдаю за тем, как она исчезает.
Пока я прохожу через металлодетектор, другие пассажиры все еще расстегивают ремни и снимают обувь, чтобы их вещи могли просветить рентгеном. По крайней мере, от этих затруднений я себя избавил. Миновав детектор, я звоню Спенсеру, и он говорит, что приедет за мной около десяти. Я покупаю кусок сладкого картофельного пирога в пекарне Your Black Muslim Bakery, но не могу заставить себя его проглотить. Стараюсь никому не попадаться на глаза, насколько это возможно.
Ожидание длится так долго.
В самолете мне, слава Богу, удается поспать, а когда я просыпаюсь, то обнаруживаю, что напускал слюней на рубашку.
Вот в таком виде я и встречаюсь со Спенсером. По правде говоря, как только я вижу Спенсера, меня опять разбирают слезы. Я не могу даже поднять на него глаза.
– Ну перестань, придурок, – говорит он мягко.
Он обнимает меня и даже вызывается сам нести мою сумку. За то время, что мы не виделись, у него отросла бородка, а в остальном он совершенно не изменился.
На нем черная кожаная куртка, надетая поверх черного пуловера. Мы забираемся в его BMW и уезжаем в лос-анджеловскую ночь.
Здесь тепло. В Л. А. всегда так тепло, черт возьми.
Мы почти не разговариваем. Он довозит меня до дома, советует поспать и спрашивает, не надо ли мне какой-нибудь еды. Я качаю головой.
– Увидимся завтра? – спрашиваю я.
– Конечно, – заверяет он. – Можем пойти на собрание в полдень.
– На собрание?
– Да, брат.
– Блять.
– А иначе никак.
– Да, – говорю я. – Знаю.
После этого я поднимаюсь в свою старую квартиру, открываю дверь прежним ключом.
Здесь все в точности так, как я и оставил.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
День тридцать второй
Процесс детоксикации я переживаю, валяясь на полу в квартире. Спенсер считает, что в больницу меня отправлять не нужно. По его мнению, я, ну, типа как должен положиться на Высшие Силы, которые помогут мне через все это пройти. Я совсем ослаб, весь дрожу, страдаю от тошноты и не могу нормально спать. Пытаюсь смотреть фильмы, взятые напрокат, но никак не получается сосредоточиться на сюжете. Все, что я могу делать, это валяться в постели, дрожать, пялиться в потолок и удерживаться от попыток содрать с себя всю кожу. Такой ужасной ломки у меня еще никогда не было.
Я совсем один. Никаких лекарств, ничего, что могло бы облегчить страдания. Спенсер и программа "двенадцать шагов" – вот все, что у меня осталось. Я знаю, что должен поддерживать связь со Спенсером. Должен его во всем слушаться. Это мой единственный шанс. Если Спенсер говорит, что Бог поможет мне пережить детоксикацию, значит, надо ему поверить. Я в полном отчаянии. Из-за всего, что недавно произошло, меня переполняют стыд и страх. Спенсер – единственный на всем белом свете, кому я могу доверять. Я уже пробовал обходиться без него и без программы реабилитации – ничего не вышло. Я все еще не могу толком поверить в Бога, но слишком измучен, чтобы сопротивляться. Именно эта тема и была моим камнем преткновения в программе "12 шагов". Там вечно рассуждали о Боге и Высших Силах. У меня никак не получалось продвинуться дальше третьего шага: "Мы приняли решение препоручить нашу волю и наши жизни заботам Бога, как мы его понимали." Это смахивало на какую-то религиозную секту. Но теперь я просто не в состоянии критиковать данный тезис. Я должен ходить на собрания. Должен работать над "шагами" под руководством Спенсера.
Во всех реабилитационных клиниках где мне довелось побывать, твердили, что я смогу вести трезвую жизнь, только если буду активным участником программы "12 шагов". Придется убедить себя, что так оно и есть.
Все еще будучи в процессе детоксикации, я посещаю вместе со Спенсером несколько собраний, но не в состоянии сосредоточиться на происходящем и не могу ничего услышать. Чувствую себя так, словно кто-то прошелся внутри моей головы с пылесосом и высосал весь мозг. Удалил любые признаки волнения или радости, оставив меня наедине с всепоглощающим чувством безнадежности. Окружающий мир кажется тусклым, унылым, угнетающим.
