Текст книги "Tweak: Взросление на метамфетамине (ЛП)"
Автор книги: Ник Шефф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)
– Нет, хочешь. Еще как. Ведь позвонил же мне, правда?
– Угу.
– Значит, жить ты хочешь. Послушай, я знаю, как это тяжело. Когда у тебя ничего нет, то кажется, что легче никогда не станет. Потерпи, Ник. Тебя ждет такое прекрасное будущее. Просто держись подальше от наркотиков.
Я ему не верю. Не верю ни в какое прекрасное будущее. Хочу поверить ему, но не могу.
– Спенсер, это бесполезно. Я знаю, что сорвусь.
– Чушь. Это болезнь в тебе говорит, парень. Это болезнь хочет, чтобы ты снова начал употреблять. Болезнь хочет тебя изолировать, оставить в полном одиночестве и уже тогда уничтожить. Этого хочет она, но не ты.
– Нет у меня никакой болезни, Спенсер. Это не какой-нибудь сраный рак. Это мой личный выбор.
– Тут ты прав, – отвечает он, – прямо сейчас все зависит от тебя. Однако если опять начнешь употреблять, то выбора у тебя больше не будет. Ты словишь кайф, но все потеряешь. Сейчас у тебя есть реальный шанс построить для себя и своих родных прекрасную жизнь. Вот если сорвешься лет через десять или двадцать, то останется только смириться. Но если выдержишь, то я гарантирую, что ты научишься любить свою жизнь и не сорвешься уже никогда. Я верю в тебя, Ник. Правда, верю.
От этих его слов рыдаю пуще прежнего. Кто этот человек? Откуда он взялся в моей жизни?
– Как бы то ни было, – продолжает он, – у нас сегодня на ужин стейки, присоединяйся, если хочешь. Я уверен, Люси будет рада тебя видеть.
– Спасибо, Спенсер. Я тоже хочу с ней повидаться.
– Так какие у тебя сейчас планы?
Я говорю, что выгуляю собак, а потом сразу же поеду к нему. Он просит звонить, если мне в процессе еще что-нибудь понадобится. Мы прощаемся. Я прибираюсь на кухне и надеваю поводки на собак. Вместе с ними гуляю по округе. Хотя на самом деле это скорее собаки меня выгуливают. Эвкалиптовые деревья густо укрыты туманом, и я плотнее кутаюсь в свое пальто. На лужайке дома на углу растут какие-то фиолетовые цветочки, может, лаванда какая-нибудь.
Я чувствую себя опустошенным, словно только что с войны вернулся. Так что просто позволяю собакам волочить меня вперед.
Вернувшись обратно в дом, звоню Лорен.
– Эм... слушай, похоже, я пока все-таки тут задержусь, – говорю я ей.
– Ладно, – говорит она. – Ты же знаешь, для меня главное, чтобы ты был в порядке. Это важнее всего.
– Я тебе желаю того же.
– Ну, ты все равно звони как-нибудь.
Говорю, что так и сделаю.
Спенсер обнимает меня при встрече.
– Все в порядке, Ник. Это часть процесса. Бог ошибок не делает.
Я пытаюсь просто сосредоточиться на его объятиях.
– У меня настроение так и скачет туда-сюда, – говорю ему. – Невозможно угадать, что почувствую через секунду. Я правда хотел умереть, понимаешь, а теперь так рад, что живу. Я тебе очень благодарен, Спенсер. Спасибо, что помогаешь мне.
Он говорит, что не стоит за это благодарить. Я помогаю ему приготовить ужин, потом мою посуду. Мы все вместе смотрим телевизор. Спенсер, Мишель, Люси и я. Почти как настоящая семья. Хотел бы я остаться с ними насовсем.
День сто шестьдесят седьмой
В салоне я работаю полный день. В основном отвечаю на телефонные звонки и назначаю время приема. Мы с другими сотрудницами много болтаем. О знаменитостях и всем в таком духе. У них накопилась куча журналов вроде «Vogue», «People» и «Interview». Я их листаю от нечего делать. А иногда сам кое-что сочиняю. Пытаюсь работать над детской книжкой и над сценарием про зомби, которые нападают на реабилитационную клинику. Как правило, эти писательские потуги ни к чему не приводят, но мне все равно кажется, что лучше над чем-нибудь да трудиться. Писательство дает мне цель. Думаю, в каком-то смысле оно помогает мне оставаться в живых. Если бы не это, не уверен, что в моей душе хватило бы надежды, чтобы продолжать блюсти трезвость. Чтобы выбрать жизнь.
