Текст книги "Tweak: Взросление на метамфетамине (ЛП)"
Автор книги: Ник Шефф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)
Возможно, события, происходящие в жизни Люси прямо сейчас, со временем станут для нее лишь смутными воспоминаниями. Тем не менее, детей можно сравнить с пустыми сосудами, которые вбирают в себя все что угодно и сильно подвержены внешнему влиянию.
То есть, так говорили мне психологи, и я склонен с ними согласиться. События, о которых я ничего не помню, влияют на мои нынешнем решения. Теперь-то я это понимаю. Так что, даже если у Люси и не останется воспоминаний о сегодняшнем дне, все равно она сейчас впитывает информацию, словно маленькая губка. И, шаг за шагом, вырабатывает реакции на те или иные жизненные ситуации. Если ей будет страшно, то она вырастет зашуганной. А если будет чувствовать себя в безопасности, знать, что она любима, то постепенно научится доверять себе, станет уверенной и спокойной.
Я ужасно хочу помочь ей вырасти сильной, любящей себя. Додать ей того, чего никогда не было в моей жизни.
Поскольку Мишель решила, что Люси наконец может навестить Спенсера в больнице, я везу ее в Беверли-Хиллз. Пока мы едем, я пою «Абийойо», подражая голосу Пита Сигера, пересказываю ей эту историю. У нас была кассета с ней, мы с Джаспером ее часто слушали. Абийойо – это великан, который напал на деревню, а остановить его могут только мальчик-музыкант и его отец-волшебник. Я отлично запоминаю подобного рода информацию, так что пересказываю историю со всеми подробностями и теми же интонациями, что у Сигера. Люси, кажется, увлекается сюжетом и время в пути проходит незаметно. Она смеется, я смеюсь и мы в два голоса распеваем: «Абийойо, Абийойо, йойо йо, йойо йо».
Когда я отдаю десять баксов за парковку у медицинского центра, на часах чуть больше семи. Солнце все еще высоко в небе. На Люси разноцветная юбка, черная безрукавка, носки с пестрым узором и белые кроссовки, которые горят красным цветом во время ходьбы. Мы держимся за руки, пока идем по асфальту к главному входу. Она скачет, смеется и танцует. Я спрашиваю, не страшно ли ей, и она говорит, что нисколько.
Я приезжал сюда уже столько раз, что мне даже не приходится отмечаться на входе. Мы садимся в лифт и едем на третий этаж, где лежит Спенсер. Люминесцентные лампочки потрескивают словно насекомые. Все вокруг насквозь пропахло химикатами и дезинфицирующим средством.
Мы с Люси выходим навстречу стерильному воздуху и минуем пост медсестер, где все суетятся, кажутся сильно занятыми и переутомленными.
Идем по коридору, ступая по узорчатому ковру. Дверь в палату Спенсера закрыта и я тихо стучусь в нее. Мы ждем. Когда Мишель открывает дверь, я замечаю, что выглядит она куда лучше – кажется бодрой и отдохнувшей, никакого сравнения с тем, что было в начале этой истории.
Видимо, Спенсеру действительно полегчало. На его лицо вернулись краски и он опять выглядит нормально. Кажется, даже в весе немного прибавил. Он небритый и исхудавший, но взгляд больше не затуманненный, мертвенный глянец пропал.
Люси кидается обнимать отца.
– Папочка!
Она запрыгивает в постель и прижимается к нему так близко, насколько это только возможно.
– О, моя взрослая девочка, – приветствует ее Спенсер, – я скучал по тебе, Непоседа.
– Папочка, ты болеешь?
– Да, сильно разболелся.
Они обнимают друг друга, а мы с Мишель обмениваемся взглядами. Глаза у нас обоих покраснели, слезы начинают течь сами собой. Помимо всего прочего, думаю, мы оба испытываем облегчение из-за того, что больше не придется обманывать Люси. Наблюдать за ней и ее отцом… видеть как сильно они любят друг друга… как сильно нуждаются друг в друге… От этого у меня перехватывает дыхание.
Когда Мишель кладет мне руку на плечо, я не в силах сдержать рыдания.