А сам я так ослаб и поблек. Я разглядываю в зеркале свои впалые щеки и огрубевшую кожу – шелушащуюся, серую, почти как у рептилий.
Ноги жилистые, покрытые синяками.
Я лежу, уставившись в потолок. Лежу так примерно до двух часов дня, пока не начинает звонить телефон. На экране высвечивается номер Спенсера.
– Алло...
– Как дела, братишка?
Голос у него раздражающе жизнерадостный.
– Чувак, я умираю.
– Вот как. Знаешь, а сегодня такая отличная погода.
– Разве?
У меня в квартире все шторы на окнах задернуты, тут темно и пусто.
– Ага. Как насчет прокатиться на великах?
– Ты серьезно?
– Да, чувак. Я теряю форму, так что пора нам снова начинать кататься.
– Да я еле хожу.
Он смеется.
– Брось, чувак, будем ехать медленно.
– Слушай, я правда не знаю, ну...
– Ник, я уже еду к тебе.
– Что?
– Ты все верно услышал. Буду через двадцать минут.
– Эм... Ладно.
– Встретимся снизу.
Я вешаю трубку, поднимаюсь с кровати и тут же ощущаю сильное головокружение. Как будто сейчас в обморок грохнусь. Выругавшись, я бреду к комоду. В нижнем ящике валяется старая одежда, припасенная для поездок на велосипеде. Я бросил эту одежду там в полной уверенности, что больше она мне не понадобится. Когда я ночевал в машине возле Пресидио, то видел, как проезжают по лесной дороге группки велосипедистов. В те моменты сложновато было поверить, что я тоже занимался подобным, даже участвовал в спринтах, проводя по пять-шесть часов верхом на велосипеде. Я глядел на велосипедистов и убеждал себя, что гораздо счастливее здесь, в машине, под кайфом. Да вот только я имел некоторое представление о том, насколько хорошую жизнь обеспечивает участие в программе "12 шагов". Помнил, как ехал на велосипеде вместе со Спенсером через Марина, пока солнце восходило над голливудскими холмами. Помнил, как он говорил мне, насколько сильно любит свою жизнь, и в тот момент сам был с ним вполне солидарен.
Я просто не умею сражаться с трудностями, сохраняя при этом веру в лучшее. Но может быть, однажды, при поддержке Спенсера, я тоже заполучу ее – эту прекрасную жизнь. Путь, похоже, предстоит долгий, но что еще мне остается делать?
Я снимаю одежду. Пахнет от меня ужасно.
Надеваю велосипедные шорты и футболку.
Чувствую себя голым, словно меня на всеобщее обозрение выставили. Стесняюсь своего бледного отощавшего тела. Все мышцы сдулись, и поэтому я стараюсь не смотреться в зеркало, прислоненное к стене. Мой "Raleigh" стоит в углу. Это дорожный велосипед стоимостью в пятьсот баксов, я самостоятельно скопил деньги и приобрел его. Первое дело, которое у меня получилось довести до конца.
Я немного подкачиваю шины, потея и задыхаясь от напряжения. Эта затея точно добром не кончится.
Но я все равно надеваю какие-то носки и велосипедную обувь, а также наполняю водой пластиковую бутылку. Спенсер звонит с улицы, и я спускаюсь к нему. Он сидит за рулем "Шевроле Блейзер" своей жены, но уже в полном велосипедном облачении.
– Хорошо выглядишь, – говорит он.
– Ага, конечно.
Выглянуло солнце, небо голубое и безоблачное, идеальное.
– Здесь так тепло.
– Это точно. – Соглашается он.
Я сажусь на велосипед и начинаю крутить педали, двигаясь вверх по улице. Все тело напрягается, мышцы болят, мне плохеет. Я собираюсь сказать Спенсеру, что дальше ехать не смогу, но тут он догоняет меня на своем велике и улыбается, так что я решаю продержаться еще немного.
Все это кажется таким чуждым: рулить, чувствовать сидение велосипеда, крутить педали, приподниматься в седле. Чуждым – и в то же время знакомые.
– Боже, – произношу я шепотом. – Если ты есть, то мне нужна твоя помощь. Пожалуйста. Я знаю, что это ты вернул меня в Л. А. и помог очиститься от наркотиков. А теперь помоги еще чуть-чуть проехать на этом велосипеде.
Мы ускоряемся, и ветер обдувает мое потное тело, а Спенсер спрашивает:
– Как ощущения?
