Текст книги "Tweak: Взросление на метамфетамине (ЛП)"

Автор книги: Ник Шефф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Помимо всего прочего, никуда не деться от осознания одной простой истины: я не могу жить их жизнью. Мне нужно выстраивать собственную, а я понятия не имею, как это сделать.

Домики, где мы живем, расположены прямо перед частным пляжем, который находится примерно в трех милях от каменистой грунтовой дороги. Здесь есть уличный душ и электричество, все приборы работают на солнечной энергии. Рядом с каждым домиком стоит туалетная кабинка, а над каждой кроватью висит москитная сетка.

Джаспер одержим идеей заняться серфингом вместе со мной, так что мы едем на близлежащий пляж, где должны быть хорошие волны.

Джаспер стал на голову выше. И Дейзи тоже. Теперь они уже похожи на подростков, хотя лица их сохраняют детскую округлость. К тому же, знаете, они кажутся куда младше своих лет из-за своего поведения.

Джасперу десять. Я впервые занялся сексом, когда мне было двенадцать. А Джаспер, кажется, безумно далек от подобных идей. Не знаю насколько это связано со мной, но отец с Карен стараются как могут, чтобы оградить детей от секса и наркотиков, от всего того, с чем рано довелось столкнуться мне. Джаспер и Дейзи словно растут в маленьком святилище. Они оба все еще возятся с фигурками троллей и другими подобными игрушками. Они такие, какими и должны быть дети в их возрасте. Я никогда не вел себя соответственно возрасту. Я с самого начала хотел повзрослеть. Я чувствовал себя неполноценным, запертым в ловушке в недоразвитом маленьком теле. Джаспер с Дейзи кажутся очень наивными, но зато им комфортно быть самыми собой. А я, черт возьми, до сих пор с собой не в ладу. Не знаю, изменится ли это когда-нибудь.

Как бы то ни было, мы добираемся до пляжа. Кое-где из-под воды видны зубцы кораллов. Волны здесь большие, они с грохотом накатывают на рифы. У рифов прекрасная форма и волны красиво, медленно разбиваются о них, точно по одной ровной линии. Завораживающее зрелище. На пляже пусто, только несколько местных жителей борются с прибоем на своих досках для серфинга. Есть среди них один парень, огромный полинезиец, который, похоже, хочет оседлать каждую волну. Доска у него примерно три или два с половиной метра в длину. Все остальные стараются держаться от него подальше.

Я не занимался серфингом шесть или семь лет. Раньше я был одержим им, но наркотики лишили меня этого удовольствия. Интересно, помню ли я вообще, как нужно стоять на доске.

Рядом со мной Карен с Джаспером спорят о том, можно ему пойти в воду или нет.

– Ну же, мама, пожалуйста! – упрашивает он.

– Джаспер, ты никуда не пойдешь, это не обсуждается. Ник может лезть в воду, если хочет, но мы подождем его здесь, на пляже. Волны слишком большие. Это слишком опасно.

– Все нормально, – говорю я, – давайте вернемся обратно. Я не хочу, чтобы вы меня тут дожидались.

– Нет, Ник, – возражает Карен. – Тебе стоит попробовать. Если хочешь, конечно.

– Да, – поддерживает ее папа. – Не зря же мы арендовали эти доски, ты тоже можешь ими пользоваться. Просто попробуй пару раз, а мы с удовольствием на тебя посмотрим.

– Уверены?

– Уверены, – отвечают они хором.

Я прихватил с собой пару шорт. В них намного удобнее кататься на доске, чем в мокром костюме, который я вечно надевал в Калифорнии. Я беру ту доску, что покороче, слегка натираю ее воском, а затем осторожно ступаю в воду.

Требуется несколько попыток, прежде чем мне удается отплыть от берега, и в процессе я успеваю порезать ногу о кусок коралла. Сердце бешено колотится, пока я сражаюсь со стенами белой пенящейся воды, под которыми должен буду проплыть. Вода в океане холодная, но далеко не такая холодная, как ожидаешь от нее в середине ноября. И она настолько чистая, что можно отчетливо увидеть узорчатое дно, до которого десять или двадцать футов. Я с трудом гребу, оглядываясь назад, чтобы посмотреть, как все остальные катаются и смотрят друг на друга. Мне страшно. Волны куда больше, чем казалось при взгляде с пляжа. Я слежу за гребнем волны и оказываюсь в трубе, когда волна обрушивается вниз. Все остальные серферы подаются назад вместе со мной, напуганные стеной воды, собирающейся рухнуть прямо на нас.