Спенсер почти выздоровел. Его выпишут из больницы завтра или послезавтра. Думаю, я даже не осознавал, как сильно на меня давила вся эта ситуация. Ощущение такое, словно сила гравитации только что ослабла в десять раз. Все мои подавляемые эмоции рвутся наружу, словно океанские волны, налетающие на причал. Бьются об него снова и снова, пытаясь сокрушить преграду своими ритмичными движениями, но в конце концов отступают прочь.
Я плачу, не знаю, что еще мне остается. Мишель тоже плачет, а потом плакать начинает и Спенсер, и вот так мы стоим, сгрудившись около больничной койки, до тех пор, пока Люси не спрашивает:
– Почему вы все такие грустные?
Я отвечаю ей:
– Милая, нам не грустно, мы счастливы.
– Тогда почему ты плачешь?
– От счастья люди тоже плачут.
Немного погодя, я покупаю всем нам пиццу на Третьей улице. Мы едим ее прямо в палате, и смотрим церемонию открытия Летних Олимпийских Игр по телевизору, висящему на потолке. Высмеиваем костюмы и все остальное. Люси кажется заинтересованной. Когда начинается часть с выступлением Бьорк, Люси задает мне массу вопросов про певицу, про Исландию, и тд.
Мы сидим здесь все вместе, совсем как настоящая семья, пережившая тяжелое испытание. Мы похожи на солдат, вернувшихся с войны. Готовы смеяться над чем угодно.
Мишель решает поехать домой с Люси и переночевать там вместе с ней. Так что, по крайней мере, сегодня, мне не нужно выступать в роли няни. Спенсер хочет, чтобы я подольше посидел с ним.
Ночью у него по-прежнему случаются приступы боли и ему все еще колют морфий – но в куда меньших дозах.
Когда в палате появляется толстая белая медсестра, чтобы сделать ему укол, Мишель с Люси уезжают на ночь.
У меня все волосы на теле дыбом встают при виде того, как игла протыкает кожу, как она погружается внутрь и в руку выталкивается смесь из крови и наркотика.
Меня тошнит.
Иногда я все еще испытываю желание уколоться. Хочу просто почувствовать, как игла входит в вену. Порой я жажду этого так же сильно, как наркотиков.
Я вижу, что у Спенсера на секунду закатываются глаза, после чего он благодарит медсестру. Он приходит в себя только спустя пару минут.
– Прости, Ник, – говорит он. – Я понимаю, что тебе трудно на это смотреть.
– Да, – признаю я, потупив взгляд. – Это правда. Но я, честно говоря, радуюсь тому, что мне не нужно принимать это лживое дерьмо, затуманивающее рассудок.
– Я бы все отдал, чтобы тоже в этом не нуждаться. И за то, чтобы не пришлось заново слезать с колес.
– Трудно будет слезть?
– Видишь ли, – он улыбается, – скажем так, я наизусть выучил больничный распорядок, знаю, когда приходит время следующего укола, и жду этого момента. Иногда из-за боли, но иногда просто потому, что моя зависимость снова вошла во вкус, а я пропустил момент, когда это случилось. Ты, может быть, думаешь, что точно этот момент не пропустишь, но где-то внутри тебя все еще сидит наркоман. Он жив, он ждет подходящего момента, чтобы снова завлечь тебя в свои сети. Он никогда полностью не исчезнет и он воспользуется любой возможностью, чтобы завладеть тобой.
– Да, – произношу я, глядя в сторону. – Я знаю.
– Мне понадобится твоя помощь, Ник. Мне нужно, чтобы ты прошел через это вместе со мной. Мне не к кому больше обратиться.
– Пожалуйста, Спенсер, не волнуйся. Я буду рядом. Я буду рядом с тобой каждую минуту, если захочешь. Спенсер, в первую очередь, я твой друг. То есть, ты мой лучший друг. Я в неоплатном долгу перед тобой. Я люблю тебя. Правда, люблю.
Кладу свою руку на его большую ладонь и стою так подле его постели.
– Что бы тебе не потребовалось, – продолжаю я, – я обязательно помогу.
Спенсер улыбается и переворачивается на бок.
– Утомился?
