Текст книги "Tweak: Взросление на метамфетамине (ЛП)"
Автор книги: Ник Шефф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)
– Наркота.
Он улыбается – этот парень с кучей татуировок, похожий на панка, на вид от силы на год или два старше меня.
– Ага, – говорит он, – вот и я так думал, когда сюда попал. Но это только верхушка айсберга.
Я слишком устал, чтобы придумывать умный и саркастичный ответ. К тому же, мне сейчас нужно оформить кучу бумажек, связанных с заселением, а такой долгий и нудный процесс для меня сейчас совершенно непосильная задача.
Джеймс, сосед, устраивает для меня экскурсию, а потом делает мне жетон с моим именем.
На ужин подают такую превосходную еду (по сравнению с больничной), что я безбожно объедаюсь, а потом всю ночь блюю. Мне все время холодно, я толком не сплю четыре дня и четыре ночи, а клятые жуки так и не оставляют меня в покое. Весь мой день расписан на кучу самых разных групповых занятий и встреч, но я не представляю, как смогу там высидеть. Я иду в кабинет к психологу и требую, чтобы меня отвезли в больницу.
Седовласая австралийка с яркими голубыми глазами предлагает:
– Почему бы тебе просто не лечь и не попытаться найти общий язык с этими жуками? Изучи жуков, которые по тебе ползают. Стань с ними единым целым.
Я честно высказываю ей все, что думаю об этой идее.
Я не ем угощение на День Благодарения, потому что все еще слишком плохо себя чувствую.
Я не могу дозвониться до Зельды, пока она на детоксикации, и холод пробирает меня до костей. Я огрызаюсь на всякого, кто пытается со мной заговорить. Я считаю, что мне здесь определенно не место, и мне кажется, что те немногочисленные психологи, с которыми мне довелось переговорить, придерживаются того же мнения. Не знаю, зачем они меня приняли, но теперь только и остается, что ждать момента, когда можно будет свалить отсюда.
День пятьсот восемьдесят девятый
На выходных в «Safe Passage Center» я, в основном, просто смотрел фильмы, молясь, чтобы со мной никто не заговорил. Я наконец-то сходил к леди-мозгоправу, которая выписала мне кое-какие лекарства. Снотворное и средство от судорог. Полагаю, те электрические разряды, что я чувствовал, и были кратковременными судорогами, пронизывающими тело. По крайней мере, врач мне так сказала. Но теперь мне выдали антиконвульсант под названием Габапентин и жить стало легче. Также они велели мне принимать Кветиапин в столь адовых дозах, что хватило бы на целого хренового гиппопотама.
Лучшее событие выходных – шеф-повар по имени Бинг. Я имею в виду, что еда у него была потрясающая. Жареная курица, французский тост, кесадилья, позоле, салат Цезарь, омлеты на заказ, салат из моцареллы, помидора и базилика, ребрышки. Он был великолепен. А еще он оказался просто отличным собеседником. Он рассказал мне, что вырос в Сан-Франциско и успел там поработать в разных районах города. Даже заведовал небольшой пекарней в Глен Эллен, где я жил, когда мне было три года.
Лицо у него все сплющено, как это бывает у боксеров, так что, думаю, он много чего в жизни пережил. Он поддержал меня, похвалил за то, что я торчу здесь. Он был охренительно добр, и я почувствовал, что между нами действительно установилась связь.
Распорядок дня здесь довольно простой.
Я рано встаю, завтракаю, а потом отправляюсь на утренние собрания групп, которые длятся до обеда. Во второй половине дня я хожу на разные уроки, где рассказывают про химическую зависимость, созависимость, половую зависимость или про мужские проблемы. Еще здесь есть предмет под названием «Жизнь в теле», там мы должны выполнять различные физические упражнения. Что-то вроде йоги. Также у них есть занятия, посвященные пищевым расстройством и что-то про культуру тела, но их я не посещаю.
Помимо всего этого, я разговариваю с Зельдой. Она в процессе детоксикации и дела идут хорошо. Мой приятель Эрик, который был просто образцовым завязавшим наркоманом, сейчас находится там же, где она, и это несколько примиряет меня с собственным срывом и всей остальной фигней.