На небе полно больших кучевых облаков, ветер, несущийся с пляжа, быстро гонит их прочь.

Волна снова поднимается, и я начинаю грести вместе с ней. Я ощущаю момент, когда волна движется подо мной, а потом, не успев ни о чем подумать, встаю на ноги. Звук разбивающейся волны оглушает меня, и я падаю вниз, вниз, вниз, скатываясь по крутой водяной горке. В самом ее низу я цепляюсь за край доски и вместе с ней взмываю вверх, взрезая верхушку волны. Двигаюсь я чисто на автопилоте. Приседаю, позволяя моему телу оказаться в водной пенной трубе.

Затем выбираюсь из этой трубы, тяжело дыша. Я снова вдыхаю горячий тропический воздух. Волна спадает, и я обнаруживаю себя в опасной близости от черных прибрежных скал. Я разбиваю верхнюю губу и падаю в толстый слой соли пополам с прозрачной голубой водой. Когда я поднимаю голову, то первым делом оглядываюсь на берег.

Вся семья на ногах, аплодируют мне. Я машу им рукой.

В крови бушует адреналин. Я ощущаю, как он пульсирует в венах. Но в то же время где-то в животе у меня зарождается чувство печали.

Я гребу обратно, руки у меня сильные, лёгкие мощные. Подныриваю под следующую вырастающую волну.

Мысли несутся галопом.

Зачем я на них посмотрел? Почему для меня важнее всего заслужить их одобрение?

Я взбираюсь на вершину волны и спускаюсь с другой ее стороны, слегка соскользнув с доски. Залезая назад, я задаюсь вопросом: что изменилось?

Я так старался следовать программе «двенадцати шагов», но остался прежним человеком. Я все еще просто пытаюсь приспособиться. Я чувствую себя здесь чужим, гостем. От этого мне больно. Я хочу быть частью их жизней. Хочу, чтобы они считали меня «своим».

Карен и отец почти все время сосредоточены на нуждах детей. Оберегают и защищают их, но также дают им возможность учиться и развиваться.

Они постоянно рассказывают детям о разных вещах, связанных с тем, чем мы занимаемся в данный момент времени, и неважно, идет речь ли о жизни морских черепах или о колонии прокаженных на другой стороне острова.

К тому же, отец и Карен стараются прислушиваться к мнению детей по всем вопросам. Конечно, периодически они спорят, все они, но жизни их детей остаются абсолютно стабильными. Джаспер и Дейзи всю жизнь прожили в одном доме. Я им завидую. Разумеется, как иначе. Я никогда не хотел навеки вычеркивать их из своей жизни. Я не хочу возвращаться к своей привычной жизни и вечно сражаться с нескончаемых полчищами отрядов депрессии и меланхолии, которые являются порождениями моего же внутреннего мира. Я не хочу сталкиваться лицом к лицу с реальностью. Я не хочу быть взрослым.

Я штурмую еще несколько волн, а потом плыву к берегу, волнуясь, что им, может, уже стало скучно, что им надоело ждать меня на пляже.

Мы возвращаемся назад к домикам и ужинаем прямо на песке, едим пищу со «шведского стола». Прежде чем мы ложимся спать, я читаю Джасперу и Дейзи «Остров сокровищ». Изображаю разные голоса пиратов и тд. Дейзи засыпает еще до того, как я дочитываю книгу.

А я не спешу засыпать, хочу поговорить с Джаспером.

– Странно, наверное, видеть меня спустя столько времени? – спрашиваю я.

Он смотрит прямо на меня со своей койки.

– Поначалу было странно, – отвечает он, – я думал, ну, может ты изменился или что-то такое. Но ты все тот же прежний Ник.

Перевариваю услышанное. Возможно, думаю я про себя, под слоем всего напускного, я не ужасный человек, а заботливый, любящий маленький мальчик. Может быть, я никогда не переставал быть им, несмотря на все случившееся. Так почему же я хочу от этого избавиться? Почему я желаю убить человека, которым являюсь? Почему мне вечно хочется стать бесчувственным чудовищем, подпитывающимся любыми химикатами, какие только можно найти и запихнуть в свое тело?