– Да, через минуту я уже спать буду. Просто хочу, чтобы ты запомнил, Ник: только забота о других людях может доставить человеку истинное удовлетворение. Неважно насколько мы известны или богаты. Единственное, что на самом деле делает жизнь полноценной – наша любовь к другим. Я действительно помогаю себе тем, что помогаю тебе. Выражаю любовь к человечеству и подтверждаю наличие незримых связей между людьми. И результат говорит сам за себя. Вот скажи, как ты себя чувствовал на прошлой неделе?
Я снова возвращаюсь к соседней койке и сажусь на нее, скрестив ноги.
– Ну, я перепугался, конечно. Но да, в эти дни у меня не оставалось времени на себя. В смысле, простой поход в душ и то стал казаться роскошью. Большую часть времени, я пытался убедить себя, Люси или Мишель, что с тобой все будет в порядке. И, пожалуй, это давало некую свободу. Было тяжело, но в душе я оставался спокойным, знал, что должен делать.
– Именно об этом я и говорю, – сонно произносит Спенсер, – в этом вся суть программы «12 шагов». В тех самых эмоциях, что ты сейчас описал. Мы с тобой – два человека, помогающие друг другу в борьбе с жизненными трудностями. Быть таким человеком для другого – ни с чем не сравнимое удовольствие. В твоем случае урок получился ебанутым, но я думаю, что оно того стоило. И теперь-то ты точно сам убедишься, что чем больше отдаешь другим, тем больше получаешь взамен. Это непреложная истина. А сейчас я хотел бы поспать, если ты не против.
– Увидимся завтра.
Поднявшись на ноги, я выключаю прикроватную лампу.
Комната погружается в темноту и я, спотыкаясь. иду к двери.
Я обдумываю слова Спенсера, пока шагаю к своей машине и на обратном пути домой. Я всегда поражался тому, с каким бескорыстием он взялся помогать мне вернуть волю к жизни. Раньше я никогда не задумывался о том, что занимаясь этим, он и себе услугу оказывал. Будучи наркоманом, меня на самом деле заботило лишь то, как бы снова кайф словить. Рядом со мной были несколько людей (Гэк, Пуля, Лорен), но всерьез я волновался лишь о том, где бы раздобыть наркотики, чтобы не пришлось терпеть ломку или куда завалиться спать, все в таком духе.
А теперь, когда Спенсер мне на это указал, я осознал, что покой в моей душе воцарялся именно в те моменты, когда я сосредотачивался на помощи другим. Был волонтером в школе у Джаспера с Дейзи, работал нянькой, готовил еду для всей семьи, убирался в доме, говорил с друзьями по телефону, просто давая им возможность высказаться, не навязывая своего мнения и не осуждая.
В те моменты, когда я перестаю думать о себе, то испытываю ощущение свободы. Выражаясь словами из программы «12 шагов» это: «Свобода от рабства своеволия». Раньше я не до конца понимал значение данной фразы, но теперь понял.
Я еду назад в свою квартиру по шоссе I-10. В ночной темноте огни Лос-Анджелеса переливаются ядовито-оранжевым светом. Телефон звонит несколько раз. Это мои друзья из программы. У Джоша только что закончилось свидание с какой-то девушкой. Он рассказывает о нем, а я просто слушаю. Кевин звонит, потому что у них с его подружкой, Эмили, возникли проблемы в отношениях. Следом за ним объявляется и сама Эмили, хочет поговорить о Кевине. Припарковавшись в подземном гараже, я выключаю музыку и еще пятнадцать минут сижу там, с телефоном у уха. Думаю обо всех людях, что меня окружают… о людях, которых я встретил, участвуя в программе… и, ну, испытываю сильную благодарность. Я выдыхаю с облегчением, ощущая, что нахожусь именно там, где и должен быть.
Когда я кладу трубку и поднимаюсь в лифте на свой этаж, то мне кажется, что невозможное стало возможным. Мне комфортно и приятно находиться в собственной шкуре. Мне нравится быть собой – по крайней мере, в этот момент времени.
Попав в квартиру, я съедаю немного мороженого «Coffee Heath Bar Crunch». Вставляю DVD-диск в видеомагнитофон. И засыпаю.
День двести тридцать восьмой
Сегодня я наконец увез Спенсера домой из больницы.