Помню, как прочитал "Тошноту" Жан-Поля Сартра, когда был чуть моложе. Главный герой там – человек, одержимый внутренней борьбой. Он не может найти никаких причин, чтобы жить, а человечество вызывает у него ужас. В конце концов он приходит к выводу, что жить стоит ради искусства – чтобы зафиксировать свою борьбу на бумаге. И во имя этой цели он продолжает проживать каждый день. Это я более чем могу понять.
Конечно, Спенсер сказал бы мне, что жить стоит только ради того, чтобы помогать другим. Именно это придает смысл его жизни. Хотел бы я когда-нибудь разделить эту точку зрения. Мне вовсе не нравится быть эгоистичным и зацикленным на себе. И поэтому на работе я еще и практикуюсь, экспериментирую со спенсеровской идеей о том, как следует трудиться над вторым шагом. Над тем, что гласит: «Мы пришли к убеждению, что только сила, более могущественная, чем наша собственная, может вернуть нам здравомыслие». Спенсер сказал, что мне стоит попробовать обращаться к Высшим Силам во время рабочего дня, просить направлять меня. Действуя таким образом, сказал он, я, словно ученый-исследователь, наберу достаточно примеров того, как меняется моя жизнь по мере выстраивания отношений с Богом. Спенсер считает, что мне нужно отыскать собственную интерпретацию понятия Высших Сил. Он говорил, что не существует однозначно правильного или неправильного представления о Силах. И еще – что использует слово «Бог» просто потому, что так проще, хотя у его Бога нет ничего общего ни с одной из религий. Спенсер думает, что с таким подходом мне будет проще уверовать, но я по-прежнему испытываю серьезные трудности. Все еще не могу поверить во всю эту духовную бурду. Но я доверяю Спенсеру. И других вариантов у меня особо нет. Так что я пытаюсь каждый день, прошу Бога быть со мной, пока складываю полотенца, отвечаю на телефонные звонки или даже пока просто болтаю с девушками. Спенсер советует молиться в утвердительном ключе, как будто мои молитвы уже были услышаны. Надо говорить: «Боже, спасибо тебе за то, что помогаешь мне быть добрым и терпеливым», а не «Боже, пошли мне терпения». Молитвы в утвердительном ключе свидетельствуют о том, что ты уже получил необходимые наставления и теперь можешь сосредоточиться на решении конкретной задачи. А если говорить, что мне нужна помощь, то это только ухудшит дело, ведь я так и застряну на одной проблеме. Я стараюсь соблюдать все эти правила. Практикуюсь и практикуюсь. «Спасибо, Господи, что остаешься со мной, пока я мою эти кисти. Спасибо за то, что моя жизнь такая чудесная».
Это словно положительные посылы в пространство. И кажется, будто они действительно помогают. Голова проясняется, и я перестаю зацикливаться на прошлом или будущем. Таким образом у меня получается оставаться в текущем моменте, но мне сложно сосредотачиваться на одних только молитвах, вытеснять все остальные мысли. У меня реально голова болит от этой борьбы.
Все девушки из салона невероятно добры ко мне. Они мне стали почти как родные. Они приглядывают за мной, а я стараюсь заботиться о них. Я обо всем им рассказываю и стараюсь так же внимательно слушать их. Помимо Фоун и Мишель, в салоне работают еще четыре стилистки. У Айюхи муж мечтает стать рок-звездой. У нее черные волосы, стрижка как у Бетти Пейдж и огромные искусственные буфера. Симона – блондинка, в свободное от парикмахерства время она готовит макробиотическую еду для больных раком. Она тоже находится на реабилитации, и у нее слабость к ковбоям. Гертруда – маленькая секс-бомба родом из пригорода Бостона. Девушек вроде нее другие женщины обычно просто терпеть не могут – она постоянно жалуется на личную жизнь. Никки – очень светлокожая для темнокожей – родилась и выросла в Л. А. Она христианка и часто говорит про церковные группы. Она очень милая, и бывает чрезвычайно увлекательно наблюдать за тем, как она занимается наращиванием – буквально пришивает чужие волосы к головам своих клиентов.