Наверное, я просто эгоист. Мои потребности всегда на первом месте. Мое желание сбежать.

Но лежа здесь, рядом с Джаспером, я чувствую только сожаление из-за того, что умчался прочь от людей, которые меня любят.

Ведь они важны для меня. Я люблю их.

– Я тебя люблю, Джаспер, – произношу я.

– И я тебя люблю, Никки.

Я поворачиваюсь на бок в своей кровати и закутываюсь в одеяло. Закрываю глаза. Засыпаю.

День двести пятьдесят седьмой

Завтра мне нужно будет вернуться обратно в Л. А. Я уже заранее ощущаю реальность предстоящего отъезда. Меня захлестывает чувство печали и депрессия берет надо мной верх. Думаю, по большей части это связано все с тем же прежним моим желанием быть частью этой замечательной семьи, которую папа создал на пару с Карен.

С тех пор, как я приехал сюда, мы успели исследовать весь остров, ходили гулять в джунгли и купались на различных «диких» пляжах. Ездили на велосипедах по заброшенным тропкам. Играли в футбол и в прятки. Дейзи устроила для меня экскурсию по всем тем маленьким фортам, что она построила для своих троллей. Она везде собирает ракушки и кусочки древесины, создавая детально продуманные фэнтезийные мирки. А Джаспер обожает активные игры. Пока мы во что-нибудь да играем, он в отличном настроении.

У Джаспера с Дейзи такие трогательные отношения. Они стараются заботиться друг о друге. Если мы читаем какую-то книгу и Джаспер предчувствует, что один из эпизодов может напугать Дейзи, то он говорит ей закрыть уши. А если Джаспер случайно ранится, то Дейзи первая подбегает к нему, чтобы убедиться все ли с ним в порядке.

Эмоции бушуют в моей душе, словно волны, налетающие на скалы. Я не могу держаться отстранено. Я раздражаюсь из-за всего подряд. Когда отец роняет банку с кофе на свою кофейную чашку, и напиток разливается по земле, то мне хочется наорать на него.

Джаспер скучает по футболу, талдычит об этом, когда мы просто гоняем мяч туда-сюда по пляжу, и у меня возникает желание зашвырнуть мяч подальше в кусты, чтобы он его никогда не нашел.

Карен все пытается уговорить нас отправиться посмотреть на заброшенные сахарные плантации и при других обстоятельствах я охотно отправился бы туда, но поскольку предложение исходит именно от нее, то идти мне никуда не хочется.

Я знаю, что это несправедливо. Стараюсь справиться с раздражительностью. Пытаюсь быть милым. Но затем, постепенно, я осознаю, что все страхи, связанные с боязнью быть отвергнутым, уступают место отчаянному желанию свалить отсюда нахрен.

Внезапно мне безумно хочется уехать, вернуться к собственной жизни, избавиться от необходимости существовать в этом приторном, сверхзаботливом, пересахаренном мирке семьи моего отца. Они воспитали своих детей настолько наивными, что им ни за что не справиться с трудностями РЕАЛЬНОЙ жизни.

Но потом, включив логику, я задаюсь вопросом, насколько сам-то успешно справляюсь с подобными вещами. Очевидно, что не слишком хорошо.

Так что, может, папа делает все правильно.

И когда я дохожу до этой мысли, то меня снова захлестывает грусть.

Мы приезжаем на пляж в западной части острова. Здесь есть еще речка, которая отделяет нас от океана и всем нам приходится пройти по шаткому деревянному мостику, чтобы перебраться на другую сторону.

Пляж расположен в безопасной бухте. На границе с пляжем полно деревьев с пышными кронами и вьющимися лианами.

Мы ступаем на белоснежный песок, солнце нещадно палит. Я потею и чувствую, что мне почти что тяжело дышать этим влажным тропическим воздухом. Я бросаюсь в океан так быстро, как только могу.

Опускаю голову вниз и плыву, оставляя все позади. На секунду у меня получается забыть обо всем на свете. Тело работает, сражаясь с теплой соленой водой, и я просто двигаюсь вперед.