Болезнь прошла не до конца, он все еще мучается от ужасных головных болей и боли в теле. Тем не менее, его возвращение домой – огромное облегчение для всех нас. Мишель вернулась к своей работе в салоне, а я был избавлен от части обязанностей, связанных с заботой о Люси. Не могу сказать, что они меня сильно напрягали. Я все еще ошиваюсь поблизости, заезжаю к ним после работы, чтобы убраться в доме и приготовить ужин. Стараюсь, как могу. У меня нет ни одной спокойной минутки, но кажется, я неплохо справлюсь, и отчасти умудряюсь наслаждаться творящимся вокруг хаосом.
Сегодня я читал свежий выпуск газеты «LA Weekly» во время обеденного перерыва и узнал, что в городе начался кинофестиваль LA. На этой неделе состоится несколько показов нового фильма Педро Альмодовара «Дурное воспитание» и я звоню в редакцию, где работает мама, чтобы узнать не сможет ли она внести наши имена в список приглашенных на показ. Мама столь добра, что сразу после нашего разговора связывается с представителями Сони, компании-дистрибьютора этого фильма. Оказывается, что сегодня фильм как раз будут демонстрировать на киностудии Сони и маме удается договориться, чтобы наши с ней имена добавили в список гостей. Отчим не хочет составить нам компанию, поэтому я приглашаю Джоша. Он радуется приглашению, и мы договариваемся встретиться у студии, незадолго перед началом показа.
Мишель легко отпускает меня, но на всякий случай я звоню Спенсеру, чтобы убедиться, не требуется ли ему моя помощь. Спенсер желает мне приятного просмотра, так что, думаю, все дела улажены.
Я весь день нахожусь в предвкушении. Когда я был маленьким, фильмы являлись для меня единственной отдушиной, особенно в те периоды, когда я гостил у мамы в Л. А. Фильмы помогали мне забыть о себе, забыть о мире, где я жил.
Отчетливо помню один случай, который произошел, когда мама рассорилась с отчимом. Мама кричала во весь голос, в тот момент она всерьез вознамерилась уйти от Тодда. Она пыталась собрать мои вещи, хотела уехать вместе со мной в какой-то отель. Они с отчимом все орали и орали друг на друга. Мама уже была готова завести машину, когда Тодд бросился ей наперерез, потеряв при этом свои очки.
Я убежал в дом, плюхнулся на кушетку и включил один из вестернов Серджо Леоне, выкрутив звук на максимум. Я все еще слышал крики, но фильм помог немного отвлечься. На девяносто минут я перенесся в другую жизнь, в другую реальность, стал иным человеком. По сути, мир кино позволял мне быть кем-то, кем я не являлся. Он приглашал меня в путешествие, разрешал побыть представителем иных культур, посмотреть на мир с новой точки зрения, узнать о других социальных группах. К тому же, стоит упомянуть и про прочие элементы кинематографа: музыку, визуальные эффекты, сценарий, актерскую игру. В некотором смысле, кинематограф является идеальной формой искусства. Кульминацией всего.
Всю свою жизнь я был одержим просмотром и изучением фильмов, искал информацию о самых разных режиссерах и знакомился с их работами. У меня словно был свой собственный курс кинематографии и я превосходно запоминал все сведения, так или иначе касающиеся фильмов.
Помню, как сидел за массивным обеденным столом в доме у матери Карен, когда был маленьким. Мы с ее мамой смотрели все выпуски телевикторины «Рискуй!» по небольшому телевизору, едва ловящему сигнал антенны. Один из выпусков викторины был посвящен фильмам, и ее мать поставила пенни на то, что я не смогу правильно ответить на все вопросы.
Что же, я сидел там и верно отвечал на вопросы, все до единого.
Недавно Джош устроился на работу в компанию, которая занимается созданием DVD-игры «Ночь кино». Когда мы пробовали пройти демо-версию, сидя дома у Джоша, людям не нравилось играть со мной, потому что я знал все ответы. Не подумайте будто я хвастаюсь, просто отмечаю, что есть у меня вот такая причудливая особенность. Когда речь заходит о кино, я становлюсь похож на Дастина Хоффмана в «Человеке Дождя».