Я начинаю плакать. Закрываю глаза, слезы ползут по щекам, а я сижу, выпрямившись, отпустив руль, и просто медленно дрейфую вот так вниз по Калифорния-стрит, прямиком к невозмутимому, мерно пульсирующему океану.
– Я уже и забыл, как это, – выдавливаю я.
– Нет, не забыл, иначе не вернулся бы.
– Уже слишком поздно? Я не смогу стать прежним?
– Ты еще и превзойдешь прежнего себя.
– Но...
– Слушай, давай составим список.
– Что?
– Список.
Мы поворачиваем налево, к скалам Санта Моники, где пальмы гнутся вперед из-за сильных порывов ветров, несущихся с берега. Дорога здесь разбитая, и я торможу, чтобы не наехать на крышку канализационного люка. Дышать трудно.
– Ты пока просто обмозгуй эту идею, – продолжает Спенсер. – Я в тебя верю. Мы составим список, где перечислим все, чего ты хочешь от жизни, окей? Ничего особо серьезного, просто продумаем перечень вещей, которых тебе не хватает для счастья. Перенеси их на бумагу, запиши. Ровно через год, начиная с сегодняшнего дня, всего через год, если ты будешь следовать, по мере возможностей, заветам программы, то получишь все, что хочешь, и даже больше. Твоя жизнь необъяснимым образом изменится. Воспринимай это как эксперимент. Дай себе срок и посмотри, что из этого выйдет.
– Но, – возражаю я, – у меня уже был год.
– А ты в этот раз действительно приложи все свои усилия. Ты должен вцепиться в возможность следовать духовным принципам программы, как говорится, с тем же энтузиазмом, с каким утопающий хватается за спасательный круг. У тебя просто нет другого выбора, приятель.
– Я знаю. Знаю, что нет.
– Тогда что тебе терять?
– Похоже, что нечего.
– Похоже?
– Точно нечего.
Мы катим вниз по велосипедной дорожке, и я разглядываю бегунов, роллеров и велосипедистов, занимающихся своими делами. Мужчины и женщины прогуливаются с собаками или держа друг друга за руки. Компания мальчишек играет на самодельных барабанах, сидя на жестком песке.
– Итак, чего ты хочешь?
– Эм... Даже не знаю.
– Ну же, подумай.
– Ладно, ладно. Хочу снова стать здоровым. Чтобы я мог ездить на велике так же, как раньше.
– А как насчет машины?
– Да, машина бы не помешала.
– И работа?
– Конечно, мне бы хотелось стать успешным писателем.
– Что еще?
– Отношения. Хочу нормальных отношений.
– Правильно.
– Хочу, чтобы у меня были друзья и... ну, хочу, чтобы родные меня простили.
– Запиши все это, парень. Уверяю тебя, либо ты получишь именно то, что хочешь, либо поймешь, что тебе досталось нечто несоизмеримо большее.
– Ничего не выйдет.
– Хочешь – верь, хочешь – нет, выбор за тобой.
– Я тебе верю.
– В таком случае...
Мы молча едем вокруг Марина. Я смотрю на катера, покачивающиеся на воде в гавани, и молюсь. Просто продолжаю молиться. Спенсер меня постоянно обгоняет, но я стараюсь как могу. Мы делаем круг и едем обратно. Спенсер рассказывает мне о последнем фильме, который продюсировал. Там были проблемы с режиссером и с актерами, но сейчас монтаж идет полным ходом. Он спрашивает, не хочу ли я завтра съездить вместе с ним в студию звукозаписи. Я соглашаюсь. Еще он говорит, что собирается закрыть свою корпоративную видеокомпанию – снова будет работать из дома. Хочет, чтобы на следующей неделе (или около того) я помог ему с офисным переездом. На это я тоже подписываюсь.
Добравшись до моего дома, мы переодеваемся, и он отвозит меня за продуктами.
– Спасибо тебе, – благодарю я.
– Эй, чувак, помогая тебе, я и самому себе помогаю. Не забывай об этом.
Я обнимаю его на прощание, а затем иду наверх.
Пишу список, о котором мы разговаривали. Пока пишу, думаю о том, что мне ни за что на свете всего этого не получить. Никаких шансов.
День пятьдесят шестой
Спенсер одолжил мне денег и теперь ожидает, что я помогу ему с офисным переездом. Это раздражает. Однако отказать ему я не могу. Я составил резюме и разослал его в местные кофейни и другие подобные заведения, но никто особо не заинтересовался. Я и составляю-то их наверняка неправильно. Никогда не умел производить впечатление профессионала. К тому же, трудно объяснить большие перерывы между работами.