Это прекрасная работа, мне безумно повезло попасть сюда. Здесь я чувствую себя в полной безопасности.
Мы со Спенсером сегодня пойдем на встречу «12 шагов», и он должен заехать за мной через десять минут. На улице тепло, несмотря на то, что уже почти ночь. Солнце все еще светит, хоть и едва виднеется на небе. Говорят, это из-за смога здесь бывают такие живописные закаты. Сегодня небо из ярко-фиолетового темнеет до насыщенно-красного, с оранжевой каймой на горизонте.
Я выхожу на улицу, жду Спенсера снаружи.
Когда забираюсь в его БМВ, то оказывается, что там меня уже поджидает кофе. Поблагодарив Спенсера, отхлебываю из стаканчика.
– Как день прошел? – интересуется он.
Я отвечаю, что хорошо.
– Знаешь, – говорю я, – кажется, я начинаю проникаться этой затеей, разговорами с Богом. Но я клянусь, мужик, у меня голова раскалывается из-за того, что пытаюсь целыми днями держать мысли под контролем.
Спенсер смеется.
– Боли быть не должно, Ник. Просто расслабься, и все начнет получаться само собой. Со временем станет легче.
Я киваю.
Спенсер все это время настойчиво убеждал меня позвонить отцу и встретиться с ним – теперь, когда я "чист". Пока что у меня так и не хватило смелости, но сегодня Спенсер снова поднимает эту тему.
– Знаешь, Ник, я не хочу тебе указывать, что делать, но на твоем месте я бы точно ему позвонил. Это человек, с которым тебе стоит поддерживать связь. Держу пари, тебе трудно жить с таким грузом.
– Мне просто так стыдно, – говорю я.
И это правда. Каждый раз, когда я проходил реабилитацию до этого, отец снова становился одним из самых близких моих друзей. Я всегда с ним всем делился. Когда я был маленьким, то считал отца своим безоговорочным героем. Я обожал проводить с ним время. Мы везде ходили вместе, и именно он познакомил меня с кучей потрясающих людей, у которых брал интервью для различных известных изданий. Однажды мы с ним даже немного порасписывали фреску вместе с Китом Харингом. Мы посещали спектакли и авангардные художественные выставки. Я помню, как шагал рядом с ним на марше протеста против первой войны в Персидском заливе. Митинги начинались в одном квартале от нашего дома, в парке Долорес. У меня на шее висели барабаны бонго, и я отбивал на них ритм в такт с антивоевоенными речевками.
Отец познакомил меня с трудами самых различных писателей, от Генри Миллера до Германа Гессе, от Милана Кундера до политических эссе на тему социализма и классового неравенства. Он привил мне чувство глубокого сопереживания другим людям и их проблемам. В мой первый год в старшей школе отец уговорил меня прийти на бдение у стен Сан-Квентина в ту ночь, когда должна была состояться казнь одного из местных заключенных. Заключенный этот был коренным американцем, поэтому много мужчин и женщин играли на церемониальных барабанах рядом с тюрьмой, отсчитывая минуты до его смерти. Мы держали свечи и молча слушали. Когда было объявлено, что он умер, я разрыдался. Я словно действительно ощутил, как его душа покинула Землю. То была глубокая, пронзительная печаль. Я сказал об этом отцу, и дальше мы плакали вместе. Это был невероятно болезненный, но в то же время прекрасный опыт.
Отец возил меня в Париж, Италию, в Лондон. Водил на концерты, на которые я хотел попасть. Майкла Джексона, Нирваны, Guns N’ Roses, Primus, Hole, Тома Уэйтса.
Он неизменно поддерживал меня и проявлял искренний интерес к моим увлечениям.
Наша с ним совместная жизнь определенно не была обычной в общепринятом смысле. Некоторые из моих прежних психотерапевтов, бывало, осуждали чрезмерную близость, царившую в наших отношениях. Но, положа руку на сердце, я не хотел бы ничего менять. Я горжусь тем, как отец меня воспитал, и люблю его за это.
А потом я начал употреблять мет, и мы с отцом стали все сильнее отдаляться друг от друга. Не уверен, что он сможет когда-нибудь простить меня за все, что я успел натворить. И не уверен даже, что ему стоит меня прощать. Я ведь сплошное разочарование. Я столько раз его подводил.
