Текст книги "Tweak: Взросление на метамфетамине (ЛП)"
Автор книги: Ник Шефф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
Для меня это поразительное открытие. Прежде мне не приходило в голову, что для того, чтобы оставаться «чистым», нужно научиться заботиться о себе. Мне казалось, что на первом месте должна стоять забота о других людях. То есть, я хотел оставаться в завязке ради Джаспера и Дейзи, ради моего отца, Спенсера, друзей, подружек. До меня никак не доходило, что жить нужно для себя и ради себя, а не с целью порадовать кого-то другого. Если я понравлюсь сам себе, то больше не нужно будет убегать от себя.
Кажется, что все просто, но на деле это, похоже, невыполнимая задача. Я даже не знаю с чего начать. Возможно, пребывание здесь, посещение групповых занятий и тд. – это и есть начало. По крайней мере, я замечаю некоторые перемены в своем поведении, в голове проясняется. По сути я просто позволяю себе поверить в эффективность нынешней программы лечения. Я хочу, чтобы она сработала. Хочу измениться и всерьез надеюсь, что у меня это получится. Я возлагаю большие надежды на те необычные методики лечения, что тут используют, вроде «Соматического Опыта». Благодаря сеансам СО я смог отчетливо вспомнить некоторые моменты из детства, воспоминания о которых раньше подавлял. Есть одна конкретная причина, почему я согласился на все эти необычные методы. В программе «12 шагов» говорится, что только люди, которые по природе своей не в состоянии быть с собой честны, никогда не избавятся от зависимости. А я никак и не мог до конца с собой разоткровенничаться, хотя и не знал об этом. Но теперь, когда я узнал больше о собственном прошлом и примирился с тем, что увидел, то собственный разум перестал казаться мне таким уж пугающим местом.
Здесь часто говорят о процессе скорби, ссылаясь на книгу Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании». В своем исследовании она описала различные стадии принятия смерти, через которые нужно пройти, чтобы смириться с гибелью близкого человека.
Местные специалисты считают, что-то же самое относится и к людям с любыми другими душевными травмами. Подавлять боль, игнорировать ее, блокировать воспоминания о ней или закидываться наркотиками до такой степени, что ничего не чувствуешь – эти защитные механизмы попросту не работают.
Я верю их словам. У меня давно было ощущение, словно я пожираю сам себя. Я ни с того ни с сего начинал чувствовать страх, впадал в панику из-за самых обыденных ситуаций, и, разумеется, постоянно страдал от жесточайшей, ужасающей ненависти к себе. В «Safe Passage Center» я заново переживаю травматичные моменты из прошлого и наконец-то в состоянии полноценно их прочувствовать. Вероятно, это звучит безумно. Но, будучи типом чувствительным и прогрессивным, я могу сказать, что действительно вижу, как меняется моя жизнь. Я принимаю себя таким, какой я есть. Больше не пытаюсь сбежать.
Сегодня у меня будет занятие под названием «Работа с дыханием». Меня разбудили очень рано, чтобы я успел выполнить эти упражнения перед обычными утренними уроками. Утро выдалось холодное, так что приходится закутаться в армейскую куртку, которую мне отдал Джеймс. Я выпиваю чашечку кофе и отправляюсь в очередной класс. Мне еще не доводилось заниматься под руководством женщины, заведующей «Работой с дыханием», но в самом центре я ее периодически встречал. Она очень старая и худая, с седыми волосами, без макияжа. Она смотрится чертовски круто в своих синих джинсах и высоких сапогах.
На полу в ее офисе есть некое подобие распятия, сделанное из подушек. Это сооружение напоминает мне о той штуке, к которой вас привязывают, когда собираются ввести вам смертельную инъекцию в камере для смертников. По крайней мере, в «Мертвец идёт» была похожая штуковина.
Как бы там ни было, эта женщина, Гертруда, просит меня снять обувь и лечь на подушки.
– А теперь, – командует она, – просто очисти свой разум. Не пытайся контролировать мысли. Полностью расслабься.
Я стараюсь, как могу. Хочу получить максимум пользы от всех здешних занятий.