Когда я останавливаюсь, тяжело дыша, то уже нахожусь далеко от берега и со всех сторон меня окружает невозмутимый океан.

Я вскидываю ноги и и резко разворачиваюсь в воде. Ритмично поднимаю и опускаю голову, медленно плывя в обратном направлении.

Когда я вижу как Карен, Джаспер и Дейзи разглядывают пустые ракушки на берегу, а отец читает в тени под деревом, то на душе становится немного спокойнее. Странно, – думаю я, раньше мне никогда бы не удалось бы вырваться из цикла печали, злости и безнадежности. Во всяком случае, не так быстро. Что-то изменилось.

И тут до меня доходит: возможно, все дело в таблетках. Прошло две недели с тех пор, как я начал пить антидепрессанты и те средства для лечения биополярного расстройства. Совсем из головы вылетело.

Разумеется, перемены не слишком заметны. Это не сравнить с ощущениями от мета. Но небольшая разница все же чувствуется.

Мне вдруг становится не так уж трудно держать голову над водой. Чернота не затягивает меня на прежние ужасающе-убийственные глубины.

Я доплываю до той части пляжа, где играют дети. Выбираюсь на берег и отряхиваюсь, чтобы обсохнуть.

Джаспер склонился над замком из песка, украшенном маленькими ракушками. Я подбегаю к нему и касаюсь плеча.

– Попался! – Восклицаю я. – Ты водишь!

Бегу вниз по пляжу, Джаспер гонится за мной. Дейзи тоже присоединяется к игре и вскоре мы уже втроем носимся друг за другом, смеемся и валимся на мягкий песок. Я чувствую себя невесомым.

Глаза начинает жечь от слезы, а в горле возникает ком.

Я не останавливаю игру, но не в силах остановить и свои слезы.

Я так рад, что могу убежать от ужасной депрессии, в которую впадал. Так рад, что могу быть здесь… проживать именно эту секунду… не нуждаясь ни в чем, кроме того, что уже имею. Я плачу от облегчения и благодарности.

– Что случилось? – Испуганно спрашивает Дейзи.

– Ничего, – отвечаю я. – Просто радуюсь, что я здесь, с тобой.

 Я целую ее в мокрый лоб.

– Ха-ха, осалил! – Заявляю я.

– Нечестно!

Она вскакивает и гонится за мной.

Убегая прочь, я думаю о том, что сказал ей не всю правду. Помимо радости я чувствую и сильное сожаление. В смысле: как вышло, что я всю жизнь провел в борьбе с собой, не зная в чем именно причина моей беды? Теперь, когда я встретился с врачом и поговорил с ней пятьдесят минут, большой кусочек пазла, которого не хватало на общей картине мира, наконец занял полагающееся ему место. Как получилось, что я прожил столько лет, не начав лечиться от психического заболеваниями со столь заметными проявлениями? Это разочаровывает и огорчает. Но в моей голове звучит голос Спенсера: сейчас есть сейчас.

Он мне все время это повторяет. Нет ничего кроме текущего момента и надо держаться за него. Прошлое миновало, будущее еще не наступило.

Есть только здесь и сейчас.

Так что, я играю с Джаспером и Дейзи на пляже. Мы заходим недалеко в джунгли и забираемся на клонящее книзу дерево, покрытое шипами. Сидим высоко на его ветвях и болтаем, обсуждая всякую ерунду.

На закате мы ужинаем за столом в единственном отеле на острове. Карен, и отец пьют вино, а мы с детьми – воду. Папа говорит, что я могу заказать все, что хочу, ведь это последняя моя ночь здесь, но я прошу только салат с курицей и папайя.

Мы все разморенные из-за солнца, тепла и океана.

– Знаете, – произношу я. – я просто хочу сказать вам как много для меня значит ваше приглашение.

– Мы понимаем, Ник, – отвечает папа.

– Да, – соглашается с ним Карен. – Приятно было с тобой повидаться. Здорово повеселились. Я очень рада, что ты к нам приехал. Мне кажется, что ты отлично со всем справляешься.

– Я стараюсь. – Говорю я. – Но спасибо. Спасибо тебе большое за эти слова.

– Я правда так считаю. Я люблю тебя, Ник.

– Я тоже тебя люблю.