Вот, пожалуй, и еще одна причина, почему я не хочу ему звонить. Боюсь взять на себя ответственность за то, чтобы заново выстраивать наши отношения. Я ни за что на свете не хочу еще раз причинить ему боль, подарить надежду, а затем разбить ее на мелкие кусочки. Я уже столько раз это проделывал.
– Просто попроси у Высших Сил помощи в этом деле, – советует Спенсер.
Я соглашаюсь позвонить отцу позже, после встречи. Знаю, что так будет правильно.
Мы паркуемся на углу 18-той и Олимпик. Встреча проходит в школьном классе. Внутри раздают кофе и печеньки. Как только я подхожу к зданию школы, то вижу, что здесь полно людей, вместе с которыми я проходил лечение в Л. А. Многие из них были моими друзьями. До рецидива. Я все это время очень боялся случайно встретить кого-нибудь из них, так мне было стыдно. Но вот они, стоят у входа, покуривают. Вот Джош – тощий парень из Беверли Хиллз, который знает все, что только можно, о кино и, как ни странно, о Гражданской войне. Всего год назад он курил героин. А вот Карен, алкоголичка, мы с ней примерно одного возраста. Она блондинка с огромными голубыми глазами и ученой степенью в области социологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Еще есть Трейс и Анджелина, влюбленная парочка. Встречаться они начали в той самой реабилитационной клинике, где все мы жили. Это было против правил, но им каким-то чудом удалось не попасться. Помимо вышеперечисленных, я вижу еще несколько своих прежних приятелей.
Первым ко мне подходит Джош.
– Святые угодники, Ник! А я-то уж решил, что ты ласты склеил.
Я обнимаю его. Напоминаю себе, что это мой друг. Самый настоящий друг. Вспоминаю, как мы вместе ходили в кино, ужинали. Как часами рассказывал ему про свой роман с Зельдой. Он меня выслушивал и пытался помочь, хоть и считал, что я псих, раз сплю с женщиной, у которой уже есть парень. Я скучал по Джошу, так что теперь крепче обнимаю его, чуть не плача. Я ужасно рад, что вернулся сюда.
Я разговариваю с другими знакомыми ребятами, которых так давно не видел. Потом начинается собрание, и мы все рассаживаемся по местам. Выслушиваем историю одного мужчины о его зависимости от крэка, а потом по очереди рассказываем о собственной борьбе. Я прошу Бога быть со мной, помочь мне прислушаться. Повторяю это снова и снова. Похоже, это в самом деле помогает.
Джош и Карен собираются пойти поужинать после собрания и зовут меня с собой. Они готовы потом подбросить меня до дома. Сперва я собираюсь отказаться. Беспокоюсь из-за того, что не смогу рано встать, а мне ведь еще нужно проехаться на велосипеде перед работой. Ради этих тренировок я каждый день встаю в шесть утра, а если пропускаю хоть одну, то весь день потом психую и нервничаю. Мне как будто необходимо убиваться на тренировках, чтобы потом удавалось нормально функционировать до конца дня. В любом случае, помимо этого меня еще и одолевает тревожность во время общения с другими людьми. То есть, если я на работе или под кайфом, то все нормально. Но когда я "чист", я чувствую себя совершенно не в своей тарелке, общаясь со своим ровесниками. Не уверен, что именно меня пугает. Может, дело в том, что я не знаю, о чем говорить, и постоянно переживаю, что обо мне могут подумать. Но я понимаю, что мне надо пытаться наладить общение с другими людьми из программы. И мне безумно одиноко. Так что я все же соглашаюсь пойти с ними. Спенсер, кажется, этому только рад. Говорит, что позвонит завтра.
Карен, Джош и я едем вместе в фольксвагене Джоша. Ужинаем мы на бульваре Санта Моника. Находиться здесь – все равно, что вернуться обратно в 50-тые.
Сам я особо ничего не ем, потому что опасаюсь, что во время завтрашней тренировки меня будет тошнить. Я пью чай, а Джош надо мной подшучивает. Он заказывает гамбургер и картошку фри.