Методы регрессивной терапии всегда сильно пугают. Как правило, во время подобных сеансов меня перебрасывает обратно в то время, когда я был проститутом или мне вспоминается что-то из ранней юности, связанное с первыми сексуальными экспериментами. Эти воспоминания всегда крайне болезненные, поэтому я нервничаю. Гертруда кладет свою руку, кожа которой напоминает вощеную бумагу, мне на грудь. Она велит мне делать быстрые, глубокие вдохи, без перерыва. Говорить ничего не нужно. Просто выполнять дыхательные упражнения под ее руководством.
Итак, я приступаю к делу. Сперва я замечаю, какими сухими ощущаются губы при каждом выдохе и вдохе. Кружится голова, желудок и ноги сводит судорогой. В мозгу вихрем проносятся разные мысли, но сосредоточиться на чем-то одном не удается. А потом, внезапно, я застреваю на воспоминании о том приступе судорог, случившемся в квартире Зельды, после дозы кокаина. Мое тело застывает. Я вспоминаю песню, которую пел вслух, чтобы оставаться в сознании. Я вспоминаю все это, но также возвращаются и ощущения. Мне страшно. Я в ужасе, я умираю. Это все так пугающе. Раньше до меня это не доходило, понимаете? Я не осознавал в полной мере какой это был кошмар, не понимал, что моя жизнь висела на волоске.
Теперь, прочувствовав это, я дрожу, дрожу, дрожу, а потом на некоторое время отвлекаюсь от упражнений, чтобы поблевать в стоящую рядом мусорную корзину. Рвоты на самом деле нет, но спазмы все продолжаются и продолжаются. Гертруда гладит меня по спине и говорит, что все будет в порядке. Не так-то просто справляться с нахлынувшими эмоциями. Теперь мне не удастся взять и отмахнуться от пережитых ранее ужасов. Теперь все кажется таким реальным, как никогда прежде.
И, каким бы трудным не был процесс лечения, я думаю, что вот он, мой единственный шанс на полное выздоровление – здесь, обещанный «Safe Passage Center"ом. После завершения сеанса «Работы с дыханием», у меня остается еще достаточно времени, чтобы успеть поговорить по телефону с Зельдой, которая недавно покончила с процессом детоксикации и переехала в общежитие для завязавших наркоманов. Я хочу поделиться с ней своими недавними переживаниями. Хочу верить, что ей стало лучше и она продолжит оставаться частью моей жизни. Никто из местных психотерапевтов со мной не согласен, но я все равно хочу попытаться. Отношения с Зельдой – это единственный аспект моей жизни, где я ничего не хочу менять. Я по-прежнему оберегаю их, несмотря на то, что уже и сам начал сомневаться, что смогу продолжать встречаться с ней. У Зельды сейчас тяжелый период в жизни, избавление от зависимости дается ей нелегко. У нее было два серьезных приступа, врачам пришлось удалить ее желчный пузырь. Наркотики, которые мы принимали, вроде как довели ее до полного обезвоживания. Из-за этого в ее организме появились камни и, похоже, что они доставляли ей сильные неудобства.
Когда она берет трубку, звуки ее голоса больше не вызывают у меня тех сильных эмоций, той безумной страсти, что я чувствовал раньше. Она кажется очень далекой, запертой в том мире, что я оставил позади. Она рассказывает мне, как идут дела у Якудзы, Джастина и других наших старых друзей. Я не могу с ней долго разговаривать. Пора идти на занятия.
– Я тебя люблю, – говорю я.
– Да, – отвечает она. – Слышу. Но я сама не знаю, кто я такая. Трудно представить, что кто-то может меня любить.
Я чувствую, что на другом конце трубки – огромная пустота. Та же пустота, что царила в моей душе, а теперь с каждым днем понемногу уменьшается в размерах. С внезапной ясностью я осознаю, что любить Зельду – это все равно, что любить черную дыру. Осознание этого факта не сподвигает меня на какие-либо действия, но я хочу поделиться этими размышлениями во время занятий с моей основной группой.
Когда я захожу в класс, то узнаю, что Рея сегодня нет. Это меня расстраивает, ведь я хотел именно с ним обсудить сложившуюся ситуацию. А вместо этого приходится просто рассказать обо всем Крис и другим ребятам из группы.
Я заикаюсь, когда говорю об этом.