Зельда все еще частично под кайфом и мне невыносимо слушать ее сладострастный голос. Не могу говорить с ней подолгу.
Это ужасно. Я безумно хочу выбраться отсюда и не для того, чтобы снова употреблять, а чтобы получить возможность снова валяться вместе с ней в постели и смотреть фильмы… или любовью заниматься, неважно. Мне очень одиноко. Я пишу ей длинное письмо, в котором заверяю в своей преданности, но все это так утомительно. Я опять раздавлен осознанием того факта, что собственноручно разрушил свою жизнь. Кажется, что вернуть все как было – невыполнимая задача. Я даже не знаю с чего начать. Наверное, пребывание здесь, в Аризоне – это и есть начало.
Я наконец-то встречаюсь со своим основным психотерапевтом, женщиной по имени Энни.
Здесь все устроено таким образом, что у вас есть психиатр, выписывающий вам лекарства и есть специалисты, ведущие утренние групповые занятия, в ходе которых каждый человек получает возможность рассказать о том, что его беспокоит. Моя группа называется Серенити.
Также есть различные психотерапевты, которые проводят дневные уроки. А помимо всех этих групп, у каждого человека есть его личный психотерапевт, занимающийся конкретно его случаем. Встречи с ним проходят в индивидуальном порядке, но все, что ты ему сообщаешь впоследствии пересказывается остальному персоналу, поэтому конфиденциальности тут ноль.
Не стоит забывать и про помощников психологов, оказывающих круглосуточную консультационную помощь, которые снуют повсюду и докладывают личным психотерапевтам обо всех твоих плохих поступках. Сложная система.
Энни, мой психотерапевт, похожа на крупное животное со скотного двора. Выражусь конкретнее: на свинью, перебарщивающую с макияжем. Она похрюкивает, когда смеется, а ее задница шире, чем вся остальная нижняя половина тела.
Она впускает меня в свой офис, где я сажусь на неудобный стул. По стенам у нее развешаны мотивационные плакаты и несколько личных фотографий (на большинстве из них запечатлен мальчик лет 10-11).
Она представляется мне и просит рассказать о моем прошлом. Я стараюсь покончить с этим делом, как можно быстрее. Когда я замолкаю, Энни приступает к составлению плана лечения, говорит на какие из групповых занятий хочет меня отправить.
– Тебе стоит посещать лекции про химическую и половую зависимость дважды в неделю. Еще тебе нужно ходить в группу, занимающуюся контролем гнева и в группу, где помогают отыскать духовное начало.
Я пытаюсь объяснить ей, что все это уже делал прежде.
– Что же, очевидно, что это не сработало, так что в этот раз попробуй иной подход к делу. Программа лечения требует работы над собой. Если будешь стараться изо всех сил, то позже пожнешь плоды своих усилий. А если пропустишь все мимо ушей, то никогда не изменишься.
Я ужасно устал от этой двенадцатишаговой болтологии. Мне ни за что не выдержать очередной виток лечения. Это абсолютно точно не сработает, я чувствую полнейшую безнадежность.
– Послушайте, – говорю я, – я все это уже пробовал миллион раз. Не думаю, что сейчас что-то изменится. Не могу я обходиться без наркотиков.
– Нет, – возражает она, – можешь. Вероятно ты «не хочешь», но уж точно «можешь». Знаешь, даже просто глядя на тебя сейчас, я заметила, как ты зажат. Если собираешься всерьез приступить к работе, то сперва смени позу. Я хочу, чтобы ты перестал скрещивать ноги, выпрямил спину и минутку просто посидел спокойно, глубоко дыша.
Слова Энни для меня звучат как старая-добрая хуйня, но я все равно делаю, как она велит, чтобы не осложнять ситуацию.
Опускаю ноги, сажусь прямо. Закрываю глаза и дышу. Кажется, это меня слегка успокаивает.
– Продолжим, – произносит она. – Я говорила с твоим отцом, и мы сошлись во мнении, что тебе стоит пробыть здесь не меньше трех месяцев, чтобы ты смог полностью погрузиться в процесс лечения. Как тебе такой план?