Они рассказывают мне свежие сплетни о наших общих знакомых из клиники. Один парень, Эван, умер от передоза. Они все присутствовали на похоронах. Эван был потрясающим гитаристом и даже ездил на гастроли. Мне всегда казалось, что такой талант, как у него, помогает оставаться в завязке. Дурацкая мысль. Как тогда насчет Хендрикса, Дженис Джоплин, Курта Кобейна? Либо передоз, либо суицид. Мне очень жаль Эвана и ужасно стыдно из-за того, что я пропустил его похороны. Это заставляет меня задуматься о том, как я мог бы жить, не случись рецидива.
Ведь тогда все было отлично. У меня были прекрасные друзья, которыми я дорожил.
Ну разве я не идиот?
После ужина они говорят, как рады были со мной повидаться. Очень приятно это слышать. Я обнимаю их на прощание, когда они высаживают меня у дома, и обещаю, что завтра позвоню им обоим. Поднявшись к себе, я понимаю, что теперь готов поговорить с отцом. Не хочу, но знаю, что должен.
– Господи, – говорю я, – спасибо, что сопровождаешь меня на этом пути. Спасибо, что позволяешь мне быть рядом с отцом. Спасибо, что позволил мне услышать его и пообщаться с ним смиренно, с добротой. Прошу, направь меня, Боже. То есть, мне действительно нужна помощь.
Звоню отцу, лежа на кровати и уставившись в пустоту. Видимо, он помнит мой номер наизусть, потому что поднимает трубку со словами:
– Ник, хорошо, что ты позвонил. Как поживаешь?
Я стараюсь как можно подробнее рассказать ему о своей работе, о собраниях и обо всем остальном. Такое впечатление, будто он взвешивает каждое мое слово, пытаясь понять, стоит мне верить или нет. Но возможно, это мне только кажется.
– Что же, я рад, что ты в безопасности, – говорит отец. – Я люблю тебя, Ник. Я правда о тебе волновался.
– Знаю. И мне очень жаль. Я собираюсь все исправить. В этот раз все будет иначе.
– Ох, Ник. Я это уже столько раз слышал.
Он прав, я это знаю. Но когда-нибудь я заглажу свою вину перед ним. Я должен.
Говорю, что люблю его, и после этого мы довольно быстро прощаемся. Думаю, нам обоим неловко. Я в самом деле не знал, что ему сказать. Во время разговора я пытался просить Бога направить меня, но слишком сильно нервничал.
Из окна моей квартиры видно много домов, и сейчас я вижу парочку, которая ссорится у себя в гостиной. Они примерно моего возраста, а девушка очень похожа на Лорен. Я задергиваю занавески и снова ложусь в постель.
Голова идет кругом. Я думаю про отца, про братишку с сестренкой, про мачеху. Потом про Лорен. В мозгу все время всплывает одно и то же изображение: игла, вонзающаяся в мою руку. Я так ясно это вижу.
Представляю, как мы с Лорен занимаемся любовью. Желудок сводит судорогой.
Потом представляю Гэка. Хочу, чтобы мозг просто выключился, чтобы в сознании не осталось ни одной мысли. Пытаюсь перенаправить поток мыслей в сторону размышлений о Боге. Ничего не получается. Я валяюсь на кровати больше часа. Переживаю из-за всего подряд. Без остановки думаю о прошлом, о страхе перед будущим. Не могу избавиться от этих мыслей. Так и лежу до тех пор, пока не засыпаю.
День двести двадцать девятый
В последнее время я гоняю на велосипеде словно заведенный. Почти каждое утро выезжаю в 6:30 вместе с группой велогонщиков, которые ездят разными маршрутами по западному Лос-Анджелесу. Группа большая, человек пятьдесят, а то и шестьдесят. Темп движения у них интенсивный, и поначалу мне непросто было поспевать за ними, но постепенно я становлюсь сильнее – сильнее и быстрее.
На работе все в порядке. Девушки в салоне очень добры и терпеливы. Их послушать, так я в принципе ничего не могу сделать неправильно. Даже мои ошибки им кажутся совершенно очаровательными. Я для салона стал кем-то вроде талисмана.
Со Спенсером общаюсь каждый день, мы проводим вместе много времени. Никаких слов не хватит, чтобы выразить, как сильно он мне помогает.