– Знаете, – начинаю я, – сегодня утром я пообщался с Зельдой и теперь всерьез боюсь, что не смогу сохранить наши отношения.
Кажется, это всех шокирует. Всех, кроме Крис, которая произносит:
– Хм, в самом деле? Этот момент настал.
Я смеюсь.
– Просто, понимаете, я-то тут, обладаю всеми необходимыми возможностями, чтобы вылечиться, а она вернулась в наше прежнее общежитие и делает то же самое, чем мы с ней занимались два или три года назад. Это не ее вина, но из-за этого мне трудно поверить, что она изменится. Нельзя исключать такой возможности, но у меня теперь появилось чувство независимости, которое я никогда не испытывал, будучи с Зельдой.
– Послушай, – замечает Крис, – изменится она или нет, тебе все равно нужно научиться быть самостоятельным, перестать ожидать от других, что они сделают тебя цельным. Ты ничего не добьешься, пока не научишься этому. Так что, да, я тебе советую расстаться с Зельдой. Возможно, не навсегда. Но, честно говоря, скорее всего, насовсем.
Не знаю, что сказать. Я уверен, что пока не готов к этому. Или, по крайней мере, верю, что не готов. Я просто пытаюсь обдумать все это.
После окончания урока Крис говорит нам, что сегодня состоится всеобщее экстренное собрание и, разумеется, я сразу же предполагаю, что это как-то связано со мной.
В Рождество здесь было удивительно тепло, хотя я все равно умудрился заболеть бронхитом и был вынужден принимать антибиотики. В праздничные дни нам ничем, в общем-то, не надо было заниматься, что меня вполне устраивало. Это мое третье Рождество в реабилитационной клинике. Мне определенно проще находиться здесь, чем проводить время с семьей.
Я одним из первых захожу в здание, где проводятся общие собрания, стоящее вдалеке от остальных строений. Там я встречаюсь взглядом с Уэйном и мой желудок тотчас ухает куда-то вниз.
– Что случилось?
Я вижу слезы в его глазах. Сажусь рядом с ним.
– Рей умер, – говорит он мне. – Он внезапно скончался вчера ночью, от сердечного приступа.
Мне становится трудно дышать, и я начинаю плакать. Пока остальные пациенты и сотрудники центра рассаживаются по своим местам, я просто плачу.
Джиму труднее всего смириться со смертью Рея. Рей был для него как отец, они оба это понимали. Печальное известие настолько шокирует Джима, что ему становится дурно. Он рыдает, и я слышу, как он бежит в туалет, где его рвет. Все, кто знал Рея, выступают по очереди, говорят о том, как он повлиял на нас. Крис плачет, даже воздух в комнате как будто густеет от печали и горя. Сильный, толстый Джим весь скрючился, прижимается ко мне. Я целую его в лоб прежде, чем успеваю опомниться и одернуть себя. Как только собрание заканчивается, Джим тут же бежит к своему домику и хлопает дверью, запираясь там. А я отправляюсь покурить. Ни с кем не разговариваю. Пытаюсь уговорить себя пойти на следующий урок, но мне вдруг становится холодно и все тело сотрясает дрожь. Я никак не могу с этим справиться. Это конвульсии и судороги. Мое тело, похоже, реагирует на стресс само по себе, независимо от разума. Мне приходится извиниться и пойти отлеживаться в своем домике. Приступ дрожи длится несколько часов. Мне так холодно, что кажется, будто даже глубины души насквозь проморозило. Ноги конвульсивно подергиваются, а разум словно охвачен огнем лихорадки. На деревянных перегородках, отделяющих меня от соседской половины дома, проступают человеческие лица. Узоры и зазубрины на древесине складываются в знакомые очертания, я не могу отвести взгляд.
Есть нечто удивительное в том, как я теперь воспринимаю окружающий мир. Не знаю, что именно тут со мной сотворили, но несмотря на все трудности, я благодарен им за то, что теперь могу отчетливо прочувствовать каждую эмоцию. Энни говорила, что это первый шаг: заглянуть в себя… испытать эмоции…смириться с прошлым. Так я и поступил – признал всю ту боль и страдания, что я причинил любящим меня людям, людям, которых люблю я.