– И я вас люблю. – Присоединяется Дейзи.

– И я! – Добавляет Джаспер.

– Ох, вы все… я… мне очень жаль.

– Нам тоже очень жаль, – произносит папа, – мы понимаем как тяжело тебе было.

Некоторое время мы едим молча. На улице темнеет и отовсюду начинает доноситься стрекот сверчков. После ужина мы смотрим телевизор в номере отеля. Идут «Пираты Карибского моря», Джаспер в восторге от фильма. Я сижу между ним и Дейзи, обнимая их обоих, удобно устроившись на полосатом отельном диване.

Дейзи засыпает, положив голову мне на плечо.

День двести семьдесят восьмой

Я вернулся в Л. А. пару недель назад. Грустно было прощаться со всеми на Гавайях, но в то же время я рад возвращению домой. Я снова смог приступить к велотренировкам, да и на работу приятно было выйти. Я скучал по девушкам из салона. Они все обрадовались, засыпали меня вопросами про поездку и сильно этим растрогали.

– Слава Богу, что ты вернулся, Ник, – сказала Аюна. – Мы так по тебе скучали. Без тебя это место превращается в сущий ад, ты же понимаешь?

Я просто улыбнулся в ответ и, кажется, слегка покраснел.

– Это точно, – поддержала ее Симона. – Постарайся больше никуда не ездить. Ты наш талисман. Все мои клиенты о тебе спрашивали. Волновались, вдруг ты уволился или с тобой что-то случилось.

Приятно знать, что тебя ценят. Разве может быть работа лучше, чем эта? К тому же, они, зная, что я продолжаю заниматься писательством, разрешили мне приносить с собой ноутбук.

Я поставил его на стойку регистратуры, откуда могу подключаться к бесплатному вай-фаю из кафе через дорогу.

Когда я сегодня проверяю свою электронную почту, то замечаю два особых сообщения. Первое поступило от редактора из развлекательного отдела Nerve. Она сообщает, что они хотят опубликовать мою рецензию на «Дурное воспитание». Нужно будет внести кое-какие правки, но она пишет, что в целом ей все нравится. Также она интересуется, не желаю ли я написать рецензию на фильм под названием «Меня зовут Дэвид» для пятничного выпуска издания.

Я так рад, что немедленно рассказываю об этом всем в салоне. Они наперебой поздравляют меня, в то время как я переключаюсь на Yahoo, чтобы поискать информацию о "Меня зовут Дэвид". Кинодистрибьютором у фильма значится "Lionsgate", поэтому я звоню в их отдел по рекламе.

– Привет, мм, я пишу рецензии на фильмы для онлайн-издания Nerve.com. Редактор поручил мне сделать обзор на "Меня зовут Дэвид", вот я и хотел узнать, будут ли в ближайшее время устраиваться какие-то показы фильма, куда я мог бы прийти.

Во время этого звонка я чувствую себя зрелым человеком, настоящим профессионалом. Очень волнующее ощущение. Агент по рекламе говорит мне, что предварительных показов не будет, но она с удовольствием пошлет ко мне курьера, чтобы тот привез кассету с копией фильма. Я диктую ей свой адрес и кладу трубку.

Чувствую себя значимым.

Второй емейл привлекший мое внимание – от Зельды. Сообщение простое и короткое: «Прошлой ночью я рассталась с Майком. Не могу больше этого выносить. Я думала о тебе. Мой номер...»

Мне трудно читать ее послание.

Зельда написала мне. Зельда.

Я гадаю, "чиста" ли она сейчас. В прошлом у нее частенько бывали срывы. Возможно, она снова употребляет.

Я не знаю, что мне делать.

В желудке, завязавшемся в узел, зреет уверенность, что я должен позвонить Спенсеру. Спросить его мнение. Но я же и так знаю, что он скажет. Я знаю, что он велит мне держаться от нее подальше, не вмешиваться в это дело. И будет прав. Зельда – возможно, самый испорченный человек из всех, что я встречал. У нее все руки и ноги покрыты следами от уколов. Одна только мысль о том, что она изменяла Майку со мной (когда? Почти год назад?) отбивает желание доверять ей. Но я хочу ее. Это желание сильнее всего на свете, и я даже не представляю, из чего именно оно произрастает.