Я начинаю конкретно так паниковать при мысли о том, что придется столько времени провести вдали от Зельды. За три месяца, думаю я, она обо мне совсем позабудет. Мне нужно вернуться к ней как можно скорее.
Мне вспоминается случай из тех времен, когда я был просто ее любовником. Она тогда лежала в моей постели, а ее телефон все звонил и звонил. В конце концов, она ответила. Я слушал, как она врет Майку, что сейчас гостит у наставника. Ее ложь звучала так убедительно! А ведь я в буквальном смысле прижимал ее к себе, обнаженную, пока она болтала с Майком. Она сказала «я тоже тебя люблю», прежде чем повесила трубку.
Кроме того, я волнуюсь, что завязав с наркотиками, она сразу осознает какой же я лузер. Мне всегда казалось, что это только вопрос времени: когда же она очнется и задастся вопросом ради чего торчит со мной. Я должен вернуться к Зельде так быстро, как это только возможно. Однако, я много чего знаю про центры реабилитации и про созависимость, о которой в них вечно рассуждают. В каждой программе лечения, что я проходил, были групповые занятия, посвященные теме созависимости. Я понимаю, что если озвучу свои мысли касательно Зельды, то Энни непременно решит, что у нас нездоровые отношения. Также я знаю, что если открыто заявлю, что не хочу оставаться здесь на три месяца, то она скажет, что это во мне говорит зависимость, что я хочу выбраться отсюда поскорее, чтобы снова начать употреблять, а этого нельзя допустить.
Я намерен притвориться идеальным пациентом и полагаю, что вполне смогу это сделать, ведь успел побывать в куче этих чертовых реабилитационных центров.
– Не уверен, что мне потребуется столько времени, – говорю я, – но я точно готов рассмотреть и этот вариант.
– Замечательно, – отвечает она. – Это все о чем я прошу. Так, к другим вопросам. Несколько врачей и помощников сообщали мне, что у тебя очень сексуальная энергетика.
– Чего? – Переспрашиваю я с долей агрессии.
– Просто они сказали мне, что по их мнению, ты много флиртуешь. К тому же, у тебя отчасти андрогинный образ, очень сексуализированный. Ты не задумывался о короткой стрижке?
Эта претензия кажется мне совсем уж бессмысленной и я выхожу из себя.
– Слушайте, хоть я и не какой-то накаченный мудила-футболист и в ладах со своей феминной внешностью, это еще не значит, что со мной что-то не в порядке.
– Значит. – Говорит она. – Не похоже, что ты с собой в ладах. Я думаю, что ты пользуешься своей сексуальностью, чтобы влиять на других людей и контролировать их. Разве не так ты поступал, когда был проститутом?
Она меня настолько разочаровала, что аж плакать хочется.
– Что за чушь! Вы просто какой-то гребаный психолог, даже не врач, начитались своих идиотских книжек со статистикой и думаете будто что-то знаете о зависимости! Я вам не циферка из статистики и я никогда не буду попивать здесь «Kool-Aid», даже не пытайтесь заставить! В моей жизни есть потрясающие люди, которые вдохновляют меня на перемены, но вам никогда не стать одной из них!
Она только смеется, похрюкивая.
– Отлично, так и знала, что где-то в тебе прячется гнев, – говорит она. – Судя по словам твоего отца, идти тебе все равно некуда, так что если не хочешь, чтобы тебе выпнули обратно в Лос-Анджелес, то советую соблюдать наши правила. Я запрещу тебе любые контакты с женщинами, просто чтобы удостовериться, что ты готов к сотрудничеству. Это означает, что если кто-то заметит, как ты говоришь с женщиной, то ты отправишься на встречу с целым собранием психотерапевтов. А если ты нарушишь правила во второй раз, то должен будешь уехать отсюда. Ступай в художественный класс и изобрази эмоции, полученные от нашей встречи. Я хочу, чтобы ты нарисовал свой гнев. Договорились?
Не знаю, что сказать. Я чувствую жар во всем теле. Я полностью повержен. Энни говорит, что наша следующая встреча состоится через два дня и я отправляюсь покурить.