Как бы то ни было, Энни хочет, чтобы в следующем месяце я провел выходные с папой и мамой. Они согласились приехать сюда, несмотря на то, что прошло лет пять с тех пор, как я встречался с ними обоими одновременно. Разумеется, я нервничаю из-за предстоящей встречи. Я многое хотел бы им сказать, но вряд ли словами можно выразить всю мою печаль и раскаяние. Думаю, что бессмысленно говорить, как сильно я сожалею. Все равно, что пытаться залепить пластырем рану, полученную от выстрела из дробовика. Не думаю, что у меня выйдет компенсировать нанесенный им ущерб. На самом деле, я не верю даже в то, что свою жизнь сумею вновь наладить. Я снова и снова размышляю о том, как все разрушил. Я разрушил собственный мир, затем отстроил заново, затем вновь разрушил и снова построил и тд. и тд. Это просто ошеломляет. Дело в том, что каждый раз, когда я думал, что готов сдаться, что выкарабкаться невозможно и остается только свернуться где-нибудь клубком и умереть, я, ну, все равно продолжал бороться. В смысле, мне каким-то образом удавалось дожить до конца дня, а потом проделать тот же фокус с днем следующим. Даже не знаю, что именно вынуждает меня продолжать толкать в гору этот валун. Наверное, мне каждый раз удавалось сохранить в душе крохотную надежду на то, что уж сейчас-то я точно смогу забраться немного выше и еще выше.
На этот раз я не отступлю и не рухну вниз. Во мне есть воля к жизни, пускай она временами и ослабевает, но все равно помогает мне продвигаться вперед. И чем дольше я нахожусь здесь, тем больше верю в это. Наибольшее влияние на меня оказывают даже не психотерапевты, а другие пациенты. Здесь собрались просто потрясающие люди, рядом с ними я не чувствую себя неудачником. Все остальные ребята проебались так же сильно, как и я (если не больше). Мы все тесно связаны. В каком-то смысле, дни, проведенные здесь – самые счастливые в моей жизни. В свободное от занятий время мы тусуемся в курилке, болтаем обо всем и смеемся, как сумасшедшие. Я проникаюсь доверием к своим новым знакомым и внимательно слушаю их, когда они рассказывают что-то о своей жизни. Я уважаю их и уважаю то, как они трудятся ради своего выздоровления.
Поэтому я задаюсь вопросом: почему же я не прислушиваюсь к их советам насчет моих отношений с Зельдой? Почему так боюсь потерять ее? Мне вдруг кажется, что я подведу этот центр, всех своих новых друзей, Рея и остальных, если не буду честен с собой.
Я спрашиваю себя: смогу ли я, будучи «чист», возобновить отношения с Зельдой? Я представляю, какой будет наша жизнь, когда я уеду отсюда. Придется вернуться в общежитие для бывших наркоманов и жить там, без машины, без телефона, без работы и без каких-либо планов на будущее. Могу ли я поверить, что Зельда останется со мной, несмотря ни на что? Честно говоря, нет. Кроме того, рядом с ней я всегда чувствую себя пустым местом. Уверенности в себе только наркота и добавляла. А без наркотиков мне вообще трудно смотреть в лицо реальности, решать повседневные проблемы. Выходит, что у меня никак не получилось бы остаться с Зельдой. Точнее, я вообще с трудом могу представить, как буду жить за пределами реабилитационного центра.
Больше всего хочется весь день просидеть под одеялом. Но я все же уговариваю себя встать. Судороги прекратились, теперь я хочу смыть пот с тела. Раздевшись в ванной, я опускаю взгляд на свою ногу. Сперва я думал, что, возможно, ударился ей обо что-то, пока валялся в отключке в процессе детоксикации. Ноготь на большом пальце странно потускнел, стал каким-то желтым и омертвевшим. В последнее время он перестал расти. Я ждал, что ноготь просто сам собой отвалится, а стало только хуже. Цвет изменился, теперь видно, что под ним есть зеленовато-белый гной. Наверное, это заражение.
Я всего один раз принимал душ, пока был на детоксикации. Перед первым визитом Зельды. Я хотел хорошо выглядеть в ее присутствии и вот тогда-то видимо и подцепил чертов грибок ногтя. На ноготь теперь противно смотреть, но в самой ситуации есть нечто ироничное.