Сегодня Спенсер и Мишель возвращаются из своей поездки в Калистогу. Нынче октябрь, вот они и укатили туда на какой-то праздник урожая. Я в это время жил у них, присматривал за их маленькой коричневой таксой по имени Том. Понятия не имею, почему они мне доверили столь ответственное дело. Но вот сегодня они возвращаются, а Том все еще жив-здоров. Несмотря на то, что у меня пару раз возникало желание его прибить. У него есть одно хобби: стоит мне зайти в дом, как он от радости и перевозбуждения валится на спину и мочится прямо на меня. А еще он вчера вечером стащил из моей тарелки отличный кусок мяса.
Ранним вечером у подъездной дорожки появляется такси. Из него выскакивает Люси. Том тут же принимается скакать вокруг нее. Потом она обнимает меня. На ней розовая балетная пачка, толстый шерстяной свитер с нашивками в виде шмелей и пара красных резиновых сапожек, которые доходят ей аж до колен.
– Никки! – верещит она, обнимая меня.
– Привет, малышка.
Следом за ней из машины вылезает Мишель – бледная, без кровинки в лице. Она подходит и тоже обнимает меня, но затем отводит в сторонку и кладет руку мне на плечо.
– Ник, – произносит она шепотом. – Ник, Спенсеру очень плохо.
– О чем ты?
– Ему нужно в больницу.
Ее взгляд затуманивается, по щекам начинают ползти слезы.
– С ним что-то не так, Ник. Пожалуйста... нам... нам нужна твоя помощь.
– Ну конечно.
– Прости, – говорит она. – Я вовсе не хочу вешать это на тебя.
– Нет, ты что, шутишь? Вы двое так много для меня сделали. Помогу, чем только смогу. Что с ним такое?
– У него жар, он все время дрожит... Сильно потеет, весь взмок... и голова болит.
– Господи. Надеюсь, с ним все будет хорошо.
– Да, конечно. Но не мог бы ты сегодня присмотреть за Люси? Надо будет только приготовить ужин, а утром собрать ее в школу. Сейчас зайду в дом, напишу тебе список.
– Хорошо. И, Мишель...
– Да? – откликается она, вытирая со щек следы от потекшей туши.
– Не волнуйся. Я буду рад помочь.
Она идет в дом вместе с Люси, а я помогаю Спенсеру выбраться из такси. Он и впрямь весь мокрый от пота, дрожит и явно не в себе. Я заверяю его, что все будет в порядке, и забираю их багаж. Мы заходим внутрь. Люси до нас и дела нет – сидит у телевизора, смотрит "Губку Боба Квадратные Штаны".
Спенсер ложится немного отдохнуть. Мишель показывает мне, где лежат макароны и остальные нужные продукты, объясняет, как именно следует все приготовить – только добавить масло и пармезан, больше ничего. Она говорит, что надо постараться убедить Люси принять ванну, но мыть ей голову не обязательно.
Завтра к девяти утра Люси должна быть в школе. Больше никаких инструкций нет.
После этого они уезжают в больницу на Робертсон. Люси целует их на прощание, а потом мы с ней едим макароны с маслом и смотрим телик. Я уверен, что со Спенсером все будет в порядке. Ничуть не сомневаюсь.
После ужина Люси без вопросов принимает ванну, после чего мы сидим в ее комнате и играем. У нее куча разных игрушек и плюшевых зверей. Я брожу по комнате, разглядывая все те же фотографии на стенах, что видел сотни раз до этого. Останавливаюсь у фотографии, где Спенсер держит Люси на руках. Она еще совсем младенец, по размеру не больше его предплечья. Улыбаюсь, глядя на эту фотку. Спенсер ведь и меня, по сути, вот так же взял на руки, приютил, как голодного, бездомного пса, на которого никто другой и не взглянул бы, выделил тихий безопасный уголок в своем доме.
Я все смотрю на фотографию, на зернистое изображение, напечатанное на дешевой фотобумаге. Смотрю до тех пор, пока Люси не тянет меня за штанину.
– А расскажи еще сказку?
Мы вместе устраиваемся в ее детской кровати, усеянной мягкими игрушками и подушками. В комнате жарко, воздух густой и неподвижный. Я на ходу сочиняю для Люси сказку про лягушку и гусеницу. Закончив, просто жду, не зная, что делать дальше.
– Ник?
– Да?
– Ты споешь мне песенку и погладишь по спине?
– Спеть тебе?
– Да, – кивает она.
– А что спеть?
– Что захочешь.