В любом случае, благодаря тому, что мама работает в редакции журнала, у меня есть возможность посещать подобные предпоказы, и я стараюсь пользоваться этим по максимуму.
Мы с мамой условились встретиться за зданием ее офиса на Ла Сьенега. Спуск по лестнице занимает у нее целую вечность, а я в это время слушаю радио ток-шоу Терри Гросс на Национальном Общественном Радио и немного злюсь из-за того, что мама всегда (всегда) ОПАЗДЫВАЕТ. Честное слово, я ни помню ни одного случая, когда бы она пришла вовремя. Солнце все еще подкрашивает небо, хоть уже и скрылось за горизонтом. Видны полосы розового и оранжевого цвета, которые перетекают друг в друга словно слои в цветовой палитре. Красивый Лос-анджелесский закат, который смотрится еще лучше на фоне дыма, загрязненного воздуха и куч мусора. Эта картина многое говорит о самом городе. И о его жителях.
Но тут я вижу маму, подбегающую к двери, и иду к ней, чтобы забрать у нее сумки и прочие вещи.
Я всегда думал, что моя мама – красавица. Может, каждому ребенку так кажется, не знаю. Но моя мама, правда, выглядит очень стильно, когда забирается в машину в этих своих вельветовых брюках, в конверсах от Jack Purcell и с большими солнечными очками на носу. Атмосфера в машине мгновенно меняется, ощущение такое, словно в салоне ворвался мощный поток энергии. Мама начинает болтать о работе и раскидывает везде свои вещи. Серьезно, у нее ушло не больше секунды на то, чтобы бросить мне «привет», а потом она сразу принялась разглагольствовать о «глупых знаменитостях». Завтра ей нужно будет посетить ночной клуб в Коритауне, где Николас Кейдж познакомился со своей новой женой, которая работает там официанткой.
Судя по всему, когда заходишь туда, то тебе устраивают свидание вслепую с одним из посетителей, а потом вы с этим человеком поете в караоке или делаете нечто подобное.
Мама сильно бесится из-за того, что должна будет потратить на это пятничную ночь.
Я еду по городу, направляясь к студии Сони. Слушаю рассказы мамы. Сегодня ей нужно было собрать информацию о вроде как намечающемся браке Бена Аффлека с Дженнифер Гарнер.
Мы добираемся до студии с большим опозданием, проезжаем мимо будки охранника и паркуемся перед входом. Я вижу Джоша в соседней машине, он курит сигарету и слушает музыку. Заметив нас, он выходит на улицу и я знакомлю его с мамой. У него длинные густые вьющиеся волосы и ястребиный нос. Он пожимает мамину руку своими тонкими, бледными пальцами. Запястье у него частично деформировано.
Мы с Джошем обнимаемся и я начинаю расспрашивать его о работе и других делах. Честно говоря, после моего рецидива наши отношения изменились. Теперь он держится несколько настороженно. Думаю, то же самое можно сказать про большинство моих знакомых. Они не решаются полностью мне довериться, опасаясь, что я причиню им боль.
После возвращения, мне так и не удалось заново сблизиться со старыми друзьями. Обычно я притворяюсь, что не замечаю перемен в наших отношениях, но сам-то знаю правду.
Мы заходим внутрь и садимся рядом друг с другом в крохотном подвальном кинозале. Здесь стоят большие мягкие кресла, обтянутые красной тканью. Мне и раньше доводилось смотреть фильмы здесь. Приходил сюда вместе с отцом, когда ему нужно было взять интервью у кого-нибудь из звезд, а потом мы смотрели фильмы с их участием.
Этот фильм отчасти похож на картины Хичкока, только в нем рассказывается история гея-трансвестита с героиновой зависимостью – писателя, которого в католической испанской школе растлил священник.
Мы с мамой и Джошем не можем перестать обсуждать фильм. Решаем все вместе поужинать в ресторане «Kate Mantilini» в Беверли-Хиллз. На стенах там почему-то везде висят фотографии Энди Макдауэлл.
Но это неважно, главное, что ресторан работает допоздна и что у них подают убийственно вкусный куриный пирог и телячьи ножки.
Забавно смотреть на то, как мама разговаривает с одним из моих друзей. Кажется, они с Джошом действительно нашли общий язык. Мама хочет, чтобы он подкинул ей идей для статьи.