Простояв некоторое время под струями воды, настолько горячей, что это едва можно вынести, я одеваюсь и шагаю по грязной дорожке к офису Энни. Курю сигарету.
К тому время, как я добираюсь до нужной двери, в голове моей роится уйма невысказанных мыслей. Даже не верится, что я успею обсудить все, что хочу.
Энни несколько раз напоминает мне о дыхательной гимнастике, которую не так-то просто сделать. Когда я завожу разговор о Зельде, Энни задает мне очень простой вопрос:
– Если ты понимаешь, что она тебе не подходит, то зачем же цепляешься за эти отношения?
Я гляжу на Энни с ее кучей макияжа и носом-пятачком, сидящую прямо напротив меня в этом тесном офисе. Ответ мне известен, вот только его стыдно произносить вслух. Думаю, что я с самого начала все прекрасно понимал, но если выскажу свои мысли, то они станут реальностью. И как мне, спрашивается, удастся взять слова назад, если они уже станут частью реальности?
Я встречаюсь с Зельдой, потому что верю, что если она полюбит меня, то я наконец-то понравлюсь самому себе. Это я и говорю Энни. Первый раз в жизни произношу это вслух.
– Почему? – спрашивает Энни. – Потому что она знаменита?
Мне стыдно, но я киваю головой. Признание звучит настолько жалко, что мне хочется немедля исчезнуть, свернуться клубком, провалиться сквозь землю.
Но Энни не позволяет сделать ничего подобного. Она заставляет меня поменять позу и сесть прямо. Заставляет смотреть ей прямо в глаза.
– Я сам себе не нравлюсь, – говорю я. – Я же пустое место.
Теперь я начинаю плакать, по лицу струятся горячие слезы.
– Ты вовсе не пустое место, – возражает она. – Останься здесь, с нами, Ник. Погрузись полностью в процесс лечения. Мы поможем тебе обрести уверенность. Тебе больше не нужно пытаться забыться при помощи наркотиков, секса или чего-либо еще. Не отказывай себе в чуде исцеления. Ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь своей любви.
– Как долго, по вашему мнению, мне нужно еще здесь пробыть? – спрашиваю я.
Она улыбается.
– Как минимум три месяца.
Я разглядываю ковровое покрытие под ногами.
– Окей… да… ладно, – бормочу я.
Энни обнимает меня и я не пытаюсь отстраниться.
День шестьсот сорок второй
Родители прибудут на наш семейный уикенд через пару часов. Должен сказать, что я страшно нервничаю. Я не видел маму с тех пор, как она подвезла меня до аэропорта, а с отцом в последний раз встречался еще до срыва. Когда мама сообщила моему отчиму, что съездит навестить меня, тот пришел в бешенство и заявил, что объявит голодовку в знак протеста. Мне это кажется довольно-таки нелепой затеей. Похоже, что наши с отчимом отношения восстановлению не подлежат. Жаль, ведь он женат на моей маме и все равно останется частью моей жизни.
Мама не отступила, решила приехать, несмотря на протесты Тодда, и я ей за это очень благодарен. С каждым днем я все больше верю в правильность методик
«Safe Passage Center» и считаю, что семейный уикенд пойдет нам всем на пользу.
Конечно, я понимаю, что члены семьи скептически относятся к моему лечению, особенно отец. Он уже много раз бывал в различных реабилитационных клиниках и все без толку. Но я чувствую, что это место, здесь, в Аризоне – особенное. Тут я смог измениться. Или не измениться, а вернуться к себе настоящему. К кому-то, с кем был надолго разлучен. Я отдалился от своей прежней жизни. Уже несколько недель не звонил Зельде и понял, что смог избавиться от эмоциональной привязанности к ней.
В день приезда родителей я просыпаюсь рано, слишком уж рано, еще до восхода солнца. Завариваю кофе на общей кухне. На самом деле, здесь есть еще несколько пациентов помимо меня, они читают газеты и занимаются другими своими делами. Мы желаем друг другу доброго утра.
Следующие три часа я занят тем, что выкуриваю одну сигарету за другой и выпиваю слишком много кофе. Понятия не имею, о чем я буду говорить с родителями. В 9:30 у нас состоится встреча с Энни, а потом, до конца выходных, мы будем ходить на специальные занятия, предназначенные для семей. С нами будут работать два психотерапевта.