Хочу орать во весь голос и плакать. Хочу домой. Домой, к Зельде.
День пятьсот девяностый
Когда я сегодня присоединился к своей основной группе, то увидел, что на полу в классе валяется куча разных плюшевых животных, кукол и других игрушек.
Кураторы группы, Уэйн и Мелисса спрашивают, желаю ли я поучаствовать в чем-то под названием Звериная ферма. Приходится подниматься и вставать в самом центре этой кучи. Мне совсем не хочется здесь находиться, настрой у меня бунтарский, но в то же время крохотная часть меня все еще мечтает измениться. Я просто боюсь, что ничего не выйдет. К тому же, я опасаюсь, что если действительно вовлекусь в процесс лечения, то вынужден буду расстаться с Зельдой.
В смысле, я ненавидел каждое слово из вчерашней речи Энни, но все же ее слова заставили меня задуматься о том, какую роль в моей жизни занимает неуверенность в себе, какое влияние оказывает на мои действия. Я даже задался вопросом, действительно ли торговал собой из-за нехватки денег или на первом месте стояла жажда внимания. Эти мысли крутились и крутились в голове всю ночь напролет.
Думаю, раз уж я все равно здесь, то сейчас могу подыграть. К тому же, Энни говорила правду. Других вариантов у меня нет.
Как бы там ни было, Мелисса и Уэйн садятся рядышком и просят, чтобы я опускал руку вниз и выбирал разные игрушки, которые могу отождествить с некоторыми аспектами моей жизни: например, с членами моей семьи, с моими зависимостями, с травмами, со мной самим, с моими отношениями и тд.
Мелисса толстая, похожая на херувима, с ямочками на румяных щеках. Слегка перебарщивает со слащавостью. Уэйн столь медлительный, осмотрительный и деликатный, что поначалу я счел его тупицей. Но чем больше я прислушиваюсь к его словам, тем яснее понимаю, что он весьма проницателен. У него длинный заостренный нос и он всегда говорит громким шепотом.
Прошлой ночью шел снег, но сейчас в окна светит солнце. Разумеется, по стенам класса развешаны дурацкие слоганы из «12 шагов», куда же без них.
Итак, сперва Уйэн «приглашает» меня порыться в куче и выбрать что-нибудь ассоциирующееся с моими двумя семьями (из Л. А. и Сан-Франциско). Минуту я просто оглядываюсь вокруг, но он меня прерывает.
– Постарайся не раздумывать. Доверься интуиции.
Кивнув, я вытаскиваю жесткого пластикового крокодила (моя мачеха) и два отполированных каменных яйца – ее детишек. Я поворачиваю ее спиной к себе, она защищает детей. Мой отец – медведь или кто-то похожий на него – мягкий и пушистый, он занимает место между мной и Карен с детьми. Я – плюшевый кот, прячусь под большой каской вместе с Зельдой, пушистой собачкой. Тодд – пластиковый тираннозавр, скрежещущий зубами.
И все в таком духе.
После того, как я заканчиваю, другим людям из группы предлагается высказать свои мысли по поводу сходства цветов у выбранных мной игрушек или насчет их расстановки, все такое.
Одна девушка с бритой головой замечает, что я выбрал одно и то же животное для мамы и Зельды. К тому же, они лежат в одном и том же положении. Кто-то другой отмечает, что у них даже цвет одинаковый. Это просто совпадение, но оно наводит меня на определенные мысли. Уйэн интересуется, могу ли я провести какие-то параллели между моей матерью и Зельдой в реальной жизни. Для меня это все довольно очевидно.
– Конечно. То есть, они обе видятся мне отчасти недосягаемыми женщинами, которых я всегда боялся потерять. К тому же, я давно мечтаю спасти маму от ее мужа, а в случае с Зельдой у меня это, считай, получилось. В смысле, я спас ее от бойфренда, Майка, который сильно напоминал мне отчима.
– Так значит, – спрашивает Мелисса, – ты думаешь, что реконструируешь свои отношения с матерью, встречаясь с Зельдой? И ты считаешь, что, возможно, страх быть покинутым, поселившийся в твоей душе после маминого переезда, случившегося, когда ты был совсем маленьким, перерос в твою боязнь потерять Зельду?