Помимо дорожного велосипеда, у меня есть еще один, старая развалюха, который раньше принадлежал маме. Я езжу на нем по округе, хотя все еще ужасно слаб. Мне трудно смотреть людям в глаза. Чувствую себя так, словно вся моя жизнь для них как на ладони, и им достаточно один раз на меня посмотреть, чтобы понять, что со мной творится.
Спенсер заезжает за мной около часа дня. Уже почти май, на улице очень жарко. Пока я проделываю путь из квартиры до его машины, футболка уже прилипает к спине от пота, а длинные волосы успевают растрепаться и спутаться.
Мы едем на восток, в Таузанд-Окс, где находится небольшая киностудия, принадлежащая Спенсеру. Он закрывает ее, намереваясь сосредоточиться исключительно на своих ужастиках. Я задаю ему массу вопросов про реабилитацию и "12 шагов", стараясь слушать как можно внимательнее. Мы сходимся во мнении, что мне надо позвонить отцу и мачехе – просто чтобы они знали, что я в безопасности. Я нервничаю из-за предстоящего звонка. Мне стыдно, но помимо этого я еще и злюсь. Я ведь сам могу решать, как мне распоряжаться своей жизнью, разве нет?
Это я и говорю Спенсеру.
– Получается, ты думаешь, что можешь просто покончить с собой, а никому не должно быть до этого дела? – интересуется он. – По-твоему, твои поступки никак влияют на других людей, особенно на тех, кто тебя любит?
– Нет, я понимаю, что это бы на них повлияло. Я просто...
Я смотрю на стены каньона, на высохшую землю, из трещин в которой прорастают колючие кустарники со спутанными ершистыми побегами, на кактусы. Морской воздух сменяется жарким, душным ветром пустыни, когда мы взбираемся на Санта Моника Маунтинс и двигаемся в сторону долины по Кенен-Дьюм-роуд.
– Ты просто хочешь иметь возможность творить, что вздумается и когда вздумается. Вот и все. – Спенсер улыбается. – Если собираешься убить себя, тогда можешь просто прыгнуть в эти кусты и кататься там, пока не нацепляешь кучу мелких порезов по всему телу и не истечешь кровью. Отвечаю, это будет куда интереснее, чем если ты снова возьмешься за старое. И тогда никому из нас не придется волноваться, что ты можешь вломиться в дом, угнать машину или кого-нибудь сбить на дороге.
Я киваю.
– Нет, я понимаю...
– В смысле, понимаешь? Что именно?
– Что браться за старое мне не стоит.
– Определенно не стоит. Ты уже получил максимум возможного удовольствия от мета, героина и всего остального. Теперь, если будешь употреблять, сделается только хуже. Но есть и другой путь. Я ведь тоже через это проходил, приятель. Был точно таким же, как ты. Но теперь я люблю свою жизнь, брат. Просто обожаю.
Он усмехается, обнажая крупные зубы, и ускоряется на повороте, петляя по горной тропе. Похоже, он правда верит в то, что говорит.
– Но как же мне этого добиться? – спрашиваю я. – Как мне начать любить свою жизнь?
– Посвяти всего себя программе. Делай то же, что и я: ходи на собрания, работай над "шагами", помогай другим алкоголикам и наркоманам, чтобы не было времени думать только о себе.
– Но я все это уже пробовал.
– Да ты что?
– Вроде бы.
Он улыбается, и я вижу свое отражение в его солнцезащитных очках.
– Разве ты работал над "шагами"? Разве был готов посвятить этому всю свою жизнь?
– Типа того.
– А надо без "типа".
Отпиваю кофе, который купил мне Спенсер.
В студии мы пакуем все вещи в коробки. В основном это удлинители и всякая электроника: компьютеры, камеры, все такое. Еще есть пара больших столов и шкафов. Я устал и задолбался, но все равно рад, что есть возможность хоть чем-то заняться. К тому же, Спенсер для меня уже так много сделал. Наверное, я вроде как пытаюсь вернуть ему долг.