Как правило, на эти занятия приезжает по три семьи за раз, но на этой неделе будет четыре. В первый день все составляют список целей на выходные, а потом каждая из семей отправляется на сеанс арт-терапии. Во второй день члены каждой из семей по очереди занимают место в центре круга и в течение часа делятся своими историями с остальной группой. В это время никому из присутствующих нельзя ничего говорить, но по истечению часа любой может поделиться своими мыслями. На третий день запланированы физические упражнения, а потом состоится еще какая-то встреча, там нам помогут определиться с планами на будущее. Я уверен, что занятия будут напряженными и, ну, слегка побаиваюсь.
Сегодня холодно. Ветер завывающий в горах пустыни пробирает меня до костей. Такое чувство, что я никогда уже не смогу согреться.
Я просто продолжаю курить одну сигарету за другой.
Вижу, как папа подъезжает первым, в машине взятой напрокат. Он приехал в большом голубом минивэне и припарковался прямо рядом со мной.
Когда он выходит из машины, я молча гляжу на него. Он выглядит старше. Волосы стали жидкими и почти совсем поседели. Он кажется усталым. Одет довольно консервативно (рубашка застегнута на все пуговицы и все такое). Заметив меня, он тут же идет ко мне. Я опускаю взгляд. Мне так жаль, меня переполняет раскаяние.
Папа говорит:
– Ох, Ник.
И крепко обнимает меня.
Я чувствую его запах. Привычный запах моего отца, который я никогда не забуду. Я не могу вымолвить не слова. Хочу плакать, но слишком напуган и поэтому слезы не идут.
– Как твои дела? – спрашивает папа.
Я качаю головой.
– Сам не знаю. Наверное, хорошо. В смысле, с учетом всех обстоятельств.
– Да, – соглашается он, – ты отлично выглядишь. Снова стал похож на живого человека.
Я обнимаю его.
– Спасибо, пап. Пойдем, я тебе все тут покажу.
Мы вместе шагаем по территории комплекса, и я знакомлю его с разными людьми. Расспрашиваю его про Джаспера и Дейзи. Он говорит, что с ними все в порядке, но не хочет развивать эту тему. Карен мы даже не упоминаем.
Я отвожу папу в офис к Энни. Мама еще не приехала, но меня это совсем не удивляет. Поприветствовав нас, Энни говорит отцу, что у нее такое чувство, словно с ним она уже знакома, ведь они много раз разговаривали по телефону. Энни и раньше упоминала, что мой отец ей звонит. Возможно, он таким образом пытается «держать руку на пульсе». Я просил его бросить это дело, но он не послушался.
Как бы там ни было, мы все садимся и Энни улыбается мне.
– Итак, – говорит она, – какие у тебя эмоции от встречи с отцом?
Я смотрю на нее, не на папу.
– Мне грустно. Но в то же время и очень радостно тоже. Я по нему скучал. Он мой друг.
– А что чувствуете вы? – Обращается она к отцу.
Он смотрит на меня, потом переводит взгляд на пол, и снова на меня.
– У меня те же эмоции, – отвечает он. – Я скучал по Нику. Он мой друг. Но большая часть моей души для него полностью закрыта. Я ему не верю и не хочу снова доверять, потому что это приведет к новой боли. Я вообще сомневаюсь, что смогу когда-нибудь ему довериться. И, по правде говоря, у меня есть сомнения насчет целесообразности пребывания здесь. Я все это уже пробовал, пользы не было.
Я судорожно сглатываю. Разумеется, ничего другого я не ждал и прекрасно могу его понять, но это не делает ситуацию менее печальной.
– Так и думал, – произношу я. – И, знаешь, я понятия не имею, как тебя переубедить. Надеюсь, ты сам увидишь, что в этот раз все по-другому. Надеюсь, ты дашь мне шанс.
– Ник, – вздыхает он, – я уже столько раз их тебе давал.
– Но все же вы здесь, – вмешивается в разговор Энни. – Вы приехали поддержать своего сына, а значит не совсем потеряли надежду.
