Текст книги "Tweak: Взросление на метамфетамине (ЛП)"
Автор книги: Ник Шефф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
Увидев меня, он силится изобразить улыбку.
– Привет, братишка, – мягко произносит он. – Есть во всем этом какая-то ирония. Уж извини, что тебе пришлось сюда тащиться.
– Спенсер, пожалуйста, не волнуйся на этот счет. Ты же меня в состоянии и похуже видел. Кроме того, я уверен, что тебе через пару дней полегчает.
Он прикрывает глаза.
– Хорошо бы. А то у меня сейчас такое ощущение, будто в лоб воткнули нож для колки льда.
– Вот блин, старина, и ведь ты даже не замутил перед этим с Шэрон Стоун.
– Что?
– Ничего.
Все равно дурацкая была шутка.
Я подхожу к краю соседней койки, где, должно быть, прошлой ночью спала Мишель. Сажусь и беру в руки рюкзак.
– Хочешь, почитаю тебе? – спрашиваю я.
– Не уверен, что смогу нормально сосредоточиться на сюжете. Мне каждые четыре часа или около того колют морфин. Вообще-то лучше им и сейчас с этим поторопиться, сил никаких нет терпеть эту боль.
Занавески открыты, и солнце освещает комнату, хотя свет здесь все равно тусклый. Я думаю про морфин. Или про героин. Представляю, как игла шприца вонзается в руку, наступает этот волнительный момент, когда тянешь назад за поршень и наблюдаешь, как в шприц набирается кровь, а затем медленно нажимаешь на поршень снова, глядя, как она исчезает в твоей руке, словно по волшебству. Я думаю о покалывающем онемении в задней части шеи и эйфорическом спокойствии, пульсирующем во всем теле. Кажется, я смотрю на Спенсера едва ли не с завистью. Заболеть – все равно, что получить карточку «право на выход из тюрьмы». Помню, когда я работал в реабилитационной клинике в Малибу, то был там один клиент, очень богатый, с женой и детьми. Он намеренно подстраивал несчастные случаи, ломал конечности или просто заявлял, что страдает от мигрени, чтобы получить наркотические лекарственные средства, и при этом неизменно считал, что ничего такого ужасного не делает. Интересно, насколько легко было бы раздобыть тут бутылек чего-нибудь вроде гидроморфона. Можно было бы уколоться прямо в туалете. Спенсер, в его-то состоянии, наверняка ничего и не заметит.
Но потом я думаю про Люси, представляю, что буду находиться рядом с ней, будучи под кайфом, возможно, валяться в отключке, когда она захочет поиграть со мной, захочет, чтобы ее утешили, успокоили, пока ее папа в больнице. И я вспоминаю про Мишель, которая устроила меня на работу, доверила мне своего ребенка, дом, свою собаку. Я просто не имею права их подвести – не сейчас, никогда. Моя жизнь в кои-то веки стала полноценной, и я впервые готов взять на себя ответственность за свои действия и за то влияние, которое они оказывают на других людей.
В этот момент в палату заходит медбрат в зеленой врачебной форме и марлевой повязке, с защитной медицинской шапочкой на голове. За собой он катит металлическую тележку с подносами. Я смотрю на нее тоскливым взглядом.
– Ник, – обращается ко мне Спенсер.
Я поднимаюсь на ноги.
– Да?
– Мне сейчас поставят укол. Если считаешь, что тебе тяжело будет на это смотреть, то лучше подожди снаружи, хорошо?
– Ну...
Над этим стоит подумать.
Какая-то часть меня хочет увидеть, как игла войдет в вену, просто чтобы... ну, вспомнить, как это. И в то же время меня несколько тошнит от таких мыслей. Ведь если разобраться, мне даже не хочется больше торчать. Я ведь употреблял наркоту, чтобы забыть про свою жизнь, не встречаться лицом к лицу с реальностью. Но больше я не хочу убегать. Не хочу познавать жизнь из-за завесы ложных эмоций. Похоже, я готов к серьезным переменам.
Так что я покидаю палату и некоторое время брожу по коридору.
Что вообще можно сказать про больницы?