Я больной, знаю. Возможно, это знание ничего не дает.

Потому что я звоню.

Понимаете ли, я просто плюю на последствия.

И звоню ей.

Зельда берет трубку после второго гудка.

– Алло?

Голос у нее нежный и соблазнительный.

– Привет, Зел, это Ник.

– Господи, Ник! Я так рада, что ты позвонил. Я подумала, что ты, может, меня возненавидел.

– Нет, – сказал я, – я мечтал получить от тебя такое письмо еще с первой нашей встречи.

– Ох, Ник, ты же знаешь, что ты мне тоже сразу понравился... Я просто была слишком напугана.

– Да, я тоже.

– Придешь ко мне сегодня ночью?

– Конечно.

Я записываю ее адрес и обещаю прийти к ней после работы.

Отринув все сомнения и игнорируя предчувствие беды, я убеждаю себя, что на все воля божья. Послушайте-ка, разве не это мне твердил Спенсер? Я убеждаю себя, что так оно и есть. Я не хочу слышать ничего другого и не нуждаюсь ни в каких доказательствах. На работе я веду себя тихо. Никому ничего не рассказываю. При других обстоятельствах, я бы уже с каждым это обсудил. Я привык быть максимально искренним и мне не комфортно из-за появившейся тайны. Когда Аюна спрашивает, чем я собираюсь заняться вечером, я слегка краснею и отвечаю с запинкой:

– Да так, ничего особенного... Встречусь кое с кем.

 Время в салоне тянется слишком медленно. Я звоню маме и делюсь новостями насчет рецензии в Nerve. Новость, кажется, ее воодушевляет.

Я наполняю бутылки, стоящие рядом с умывальниками, шампунем. Навожу порядок на полочках и мою все чашки, куда наливают смывку и различные краски для волос. Стираю и складываю все полотенца и фартуки. Перепроверяю встречи, назначенные на завтра. Подметаю волосы с пола и отчищаю инструменты из парикмахерских наборов.

Наконец-то, пять часов. В салоне осталась только Фавн, заканчивает обслуживать последнего клиента. Она говорит мне, что без проблем запрет салон сама, так что я могу идти домой. Меня буквально лихорадит от тревоги, пока еду в свою квартиру. Это похоже на настоящую болезнь. Все те маленькие хитрости, которым учил меня Спенсер, внезапно вылетают из головы. Я не могу вспомнить ни одной молитвы, ни единой.

Не зная, чем заняться, я долго стою под душем, пытаясь расслабиться и хоть таким образом убить время. Ощущение горячей воды на теле меня немного успокаивает. Я делаю воду все горячее до тех пор, пока кожа не начинает краснеть. Когда я вылезаю из душевой кабинки, вся ванная заполнена паром. Мне приходится несколько раз протирать зеркало, прежде чем удается отчетливо увидеть свое отражение.

Я думаю о том, насколько же уродлив. Может, если повернуть голову иначе или постоянно моргать, то я буду смотреться чуть лучше, но нет, это не срабатывает. Ничто не может улучшить мое мнение о собственной внешности. Вытеревшись досуха, я быстро одеваюсь. В зеркало больше не смотрю – слишком удручающее зрелище.

В первый раз, с тех пор как я перестал употреблять наркотики, мне хочется закурить. Однако, я борюсь с желанием купить пачку сигарет.

Еда в горло не лезет, так что оставшееся свободное время я бесцельно шатаюсь по «Virgin Megastore» на Сансет-бульваре. Зельда живет в начале бульвара Лорел Каньон в Голливуде. Если верить тому, что она сказала мне сегодня по телефону, то в ее квартире когда-то останавливалась Джони Митчелл. Меня это не особо впечатляет, а вот она считает, что это довольно-таки круто.

Я замечаю маленькое розовое отштукатуренное бунгало лишь после того, как дважды пропускаю нужный поворот. Парковка занимает целую вечность. Я слушаю музыку на максимальной громкости. Если музыка будет достаточно громкой, то не придется слушать собственные мысли.

Во время последнего нашего разговора, Зельда заявила, что беременна от Майка и расценивает это как знак свыше, указывающий на то, что она должна вернуться к нему.

Это была настоящая катастрофа.