Она зевает и отворачивается. На ней плотная желтая ночная рубашка. Я протягиваю руку и глажу ее по спине, пытаясь придумать, что же спеть. Конечно, я знаю массу разных песен, но сейчас все тексты разом вылетели из головы. Пробую исполнить "Itsy Bitsy Spider", потом "Twinkle, Twinkle, Little Star".
А затем мне на ум приходит она.
Не задумываясь, почему мне вспомнилось именно это, я начинаю петь старую песню Джона Леннона "Beautiful Boy (Darling Boy)", только, конечно же, меняю "мальчик" на "девочка".
Повторяю слова снова и снова, поначалу рассеянно, не до конца осознавая, что делаю.
“Close your eyes
Have no fear
The monster’s gone
He’s on the run and your daddy’s here.”
Когда дохожу до последней строчки, в горле появляется комок. Перед глазами возникает образ меня самого, когда я был еще маленьким, а папа пел мне эту же самую песню. Это было вскоре после того, как уехала мама. Мы лежали на дешевом матрасе в нашей квартире в Сан-Франциско.
Я думаю об отце, вспоминаю его запах, сладковатый аромат с примесью пота. Он гладил меня по спине мозолистой рукой, а я свернулся клубком, как всегда, и в животе все напряглось и трепыхалось.
Beautiful, beautiful, beautiful
Beautiful (girl)
Darling, Darling, Darling
Darling (Lucy). ”
Я прижимаю руку к ее спине и пою – ласково, почти шепотом. А потом по моим щекам начинают течь горячие, соленые слезы.
– Ты плачешь? – спрашивает Люси.
– Нет. Шшшш, засыпай.
Но мне почему-то все равно хочется продолжать петь, пусть я и задыхаюсь от слез.
“Before you cross the street, take my hand,
Life is what happens to you
While you’re busy making other plans…”
Ко мне возвращаются полузабытые ощущения из детства: когда ты совсем маленький, растерянный, обеспокоенный и тоскующий, но в то же время чувствуешь чужое тепло и знаешь, что будешь в полной безопасности, пока лежишь вот так, под одеялом рядом с отцом, а он гладит тебя по спине и поет.
И вот теперь я тут, стараюсь передать те же ощущения Люси. Она настоящий ангел – светлая, ласковая, добрая и милая. Все это есть в ее душе. И в душе у Спенсера, и в душе у моего отца, который лежал рядом со мной на том матрасе, когда я был маленьким.
Этот свет есть даже во мне.
Конечно, я похоронил его в своей душе.
Я заталкивал его все глубже и глубже, отвернулся от всего светлого, доброго, хрупкого и чистого, теперь я испуган, покрыт шрамами, испорчен, измучен. Но в моей душе все еще есть этот свет, где-то глубоко внутри. Должен быть.
“Every day, in every way,
It’s getting better and better…”
Я позволяю этим словам сорваться с губ, отчаянно желая, чтобы они оказались правдой.
День двести тридцатый
Я сплю на кожаном диване в гостиной. Вдруг прямо передо мной возникает Люси и пристально смотрит на меня из-под челки. Одергивает своими маленькими неуклюжими ручками желтую ночнушку с изображениями героинь из «Суперкрошек». Я подпрыгиваю от неожиданности, а она начинает хихикать. Веснушки, которыми усыпаны ее нос и щеки, сегодня утром почему-то кажутся ярче, чем вчера. Она улыбается мне, демонстрируя маленькие ровные зубки.
– Доброе утро, – приветствую я ее.
Она застенчиво обхватывает себя руками.
– Как дела? – продолжаю я. – Хорошие сны снились?
– Да, – говорит она.
– Правда? А про что?
Она на секунду замолкает, а потом поднимает глаза к потолку и принимается накручивать на палец прядь волос.
– Я не помню.
– Не помнишь? Люси, ты меня очень разочаровала. А что мы будем есть на завтрак?
Она скачет в сторону кухни, выкрикивая:
– Вафли, вафли!
Телефон звонит как раз в тот момент, когда я засовываю в тостер несколько вафель от "Eggo". Я снимаю трубку. Это Мишель. Судя по голосу, она недавно плакала. Спенсер сейчас находится в медицинском центре "Cedars-Sinai" в Беверли-Хиллз. Прошлой ночью ему провели спинномозговую пункцию. И диагностировали менингит. Пока что доктора не выяснили, вирусная это разновидность болезни или бактериальная. Я все равно не знаю, какая между ним разница. Мишель провела ночь на больничной койке, так что сильно измотана. Зато Спенсеру наконец-то сделали инъекцию морфина, и он смог заснуть.