В этом есть смысл и не то, чтобы это было каким-то шокирующим откровением. Я сто лет хожу к психологам. Не так уж сложно признавать наличие у себя определенных поведенческих паттернов.
– Ага, – говорю я. – В смысле, понять-то это несложно, но что мне делать с этой информацией?
– Просто держи ее в уме, – советует Уэйн. – Надеюсь, что однажды ты полюбишь себя достаточно, чтобы выбрать в партнеры человека, который будет вызывать у тебя чувство покоя, а не страх. Ну, а пока просто постарайся прочувствовать это. Постарайся в полной мере прочувствовать то, что ты, возможно, неосознанно выбрал свою девушку из-за ее эмоциональной отстраненности, свойственной и твоей матери. Попробуй прочувствовать это всем своим телом. Опусти ноги на пол, глубоко дыши и дай себе время переварить эту информацию. Сильно же надо себя не любить, чтобы выбрать в жены такую женщину.
Я свернулся клубком на своем месте, а теперь приходится выпрямиться. Пока Уэйн говорил, я чувствовал злость и желание защищаться, но стоит поставить ноги на пол, как превалирующей эмоцией становится печаль.
– Но я люблю Зельду больше всего на свете, – говорю я. – Нам суждено быть вместе.
– Это правда, – произносит Мелисса. – Но только до тех пор, пока ты согласен мириться с ненавистью к себе. Если ты поправишься, примиришься с самим собой, то я не думаю, что вы двое захотите продолжать встречаться.
– Что приводит тебя к занятной дилемме, – подхватывает Уэйн. – Пожертвуешь ли ты своим счастьем и покоем ради этих отношений или пойдешь на поправку и выберешь полноценную жизнь, в которой может не найтись места для Зельды?
Все это слишком давит на меня, хочу, чтобы они переключились на кого-то другого.
– Я счастлив, – говорю я, – пока делаю счастливой Зельду.
Все молчат.
В конце концов Мелисса спрашивает:
– Если это правда, то почему ты едва не убил себя с помощью наркотиков?
– К тому же, – добавляет Уэйн, – по твоим рассказам создается впечатление, что сделать ее счастливой невозможно, поэтому ты просто обрекаешь себя на печальную и, откровенно говоря, жалкую жизнь.
– Но выбор за тобой, – подытоживает Мелисса.
Я хочу вступить с ними в спор, но Мелисса велит мне сесть обратно к остальным.
– Почему бы тебе не нарисовать что-то связанное с сегодняшним занятием?
Похоже, у них это считается универсальным ответом. Я пытаюсь обдумать их слова, но это слишком трудно. Я сейчас даже сдвинуться с места не в силах. Хочу закурить и забыть обо всем этом дерьме. Я действительно хотел бы полюбить себя и перестать нуждаться в чьем-то одобрении, но мне кажется, что это невозможно. Мне этого ни за что не добиться. Раз уж все предыдущие программы лечения не помогли, разве можно ожидать, что в этот раз результат будет другим? Нет. Не будет. Я не могу измениться. Я даже пытаться боюсь, потому что знаю, что потерплю неудачу. Но я хочу, чтобы все было иначе. Правда. Если я хочу жить, значит надо найти в "Safe Passage Center" какой-то путь к спасению. Это мой единственный шанс, знаю. Но как его отыскать? Мне так страшно. Боюсь позволить себе надежду.
День пятьсот девяносто шестой
Я наконец-то покинул группу «Серенити» и перешел в группу побольше, состоящую из одних мужчин. Она называется «Расширение возможностей». Энни считает, что у меня большой прогресс в лечении и я с ней согласен, представляете? В смысле, я решил попытаться, это серьезный шаг. Не уверен, что именно заставило меня пойти им навстречу. Видимо, воли к жизни во мне больше, чем казалось. Группу «Расширение возможностей» курируют два человека, полные противоположности друг друга. Мужчина, Рей, немолод – он похож на члена мотоклуба «Ангелы ада». Волосы у него собраны в длинный хвост, на теле татуировки морского пехотинца. Он большой и угрюмый, но все же в нем есть нечто очаровательное. А женщина, являющаяся его со-куратором, Крис… Ну, в ней мне все нравится.