Наставник Джоша по «12 шагам» – тот парень, Вольтер, который работает швейцаром в разных ночных клубах. Он на короткой ноге с Пэрис Хилтон и другими знаменитостями. Сразу можно заметить, что Джош любит трепаться об этом. Знаете, вот одна из главных странностей Л. А. Собрания участников программы «12 шагов» здесь похожи на встречи голливудской элиты. И, хоть мне и неприятно это признавать, я постепенно вливаюсь в эту тусовку. В смысле, все эти обсуждения звезд очень интригуют и в голове у меня скапливается все больше и больше новых сплетен.
К тому же, большинство моих близких так или иначе вовлечены в индустрию развлечений. Даже Спенсер этим занимается, продюсирует фильмы. И, разумеется, не будем забывать про моих родителей. Будучи журналистами, они постоянно общаются со знаменитостями. Как бы мы не силились делать вид, что все это не имеет значения, время от времени мы тоже становимся одержимы идеей славы.
Джош всю жизнь живет в Л. А. Дом его родителей находится в Западном Голливуде. Он ходил в школу кинематографического искусства USC и знает массу информации о фильмах, актерах и режиссерах. Им с мамой хорошо вместе, обсуждают разные слухи и новости. Мама спрашивает, не хочет ли Джош как-нибудь сходить с ней на ланч. Может, в ресторан Mr. Chow.
Джош радуется, а я улыбаюсь, гордясь своей мамой, но в то же время чувствую себя смущенным и всеми позабытым. Перестав прислушиваться к их беседе, я окидываю взглядом зал. Мне кажется, что в одной кабинок, расположенной напротив от нашей, сидит Поузи Паркер. Мама считает, что я обознался, а вот Джош согласен со мной. Мы смотрим, как она ест большую порцию салата. На ней очки в роговой оправе, волосы зачесаны назад.
После ужина я подвожу маму до ее офиса, а Джош уезжает домой, в Фэрфакс. Я благодарю маму за сегодняшний вечер, за то, что она нас ужином угостила и за все остальное. Она крепко обнимает меня.
– Я горжусь тобой, – говорит она.
Мы снова обнимаемся.
Когда я возвращаюсь в свою квартиру, мне не спится, поэтому я отправляюсь блуждать по любимым сайтам в Интернете. Среди них есть такой сайт как Nerve.com. Это онлайн-журнал, где, примерно год назад, опубликовали мой рассказ. Еще они каждую неделю выкладывают у себя короткие рецензии на фильмы, и я неизменно восхищаюсь тем, какие эти рецензии умные и креативные.
Фильм Альмодовара меня вдохновил, так что я решаю написать собственную рецензию и отослать ее редактору. Не знаю на что я рассчитываю, но процесс создания рецензии приносит мне удовольствие, а ведь это и есть самое важное, верно? Я одержим писательством. Могу писать о чем угодно. Даже сейчас я каждый день сочиняю разные коротенькие истории. Я по-прежнему собираю материал для детской книжки, а помимо этого хочу письменно изложить историю своих отношений с Зельдой и во всех красках расписать как много они для меня значили. Помимо этого, мы с Джошем все еще пытаемся доделать сценарий про зомби в реабилитационной клинике. Когда на работе выдается свободная минутка, я корябаю что-нибудь в своем блокноте. Писательство – моя отдушина, даже больше, чем тренировки. Творчество помогает мне оставаться в здравом уме.
Так что я корплю над рецензией допоздна и отправляюсь спать лишь после того, как устаю настолько, что буквально падаю носом на клавиатуру.
День двести пятьдесят четвертый
Сейчас чертовски рано и у меня желудок сводит судорогой, когда поднимаюсь на борт Боинга 747, летящего рейсом до Гонолулу. Эта поездка организовалась внезапно, и хотя я благодарен папе за приглашение, но в то же время сильно нервничаю. Я не виделся с Карен и детьми со времен последнего рецидива. Точнее, Карен-то однажды повстречал, но то было происшествие с погоней на машинах.