Вот уж не думал, что она еще когда-нибудь со мной свяжется. А я теперь ступаю вниз по наклонной старой голливудской улочке, направляясь к ней домой.

Она свободна, а я, поймите, всегда мечтал именно об этом.

Я набираю номер ее квартиры по домофону и несколько минут спустя она выходит ко мне, чтобы открыть ворота.

Я практически лишаюсь дара речи, когда ее вижу. Тянусь к ней и крепко обнимаю, вдыхая ее запах. Кажется, она выглядит чуточку старше, чем мне запомнилось – но в моих глазах это только добавляет ей привлекательности. Ее рыжие волосы коротко острижены (что-то вроде стрижки шегги) и доходят ей до плеч. Кожа у нее бледная-бледная, на лбу ранка. Глаза светло-зеленые, изумрудные. Или только кажутся такими на свету.

На ней черные сапоги, узкие джинсы и две драные футболки, надетые одна на другую.

– Как странно, – говорю я.

– Да, – произносит она почти шепотом. – Заходи.

Мы проходим по маленькому саду, мимо густых кустарников и деревьев с пышными кронами. Ее квартира на самом верхнем этаже, в задней части жилого комплекса. В квартире почти ничего нет, кроме кровати, большого телевизора, нескольких фотографий на стенах и разбросанной повсюду одежды.

– Прости за беспорядок.

– Брось. Так, кхм, что произошло?

Мы сидим на ковре рядом с батареей, она курит сигареты, а я просто слушаю ее. Она рассказывает, что рассталась с Майком после того, как потеряла их ребенка, но он умолял дать ему второй шанс. Она вновь сошлась с ним и только на прошлой неделе выяснила, что он параллельно крутил романы еще с двумя женщинами и длилось это все уже больше года. Новость стала для нее последней каплей и она наконец ушла от него.

Она говорит мне о его предательстве и о своих страданиях. Плачет в моих объятиях. Я обнимаю ее и сцеловываю ее слезы.

– Малышка, – говорю я, – ты же понимаешь, что слишком хороша для него? Он просто не умеет справляться с проблемами и готов пойти на все, чтобы почувствовать себя лучше. Жалкое зрелище.

– Точно, – соглашается она. – Просто все это так глупо. Я всегда думала, что буду за ним, как за каменной стеной, ты же знаешь. Какая я идиотка!

– Ты не идиотка, – уверяю я ее. – Ты очень хороший человек. Хотел бы я, чтобы ты посмотрела на себя моими глазами. Чтобы поняла, какая  же ты потрясающая, милая, красивая.

– Я не милая. Все это не про меня.

Мы перемещаемся на ее большую кровать.

Я целую ее в губы и она отвечает на поцелуй. Я спускаюсь с поцелуями ниже. Занимаюсь с ней любовью. Это так восхитительно. Я чувствую нашу связь.

После этого мы некоторое время отдыхаем. Она лежит на постели обнаженная, позволяя мне любоваться ею. Курит сигарету и ест мороженое из картонной баночки. Мы едим его вместе, откинувшись на подушки. Клубничное мороженое.

– Зельда, ты знаешь, что я люблю тебя, – произношу я. – Я так давно тебя люблю. Я всего себя тебе отдам, только позволь.

– Ох, милый, – отвечает она, – ты еще совсем юный. Ты не представляешь о чем говоришь.

Ее слова ранят. По телу пробегает холодная дрожь.

– Детка, – говорю я. – В душе я куда старше своих лет. Я столько всего пережил, столько всего.

– Знаю, дорогой мой.

Мы еще некоторое время болтаем ни о чем, а потом она засыпает. Она тесно прижимается ко мне, и я чувствую ее дыхание на своем ухе. Что до меня, то я не могу заснуть. Не могу. Я лежу рядом со своей фантазией, со своей мечтой. Ее обнаженное тело прижато к моему. Я думаю о ней, о ее жизни, о том, что уже больше года одержим этой девушкой.

Мысли продолжают крутиться в голове словно заевшая пластинка, но в конце концов мне все же удается заснуть.

Я засыпаю рядом с этой девушкой.

Просыпаюсь где-то около семи, чувствуя, что Зельда сидит на мне, ощущая как мой член проникает в ее тело. Она двигается на мне, в то время как я стряхиваю с себя остатки сна. Сквозь оконные жалюзи еле-еле пробивается серый утренний свет.