Я сижу на потертом синем диване в комнате для групповых занятий. Все стены комнаты исписаны словами РАСШИРЯЯ ВОЗМОЖНОСТИ. Рядом со мной сидят еще пятеро парней из группы. Джеймс и Джим, парень постарше по имени Джастис, пацан лет восемнадцати, которого зовут Генри и крупный ирландский парень с бандажом на колене, Брайан. Мы все по очереди представляемся. Так как это мой первый день в группе, то я должен полчаса рассказывать историю своей жизни, объяснять из-за чего сюда попал и через что прошел до этого. Я стараюсь быть максимально честным. У меня все еще есть некоторые сомнения насчет этого центра, но, в любом случае, я же сейчас здесь, а к прежней наркоманской жизни возвращаться не хочу. Поэтому и стараюсь пересказать свою историю как можно лучше. Когда я заканчиваю, всем дается время на перекур, а потом, по возвращению в класс, другие члены группы делятся со мной своими мыслями. Я нервно ерзаю на диване, стараясь не смотреть никому в глаза. Но Крис тут же велит мне выпрямиться и смотреть прямо в глаза каждому, кто ко мне обращается. Я сильно переживаю из-за того, что только что выложил этим незнакомцам всю свою подноготную и почему-то, когда я смотрю им в глаза, то пережитые события кажутся более реальными. Когда очередь доходит до Джастиса, я замечаю слезы в его глазах, и сам начинаю плакать. Я снова опускаю взгляд, но Крис напоминает, что я должен смотреть всем присутствующим в глаза. Это так тяжело. Я готов провалиться сквозь землю, но все же подчиняюсь.
– Молодец, – произносит Рей своим грубым голосом, – Ник, меня всерьез беспокоило то, насколько отстраненным ты был, пока рассказывал о своем прошлом. Ты просто перечислял разные ужасы с таким видом, словно это случилось с кем-то другим. Рад видеть, что сейчас ты по-настоящему все прочувствовал.
– А еще, – говорит Крис, – очень любопытно то, как много для тебя значит «звездное» окружение. Ты о них так рассказываешь, словно, ну, хвастаешься. Любопытно, насколько сильна взаимосвязь между твоей одержимостью славой и знаменитостями и твоей одержимостью нынешней девушкой.
Из-за ее слов я чувствую себя уязвленным и сильно смущаюсь.
– Я не такой, – несколько сердито говорю я.
– Ладно, – произносит Крис. – Тогда почему бы нам не провести небольшой эксперимент? Начиная с этого дня и до окончания твоего пребывания здесь я запрещаю тебе упоминать имена знаменитостей. Народ, я хочу, чтобы вы помогли Нику с этим делом. Если кто-то из вас, парни, заметит, что он говорит о «звездах», то напомните ему про условия нашего соглашения.
Все кивают в знак согласия.
Я чувствую себя униженным, но все равно сижу прямо, не скрещиваю руки. Рей замечает мое смятение и призывает меня успокоиться, осмыслить полученную информацию.
По правде говоря, в глубине души я всегда знал, что отчасти воспринимаю Зельду как статусную вещь. С ней я чувствовал себя значимым. Зависая со своими знаменитыми друзьями, я всегда ощущал собственную значимость… или крутизну, не суть. Но теперь я вижу, что за этим фасадом скрывалось глубоко похороненное чувство бесполезности. Окружая себя знаменитостями, я успешно скрывал растущую в моей душе пропасть. Была ли Зельда частью этого окружения? Думаю да. Но кто я без нее? Я не могу жить в одиночестве. Ни за что.
Когда занятие заканчивается, мы все поднимаемся на ноги и отправляемся курить. Каждый считает своим долгом сказать как он мной гордится, ведь я был столь откровенен. Они говорят, что готовы мне помочь. Джеймс и Джим успели стать мне настоящими друзьями. Эти парни такие охуительно веселые! К тому же, Джеймс реально крут. Он читает биографию Жоржа Батая, а последние пару лет жил в Бруклине. Мне очень нравится с ними беседовать, мы часто играем в карты и занимаемся другими вещами.