Честно говоря, я не понимаю, почему они меня пригласили. Наверное, подумали, что я встал на путь исправления, и решили дать мне еще один шанс. Папа позвонил мне, чтобы поинтересоваться, не желаю ли я присоединиться к ним на Молокаи, наименее осовремененном из Гавайских островов. Папа собирается писать статью о недорогом гостиничном комплексе для раздела с советами путешественникам в каком-то журнале. Комплекс только недавно открылся на острове рядом с пляжем.
Мишель согласилась предоставить мне небольшой отпуск, чтобы я повидался с семьей. Спенсер полностью поддержал эту идею. Хоть он и вернулся домой из больницу, большую часть времени все еще проводит в постели. Ему выдали Викодин, а он отдал этот пузырек на хранение Мишель, чтобы та ему выдавала таблетки малыми дозами. Таким образом, сказал он, не будет риска переборщить с ними. Я восхищаюсь его силой воли, хотя вообще-то то, что даже спустя пятнадцать лет жизни без наркотиков, Спенсер должен быть настолько осторожен, весьма пугает.
В программе «12 шагов» вам говорят, что однажды став наркоманом, ты останешься им до конца жизни.
Полагаю, какая-то часть меня все еще надеется, что это неправда. Но Спенсер – мой пример для подражания. Я считаю, что сейчас он ясно продемонстрировал свою силу воли и заодно показал мне, как трудно может быть оставаться «чистым». Это серьезное испытание, но мне кажется, что это еще и наглядный пример того, почему нужно следовать философии «живи сегодняшним днем».
Как бы то ни было, когда я рассказал Спенсеру, что папа пригласил меня на Гавайи, он, похоже, сильно за меня обрадовался. И, конечно, он предостерег меня, сказав, что не стоит ждать от поездки слишком многого.
– До тех пор, пока ты будешь нуждаться в чьем-либо одобрении, будешь ждать, что кто-то подтвердит твою ценность, ты обрекаешь себя на неудачу. Ты должен быть самодостаточным и уверенным в себе. Никто другой не может дать тебе этого. Главное, чтобы ты сам знал, кем на самом деле являешься. Мнения других людей значения не имеют.
Я признаю его правоту, но тут легче сказать, чем сделать.
Я уважаю своего отца и Карен. Уважаю Джаспера и Дейзи. Хочу, чтобы они уважали меня. Не думаю, что это желание когда-нибудь исчезнет.
Конечно, если я под кайфом, то меня не волнует, что они обо мне думают, но когда я «чист», то, ну, отчаянно нуждаюсь в их одобрении. Полагаю, пофигизм действительно все упростил бы для меня, но тут уж имеем то, что имеем.
Итак, я шагаю по тускло освещенному закрытому коридору, соединяющему самолет с аэровокзалом. Прохожу мимо двух улыбающихся стюардесс и направляюсь к своему месту в хвостовой части салона, стараясь не врезать никому по голове своими сумками. Похоже, половина пассажиров на этом гребаном самолете носят гавайские рубашки. Это то же самое, что люди с ушами Микки-Мауса на голове в Диснейленде. Я не понимаю, зачем люди так одеваются. Наверное, это доставляет им дополнительное удовольствие от поездки, но подобные развлечения не для меня.
Мое место в самом хвосте самолета, у окна. Пока что рядом со мной никого нет и можно устроиться поудобнее.
Откинувшись на спинку сидения, я осознаю, как сильно боюсь.
Больше всего меня пугает перспектива встречи с Карен. Папа это папа. Джаспер и Дейзи – брат с сестрой. Но Карен со мной ничего не связывает, понимаете? В смысле, у меня с ней нет той связи, что с остальными, и мне кажется, что она меньше всего склонна к прощению. Если быть совсем откровенным, я всегда немного побаивался мачехи. Я не разговаривал с ней после той погони на дороге.