Кончив, она скатывается с меня. Я обвиваю руками ее талию и целую её.

– Прости, что разбудила, – извиняется она.

Я говорю, что все в порядке. Мы снова пытаемся задремать, но я чувствую тревогу и беспокойство.

Я обдумываю все произошедшее и внезапно на меня со страшной силой наваливается чувство вины. Я больше не могу оставаться здесь, лежать в этой постели. Я не знаю, что мне делать, но решаю, что сейчас должен уйти. Поцеловав Зельду, я быстро одеваюсь и еду домой, чтобы успеть на велотренировку в семь. Это единственное, что сейчас имеет значение.

Я еду быстро, подрезаю другие машины и петляю туда-сюда – боюсь, что опоздаю к началу тренировки. Я слушаю "Talking Heads" и стараюсь больше ни о чем не думать. Даже будучи за рулем, я все еще чувствую запах Зельды на своем лице и на руках. Я хочу кому-нибудь позвонить. Отцу или Спенсеру. Правда. Но еще слишком рано, так что я борюсь с этим желанием.

На велотренировке приходится туго. Я никогда раньше не являлся на нее после бессонной ночи и теперь мучаюсь от тошноты. Но каким-то образом мне все же удается справиться. Тренером на этих занятиях выступает женщина, вместе с которой мы колесили на велосипедах по улицам. Она меня взяла к себе под крылышко. Ее зовут Кендра и она на самом деле очень известный тренер. Думаю, мы с ней слегка запали друг на друга и поэтому она согласилась обучать меня бесплатно. Ее система тренировок включает в себя периодические занятия на велотренажерах, и мне не приходится выкладывать за них по двадцать баксов.

Хилари Суонк двигается на своем тренажере в нескольких рядах от меня.

 Добро пожаловать в Л. А.

Я потею так сильно, словно в океане плыву, но продолжаю крутить педали.

Мне бы стоило принять душ в общей душевой, но к черту это. Пора на работу и чувствую я себя просто превосходно. Весь день хожу надутый, как павлин. Пусть я и не выспался, но дела мои идут великолепно.

Добро пожаловаться в блядский Л. А.

Я звоню Спенсеру около десяти и рассказываю обо всем, что случилось. Кажется, я пытаюсь его поразить. Ну а что в этом такого, блять, странного? И, похоже, Спенсер действительно поражается.

– Постарайся не вляпаться в неприятности, – вот и все, что он мне говорит.

Я смеюсь.

Глупости какие.

Отвечаю:

– Постараюсь.

Больше ему нечего мне посоветовать, а я сам уверен, что у меня все замечательно.

Занимаюсь своей обычной работой в салоне, а чувство вины и все остальное просто вычеркиваю из памяти.

В конце концов, разве я сделал нечто дурное?

Ничего.

Ничего.

Ничего.

Ничего.

День двести восьмидесятый

Зельда хочет, чтобы я пошел вместе с ней на встречу по «12 шагам» на Банди Драйв, что я и намерен сделать, а после встречи мы, наверное, поедем к ней домой. Закончив с работой и собираясь на встречу, я звоню Спенсеру, чтобы рассказать ему, как прошел день.

Прошлой ночью я посмотрел "Меня зовут Дэвид". Моя рецензия на фильм начинается со строчки: "Легче героин употреблять, чем пытаться выдержать девяносто с чем-то минут нового фильма "Меня зовут Дэвид" с Джеймсом Квизелом в главной роли". Рецензию опубликуют в пятницу. Я получил по сто баксов за каждую из заметок. На следующей неделе буду писать про "Блэйд 3: Троица". Похоже, я нашел идеальную работу. Спенсер обрадован и всячески желает удачи, но потом решает устроить мне разнос по поводу личной жизни.

– Так, теперь давай поговорим о Зельде, – произносит он.

Я с трудом сглатываю, лежа на кровати и разглядывая лепнину на потолке. Так и думал, что без этого не обойдется.

– Ник, – продолжает он, – для начала я хочу отметить, что не собираюсь тебе указывать, что делать или чего не делать. Это не моя забота, а ты в любом случае поступишь так, как тебе вздумается. Но ты просто выслушай меня, окей?