После перекура я вынужден плестись по пыльной тропинке в другой класс. Настало время для чего-то под названием СО, под руководством женщины по имени Джорджия. СО расшифровывается как «Соматический Опыт», это все, что мне известно.
Джорджия высокая и худая, седые волосы коротко подстрижены, на носу очки, костюмчик вписывается в общую цветовую гамму. Основной цвет в ее образе – коричневый. Мне сперва нужно подписать документ, что я согласен делать то, что мы собираемся делать, чем бы это ни было. Мы пожимаем друг другу руки и я ставлю свою подпись на бумаге. Как там говорилось в одной из песен Дилана? «Когда у тебя ничего нет, то нечего и терять».
Вот именно.
Я сажусь напротив ее, она улыбается.
– Что же, хорошо, – начинает она, – не мог бы ты опустить обе ноги на пол и перестать скрещивать руки?
А я и не заметил, что их скрестил.
Делаю все как она велит. Потом она задает вопросы о моем прошлом. Интересуется, что мне вспоминается в первую очередь. Я рассказываю ей разные случаи из жизни и в конце концов добираюсь до истории о том, как меня избили, когда я торговал собой на улице.
– Замечательно, – говорит она и звучит это несколько неуместно. – Где ты ощущаешь это в своем теле?
– Что?
– Загляни в себя. Что ты чувствуешь? Стыд? Ужас? Злость?
– Все сразу, наверное, – отвечаю я, сглотнув комок в горле.
– И где именно это ощущается?
Я пытаюсь прислушаться к себе.
– Кажется, в груди и в животе.
– Опиши, что именно ты чувствуешь.
– В груди есть какая-то тяжесть, а из желудка волна тошноты поднимается.
Она велит мне мысленно перенестись в ту ночь. Просит подробнее описать как все было.
– Как это случилось?
– Я почти ничего не помню, – отвечаю я, – воспоминания размытые. Я встретил этого парня где-то в центре города, в баре. Он был со своим бойфрендом.
– Ты помнишь как они выглядели?
– Нет. Ну, его бойфренд был похож на жителя Восточной Европы, кажется. Говорил он с акцентом и, мм, у него были длинные волосы. А сам тот парень был очень мускулистым, совсем как бодибилдер. И с бритой головой.
– Что они с тобой сделали?
– Сломали мне ребра, – отвечаю я.
И вдруг ко мне возвращается это ужасное воспоминание/ощущение того, как на мне лежит этот мускулистый парень. Меня вот-вот вырвет.
Я не могу нормально дышать и делаю судорожные вздохи. Я задыхаюсь – чувство такое, будто нечто толкается в заднюю стенку моего горла. Я не могу дышать и начинаю плакать. Джорджия помогает мне прийти в себя, снова почувствовать, что я обеими ногами твердо стою на полу. У меня никак не выходит перестать плакать. Ситуация вышла из-под контроля. Я действительно прочувствовал старую боль и на поверхность разума всплыли воспоминания, которые я предпочел бы оставить позабытыми.
По словам Джордии, тело хранит в себе воспоминания о пережитых травмах. Животные могут трястись или делать нечто в том же роде до тех пор, пока не освободятся от последствий травмы, а вот люди не умеют справляться с ними самостоятельно. Нам нужны наставления. Судя по всему, ее методика работает. Сеанс длится всего полчаса, но под конец я чувствую себя так, словно только что взобрался на гору. Оглядываясь назад, я искренне жалею самого себя. То есть, теперь я действительно могу полностью прочувствовать пережитое, для меня это в новинку. Очень странно только сейчас начинать осознавать все, что со мной происходило.
И эти ощущения обостряются в присутствии Патрика. Патрик раньше уже лечился в «Safe Passage Center», но, похоже, ему это совсем не помогло. Когда мы познакомились, я сильно удивился, потому что он напомнил мне кого-то из клиентов.