Но она ни в чем не виновата, абсолютно. Когда она познакомилась со мной, у нее еще не было собственных детей, а у меня никогда раньше не было мачехи. Мы оба не знали, как нужно себя вести. Мне было семь, мы с отцом всегда держались вместе. Весело проводили время в городе, ездили ужинать в кафе или ходили в кино. После появления Карен все изменилось. Я имею в виду, что папа стал проводить время с ней. Он отдалился от нашей с ним прежней жизни. Мы больше не ходили на всякие вечеринки. Он перестал общаться со старыми друзьями, поэтому и я с ними не виделся. Внезапно мы начали ужинать втроем и Карен делала мне замечания из-за болтовни или потому, что я клал локти на стол. Думаю, я обижался на нее из-за всех этих перемен. Папа отчаянно пытался порвать с прежней жизнью, а мне (как я теперь понимаю) воображалось, что он заодно и от меня отрекается. Мне казалось, что я появился на свет по ошибке, и теперь папа хочет выкинуть меня вместе со всем остальным.
Но в то же время я любил Карен. Правда, сильно любил. Можно даже сказать, что отчасти я ее идеализировал. Она водила меня в художественные галереи, в музеи, рассказывала про разных художников. Мы вместе ходили в кино. Она часами занималась со мной французским. Очень многое из того, что я знаю об искусстве, кино и литературе, было услышано мной именно от Карен. Мне нравился ее стиль одежды. Я любил слушать истории из ее жизни о том, как она росла в Нью-Йорке или о тех временах, когда она жила в Сан-Франциско, поступив в Художественный институт. Я отчаянно стремился заслужить и ее любовь.
Но теперь она сосредоточилась на стремлении защитить от меня своих детей. Порой мне кажется, что она предпочла бы, чтобы я совсем исчез и ей не пришлось бы больше меня видеть, а ее дети точно были бы в безопасности. Эта мысль причиняет боль, но Карен винить не за что. Я знаю, что натворил.
Перелет занимает семь часов (до Оаху), а оттуда надо еще сорок пять минут лететь до Молокаи. Из окна видно густые зеленые насаждения, растущие вдоль побережья маленького острова, в то время как в его сердцевине повсюду красный грунт, там почти пустыня. За время перелета я дочитал книгу Дональда Гойна «Whoreson». Его история про сутенера из гетто отвлекала меня от всех остальных мыслей.
Ноги у меня затекли, и я сощурил глаза из-за ярких лучей солнца, когда ступил на трап самолета. Я сразу увидел папу, Карен и детей. Кожа у них всех сильно потемнела из-за загара. Немудрено, ведь они целое лето провели на пляже, занимались плаванием и прочим.
Подойдя к Карен, я не могу посмотреть ей в глаза. Я просто обнимаю ее и тут же начинаю плакать. Она тоже плачет.
В следующую секунду на меня налетают Джаспер и Дейзи.
– Никки, Никки, Никки!
Они все повторяют мое имя, обнимают меня, и мы говорим друг другу, как сильно соскучились. Папа стоит чуть поодаль, ожидая своей очереди. Он совсем не изменился, разве седины в волосах стало прибавилось. На нем шорты и рваная, грязная футболка. Он заключает меня в объятия и я чувствую, что сейчас опять разревусь.
Получив мой багаж, мы направляемся к их машине, взятой в аренду. Мы говорим о перелете и другой подобной обыденной ерунде. Здесь жарко, а воздух отличается повышенной влажностью. И много сухих деревьев с лозами, оплетающими их снизу, растущими прямо из красной почвы.
Я сажусь на заднее сидение рядом с Джаспером и Дейзи. Они спорят и болтают одновременно.
– Ник, – щебечет Джаспер своим высоким голосом. – Займемся серфингом?
– Мы взяли напрокат велосипеды, – перебивает его Дейзи.
– Мы хотим съездить на рыбалку, – заявляет Джаспер.
Я разглядываю два пыльных городских квартала, что есть на Молокаи. Папа указывает на прилавок с фруктами, рядом с которым стоит ведерко, где надо оставить деньги, если собираешься что-то из этих фруктов взять. Джаспер вылезает из машины, чтобы захватить две папайи, и бросает деньги в ведерко.
Я играю с детьми, сыплю шутками. Кажется, что все приходит в норму. Мы снова ведем себя как одна семья. Но, конечно, без перемен не обошлось. Я замечаю за собой, что прикладываю массу усилий, стараясь доказать всем вокруг, насколько я в порядке. И я знаю, что теперь за мной следят куда пристальнее, чем до того, как все это началось. Отец и мачеха держатся настороженно, прощупывают почву.