Мишель собирается заехать домой, чтобы принять душ и переодеться. Я соглашаюсь посидеть со Спенсером во второй половине дня, пока Люси в школе. Мишель говорит, что не знает, как меня благодарить.
– Брось, – произношу я. – Я рад, что наконец могу вам чем-то помочь.
– Я тебя люблю, Ник. Ты всегда будешь частью нашей семьи.
От ее слов у меня слезы на глаза наворачиваются.
– Я вас тоже люблю, – произношу я. – Знаешь, если бы не вы, то меня сейчас и в живых бы не было. Вы единственные, кто меня поддержал.
– И всегда будем поддерживать. Спасибо, Ник. Увидимся в больнице.
Мы прощаемся.
Мне надо отвезти Люси в ее подготовительную школу к девяти, так что сейчас дел невпроворот. Надо сделать ей с собой обед и помочь определиться с одеждой. У нее небольшой модный кризис. Вытаскивает из комода все свои вещи, одну за другой. Забавно за этим наблюдать – мне ведь тоже рассказывали истории о том, как родителям приходилось ждать целую вечность, пока маленький я выбивался из сил, подбирая идеальный наряд.
Гляжу, как Люси крутится перед зеркалом, рассматривая свою маленькую фигурку. Она выпячивает живот и проводит по нему рукой, недовольно хмурясь.
– Хочешь, я для тебя что-нибудь выберу? – спрашиваю я.
– Нет! Я сама справлюсь!
– Конечно, извини.
Я выхожу из комнаты и отправляюсь пить кофе.
Это глупо, но из-за того, что в последние дни мне не удается потренироваться, я чувствую, как начинаю сходить с ума. Мысли мчатся с бешеной скоростью, и я постоянно ощущаю фоном беспокойство вкупе с безнадежностью. Эти ощущения очень отчетливые, а я не знаю иных способов их заглушить, кроме как проехаться на велосипеде или, может, пробежаться. Это обсессивно-компульсивное чувство всегда со мной. Даже здесь, с Люси, я не могу на него не отвлекаться. Не могу избавиться от навязчивых мыслей.
Люси выглядывает из комнаты десять минут спустя, одетая ровно в ту же одежду, во что и вчера. Я целую ее в лоб. Мы вместе смотрим телевизор, пока не приходит пора отправляться в школу.
В этом районе сплошь одноэтажные дома с ухоженными лужайками и деревянными заборчиками. Мы играем в известную игру: "не наступай на трещины в асфальте, не то мама спину сломает". Люси, похоже, не слишком переживает из-за отсутствия родителей. Она выпрямляется, высоко задирает голову и не дает мне вести ее за руку. Похоже, желает притвориться, что уже большая.
Добравшись до больницы, я встречаюсь с Мишель в приемной. Глаза у нее опухли и сильно покраснели. Она долго-долго обнимает меня, с силой прижимая к себе. Только тут-то я и осознаю в полной мере, насколько серьезна болезнь Спенсера. Мишель просит меня не волноваться, но вообще-то от спинномозгового менингита можно и умереть. Спенсер не в себе из-за морфина и от боли, да еще и по всему телу выскочила сыпь. Мишель просит меня побыть со Спенсером до пяти часов, а она к тому времени заберет из школы Люси и приготовит ужин. Если я не против, она хотела бы, чтобы я снова заночевал у них дома. Я соглашаюсь.
У Спенсера отдельная палата на третьем этаже. Тут довольно уютно, если забыть про стерильный, отвратный больничный запах, которым пропитано все вокруг. Когда я захожу в палату, руки у меня немного дрожат. Понятия не имею, что буду делать, если Спенсер умрет. Еще никто не заботился обо мне с такой добротой и самоотверженностью, как он. По правде говоря, я напуган до чертиков, но стараюсь не подавать виду. Взглянув на него, лежащего там в окружении трубок и мониторов, я опускаю глаза, не в силах видеть его таким. Спенсер – высокий и крупный человек, но сейчас он словно съежился, будто сложился пополам. Ссохшийся, бледный. Его сыпь – яркие бордово-фиолетовые пятна, которые отчетливо выступают на побледневшей коже.