То есть, на самом-то деле его я раньше никогда не видел, но мне тяжело даже просто в одной комнате с ним находиться. Он похож на Стива Бушеми в «Фарго». Желтые кривые зубы, влажные пухлые губы. У него нездорово-бледная кожа и заметная залысина на голове. А взгляд у него как у типичного извращенца. Он постоянно о чем-то болтает или плачет, с таким отчаянием, словно он – забытый где-то ребенок. Все время хнычет и ерзает и никто не знает из-за чего он, собственно, сюда попал. А я на него даже смотреть не могу. Избегаю любых возможных контактов.
Я объясняю ситуацию Джеймсу и Джиму. Они стараются выступать в роли барьера между ним и мной, но это не так-то просто. На занятиях, посвященных теме созависимости, нам приходится разбиваться по парам и разыграть различные сценки, которые должны прибавить нам уверенности в себе.
А начинается этот урок всего спустя пятнадцать минут после того, как я вспоминал себя-проститута на встрече с Джорджией.
И, разумеется, меня чисто случайно ставят в пару с Патриком. Вот он, мой шанс научиться противостоять прошлому, побороть свой страх.
Уэйн, тот мужчина из моей прежней группы, «Серенити», ведет занятия вместе с женщиной по имени Эмили. Забавно, что здесь почти все женщины-психотерапевты выглядят примерно одинаково. Они все толстые, сильные, и у них одинаковый стиль одежды. Как будто их в одной пробирке вывели.
Сегодня Уэйн и Эмили хотят, чтобы мы сфокусировались на теме личных границ. Личные границы – те, что ты сам определяешь, чтобы постоять за себя, когда говоришь другим, что готов или не готов делать, брать и тд. Мы должны разыграть по ролям соответствующие теме сценки. Например, Патрик разводится с женой, и она старается навязать ему чувство вины, чтобы получить побольше денег. Я должен изобразить жену Патрика, а ему предстоит нащупать ту грань, после пересечения которой он наотрез откажется ей эти деньги давать.
– Итак, – произносит он чересчур приторным и фальшивым тоном, – ты будешь моей женой, а я тебе скажу, что ты больше ни цента не получишь. Готов, Ник?
Я едва могу говорить, сидя рядом с ним. Мне жарко, я потею. Мне хочется вскочить на ноги и с криком выбежать из комнаты. Хуже всего то, что я должен поддерживать с ним зрительный контакт. Мне начинает казаться, что сейчас я реально хлопнусь в обморок.
Я просто не могу этого выдержать.
– Прости, – бормочу я, – мне нужно… мне нужно выйти.
Спотыкаясь, я бреду к двери.
– Ты в порядке? – кричит мне вслед Эмили.
– Скоро вернусь, – отвечаю я.
Но так и не возвращаюсь. Не раньше, чем начинается другой урок. Вместо этого я бреду в свою комнату, вдруг поняв, что сильно замерз. Я забираюсь под одеяло и дрожу там. Весь трясусь, словно животное, которое только что сбежало от хищника. Так я лежу почти полтора часа. Пытаюсь убаюкать себя, напевая вслух.
Это не особо помогает.
День шестьсот тридцать пятый
Вчера было Рождество, а сегодня я начал по-настоящему ценить время, проведенное в «Safe Passage Center». Рей, лидер моей основной группы, является кем-то вроде суррогатного отца для меня и многих других парней. Он такой сильный, но в то же время добрый и милый. Он – воплощение чувственной маскулинности, сочетание инь и янь. Я раньше и не думал, что такие люди существуют. Каким-то образом ему удается убедить нас, что наше прошлое не такое уж и постыдное. Благодаря его открытости и доброжелательности, мы сами начинаем лучше к себе относиться.
Основное внимание здесь как раз уделяется теме любви к себе. До знакомства с Реем мне не удавалось до конца понять этот концепт. А он с такой искренностью рассказывает нам о том, как боролся с ненавистью к себе, с ощущением, что недостаточно хорош. Слушая Рея, я замечаю, что наши с ним истории во многом похожи. Возможно, именно моя неуверенность и ненависть к себе заставляли меня жить так, как я жил раньше.