Когда мы приезжаем к нему, его жена, Мишель, готовит для нас всех обед. У них есть маленькая дочка по имени Люси. Ей четыре года, у нее короткие черные волосы и большие зеленые глаза. Еще у нее круглое личико, и она прячется от меня, когда я сажусь за стол. Мы едим пасту и салат. Мишель не особо со мной разговаривает, но все равно добра ко мне. Не задает много вопросов. Просто оставляет меня в покое. В основном они со Спенсером обсуждают бизнес и говорят про дела в садике, а Люси продолжает от меня прятаться. Знаете, это так странно – находиться рядом с ней. Это напоминает мне о времени, проведенном вместе с Джаспером и Дейзи. Подростком я очень хотел о них заботиться, помогать, учить всякому. Время от времени между нами устанавливалась очень тесная связь. Я помню, как в старших классах возвращался домой и забивал на домашку, потому что хотел просто проводить время с ними. Я любил присматривать за ними по вечерам или гулять с ними по саду. Возможно, в каком-то смысле я скучал по собственному детству, и так мне казалось, что вместе с ними я проживаю его еще раз. Или же, что куда важнее, я хотел дать им то детство, которого у меня в свое время не было.
Не то чтобы мое детство прошло ужасно, ничего подобного. Просто я рано повзрослел.
Помню, как ходил с отцом в кино на "Жестокую игру", когда мне было лет девять. Это история про британского солдата, который влюбляется в транссексуала. Папа вообще меня всюду с собой брал. На концерты, на вечеринки, куда угодно. Туда, где все напивались и ловили кайф. Я воображал, что тоже уже взрослый, и это было очень волнующе, но из-за этого я пропустил период детских невинных игр и много чего еще, что бывает в жизни у большинства детей.
А еще было очень странно наблюдать за тем, как папа встречается с разными женщинами.
Помнится, однажды я проснулся утром и как обычно побежал к нему в комнату. Я забрался под одеяло, поближе к нему, но его привычный запах был испорчен другим – смесью из парфюма, пота и неизвестно чего еще. Возле меня кто-то захихикал. Рядом с нами в постели лежала обнаженная женщина.
Тогда был конец восьмидесятых, по Сан-Франциско как раз распространялась эпидемия СПИДа. Я боялся, что папа может заразиться, потому что знал, что он занимается сексом. С помощью презерватива и морковки он показал мне, как предохраняется. В тот день я пошел в школу (а учился я тогда в первом классе) и во время "покажи и расскажи" поделился приобретенными знаниями с другими учениками. Учитель отправил меня к директору. Отец любил пересказывать эту историю своим друзьям, как будто это было что-то ужасно забавное.
Вдобавок ко всему, моя мама переехала в Л.А., когда мне было всего пять, и я навещал ее только по праздникам и на летних каникулах. Когда я приезжал к ней, мама все время была занята на работе, в редакции журнала, а вот отчим сидел дома после того, как потерял должность ТВ-продюсера. Большую часть дня он был занят и что-то писал, а я в это время смотрел всякие телепередачи и фильмы. Иногда мы вместе выбирались по делам или играли в бейсбол, баскетбол или футбол. Он всегда пытался поучать меня. Не просто давал советы во время игры, так, чтобы мы оба получали удовольствие от происходящего. Нет, он постоянно критиковал меня, указывал, как мне надо стоять, что сделать, чтобы ударить посильнее, и так далее.
Тодд рассказывал мне разные истории о своем детстве, юности и обо всех крутых поступках, которые совершил. Например, однажды он забросил в корзину решающий мяч аккурат перед финальным звонком. А в другой раз он убедил двух лесбиянок заняться с ним сексом, заявив, что у него есть целый пакет кокаина, хотя на самом деле это был всего лишь чистящий порошок.
Вообще он рассказывал мне кучу историй о женщинах, которых трахал. Я сидел рядом с ним в его серебристом бьюике и глядел в окно, стараясь не встречаться с ним взглядом. Помню, как разглядывал его руки, смотрел на мощные пальцы с кровоточащими ранками. Ссадины у него были на каждом пальце. Он жевал жвачку Никоретте, а зубы у него уже тогда были желтоватые и обесцвеченные. Изо рта у него воняло. Думаю, он пугал меня до чертиков.
Когда родились Джаспер и Дейзи, я в некотором роде впал в детство, но в то же время старался оберегать их. Я хотел воспитать их иначе, чем воспитывали меня. Но, разумеется, когда я пристрастился к наркотикам, все пошло прахом. Я чувствую комок в горле, когда думаю о том, что сам разрушил отношения с Джаспером и Дейзи.