– Да, – кивает папа. – Похоже на то.
Раздается стук в дверь и Энни поднимается, чтобы открыть ее. Одна из помощниц наставников, девушка по имени Лаура, привела к нам мою маму. Зайдя в кабинет, мама извиняется за опоздание. Я вскакиваю на ноги и обнимаю ее. На ней темные очки и вязаное пончо, джинсы заправлены в высокие сапоги. Она выглядит очень молодо, красиво и стильно. Интересно, что сейчас думает папа.
Мама садится рядом с нами и Энни вводит ее в курс дела.
– Отец Ника только что выразил свою обеспокоенность тем, что выходные здесь могут оказаться пустой тратой времени, а Ник не изменится. Что вы об этом думаете?
Мама вздыхает.
– Я с ним согласна. У меня те же опасения. Ник, я люблю тебя, правда, но мы уже столько раз это все пробовали.
– Понимаю, – говорю я, ни на кого не глядя.
– Сомневаюсь, – говорит отец. – Не думаю, что ты это понимаешь. У меня есть своя жизнь. Джаспер и Дейзи нуждаются в отце. Карен нужен муж. И у меня есть работа. Но когда ты употребляешь наркотики, то я только и делаю, что беспокоюсь о тебе. Я не в состоянии жить нормально. Поэтому я вынужден был оттолкнуть тебя. Мне пришлось закрыться от тебя, иначе я бы не выжил. Это просто несправедливо.
Я стараюсь дышать медленно, глубоко. Меня подташнивает. Когда я вновь заговариваю, то мой голос дрожит.
– Папа, мама, я все понимаю. Правда. Я говорил Энни, что не хочу, чтобы вы приезжали, потому что не хочу вас напрасно обнадеживать. Я боюсь брать на себя ответственность и, ну, я ничего не могу обещать. Но мы все часто причиняли боль друг другу, и, может быть, если мы просто обсудим это, то нам станет легче. Типа того. Ну, Энни мне так говорила. И я не знаю, сможем ли мы когда-нибудь снова наладить отношения. Мне бы этого хотелось. Я считаю, что все может получиться, но решать не мне.
– Правильно, – говорит Энни. – На этих выходных вы получите возможность освободиться от гнета прошлого, начать процесс излечения. Но никто не может предсказать, что из этого получится.
Мама все время ерзает на своем стуле.
– Ладно, – произносит она, – раз уж мы тут откровенно обсуждаем прошлое, то я прямо сейчас скажу, что уверена: если Ник вернется обратно в Л. А., то умрет. Не думаю, что у него есть хоть малейший шанс выжить, если он останется с Зельдой.
– Согласен, – быстро выпаливаю я. – Это один из тех выводов, к которым я пришел, будучи здесь. Я осознаю, что у меня есть склонность к нездоровым отношениям и работаю над этим.
– Все верно, – подтверждает Энни, – Ник достиг большого прогресса в этом направлении.
– Чудно, – отвечает мама, – потому что мне не нравится перспектива того, что Ник снова будет жить в Л. А.
– А я – подхватывает отец – не хочу, чтобы он переезжал обратно в Сан-Франциско. Не хочу, чтобы он приближался ко мне, Карен и детям.
– Понятно, – говорит Энни, – что же, все это вы сможете обсудить на третий день своего пребывания здесь, когда речь зайдет о планах на будущее.
Я не произношу ни слова.
Родители не хотят, чтобы я жил в одном городе с ними.
Сеанс терапии с Энни заканчивается незадолго до обеда. Я отвожу родителей в столовую, показываю, где тут берут еду и все такое, а сам отправляюсь покурить. На улице ко мне подходит Джеймс, обнимает со словами:
– Ну, как все прошло?
– Плохо, чувак. Даже хуже, чем я думал.
Я надеваю наушники и слушаю музыку, пытаясь успокоиться. Курю сигарету под аккомпанемент песни Дэниэла Джонстона. Слушаю как он поет
When I’m down, nothing matters. nothing does.
Please hear my cry for help, and save me from myself… .
и плачу, докуривая сигарету.
Потом выключаю свой CD-плеер, умываюсь, возвращаюсь в столовую и сажусь рядом с родителями. Мы не были вместе с тех пор, как я закончил старшую школу. И даже тогда рядом тусовались Карен, Джаспер и Дейзи, так что втроем мы не оставались. На самом деле, я не могу вспомнить ни единого случая, когда бы вот так сидел рядом с обоими родителям и просто обедал. Я столько раз слышал, как отец и мать за глаза говорили гадости друг про друга. Я всегда чувствовал себя так, словно разрываюсь между ними. Когда я жил у мамы в Л. А., то соглашался с ней. Когда был у папы и его семьи в Сан-Франциско, то был полностью предан им. Я вечно хотел всем угодить, а в результате окончательно все испортил. Каким образом мои добрые намерения привели к столь разрушительному кошмару? Некого винить кроме себя. Вокруг меня нарастает и нарастает напряжение, кажется, что еще немного и я буду раздавлен.
Когда мы заходим в класс, то видим, что другие семьи уже сидят там. Нас приветствует парочка психотерапевтов. Они обе невысокие, в платьях с цветочками. Похоже, они новички. Ту, что поменьше, с русыми волосами, зовут Патриция, а вторую – Тереза. Тереза чуть повыше и похудее, у нее короткие черные волосы и очки с толстыми стеклами.
Я устраиваюсь между папой и мамой. Сперва мы должны сесть в кружок и по очереди озвучить свои цели на выходные. Когда настает черед моего отца, он говорит то же, что в кабинете Энни. Он зол на меня и не особо верит в эффективность данной методики лечения.
– Но я люблю Ника, – продолжает он срывающимся голосом. – Так сильно его люблю. Мне просто страшно. Очень страшно.
Он начинает плакать и я тоже плачу, а когда оглядываюсь по сторонам, то замечаю, что плачет и мама. Терпеть не могу смотреть на их слезы. Это меня просто убивает. Из меня как будто высасывают все жизненные силы.
Сижу на стуле сгорбившись. Папа заканчивает говорить, теперь я должен высказываться.
Нелегко говорить сквозь слезы.
– Я просто… ну, не знаю, на что рассчитываю. То есть, родители делали мне больно, но потом я и сам причинил им много страданий. Наверное, я надеюсь, что в эти выходные смогу рассказать маме и папе о тех старых обидах, что они мне нанесли. Но помимо этого я хочу объяснить им как сильно сожалею. Не думаю, что они понимают, как сильно я раскаиваюсь во всем, что натворил. Я извинялся перед ними, но словами моих чувств никак не передать. И я хочу, чтобы они поняли – для меня все это тоже непросто. Моя жизнь – сущий ад. Когда я употребляю наркотики, то вовсе не наслаждаюсь процессом, послав нахрен все остальное. Это сплошной кошмар. То есть, года четыре назад, когда я только-только подсел на наркоту, то, возможно, и правда получал удовольствие. Но теперь не осталось ничего, кроме отчаяния и унижения. Я полностью утратил контроль над ситуацией, а хуже этого ничего нет. Я не пытаюсь никого разжалобить, ничего подобного. Готов взять на себя ответственность за все, что натворил. Просто хочется, чтобы родители поняли – мне тоже нелегко. На нашу долю выпало слишком много испытаний.
Папа кладет руку мне на плечо и из-за этого я плачу пуще прежнего. Он тоже все еще плачет.
Слово берет моя мама.
– Вы знаете, – говорит она, – я сильно злюсь на Ника. Он причинил мне боль и вообще вся это история – сущий ад. Но я знаю, что сама совершила много ошибок, да и отец Ника тоже. Я считаю, нам с отцом Ника пора признать, что в определенном смысле мы несправедливо обходились с ним все эти годы. Мы оба были эгоистами, сделали Ника центром конфликта, никак с ним не связанного. Неприятно это признавать, но все так и есть. И, Ник, я хочу, чтобы ты знал, что можешь рассказывать мне о чем угодно. Не бойся, что заденешь мои чувства, или чувства твоего отца или Тодда или кого-либо еще. Когда ты был маленьким, то всегда старался угодить всем вокруг. А потом однажды ты словно взорвался. Не хочу, чтобы ты снова держал все в себе. Тебе от этого не легче и мне тоже. Ник, я просто хочу, чтобы ты поправился. Больше мне ничего не нужно.