Независимо от того, насколько они высококлассные, воздух в них всегда пропитан запахами дезинфицирующих средств и различных химических веществ. Двери в большинство больничных палат закрыты, но попадается и несколько открытых. В основном на кроватях лежат пожилые мужчины и женщины, на их телах видны возрастные коричневые пигментные пятна. Их опутывают разные трубки, провода, совсем как Спенсера. Они не то спят, не то без сознания. Мне тяжело на них смотреть. В их увядающих телах как будто сосредоточена вся та безнадежность, что есть в каждом из нас: сожаления о прошлом, страх перед будущим.
Я с содроганием думаю о собственной старости. Всего несколько месяцев назад я всерьез сомневался, что доживу до тридцати. А теперь, когда мне снова хочется жить, я робею и стыжусь при виде всех этих угасающих больных. Как я мог добровольно отказываться от жизни, в то время как эти люди сражаются каждый день, чтобы продлить свое существование?
Живот скручивает в узел – то ли от чувства вины, то ли из-за сожалений.
На одной кровати сидит пожилая женщина, почти совсем лысая. Она смотрит куда-то вдаль, на что-то, доступное только ее взору. С ее губ постоянно срываются стоны. Она совсем одна. Мне почему-то вспоминается дедушка, который умер в нищете, дрожа про одеялом, полученным от Армии спасения, в ветеранском госпитале. Мама мне о нем почти ничего не рассказывала, кроме того, что он был конченым алкоголиком и периодически вырубался на диване, выкрикивая во сне разные богохульства. Мама пыталась заглушить его крики подушкой.
Потом я думаю о Спенсере, о том шансе на новую жизнь, что он мне дал. Он помог мне снова обрести надежду.
Когда я возвращаюсь в палату Спенсера, он улыбается и реагирует на мое появление с чрезмерным энтузиазмом. По телевизору идет какая-то мыльная опера, и он восхищается выбранной цветовой палитрой. Я смеюсь, делая вид, будто не замечаю, что он под кайфом.
Он все равно извиняется передо мной за то, что приходится смотреть на него такого.
– Да, ощущения приятные, – говорит он, – но отказался бы я ради них от всего остального? От Люси? От Мишель? От моей работы? От наших совместных поездок на велосипедах? Или от друзей?
Я беру его за руку, пусть мне сперва и неловко.
– Нет, – продолжает он. – Моя нынешняя жизнь лучше любого кайфа, который могут предложить наркотики. Можно я тебе сейчас кое-что скажу?
Я киваю.
– Быть в завязке – это не просто отказаться от наркотиков. Это еще и радость просветления, которая появляется, когда следуешь духовным принципам. Нет ничего лучше. Забудь про наркотики. Забудь про иглы. Забудь все. Мы существуем на свете ради того, чтобы беспрестанно удивляться тому, что жизнь может нам подарить. И Ник, если мне не удается выкарабкаться, я хочу, чтобы ты знал – я ощущал эту радость бытия. Я видел, что может предложить настоящая жизнь, и это не жестокость, не угнетение – это восторг. Восторг куда более сильный, чем тот, что дарит экстази или этот гребаный морфий. Быть в мире с собой – возможно. И возможно однажды увидеть, как твои мечты воплощаются в жизнь. Все так и есть, Ник, клянусь тебе.
– Спенсер, ну хватит, – отвечаю я, – я знаю, что ты выкарабкаешься. И тебе не нужно все это мне говорить. Я ведь наблюдаю за тобой. Мы видимся каждый день, я вижу, какую жизнь тебе удалось построить. Даже не думай, что я сомневаюсь в твоей искренности. В смысле, я же практически у тебя поселился. Я вижу, насколько тебе помогла двенадцатишаговая программа. Мое самое большое желание, моя мечта – научиться жить так же. Ты понимаешь, что в жизни важнее всего. И мне помогаешь осознать это. Ты замечательный человек. Я могу только мечтать стать таким, как ты.
У нас обоих наворачиваются слезы на глаза, и я начинаю нервно копошиться в рюкзаке.
– Хочешь, почитаю тебе? – спрашиваю я.
– Да, пожалуйста. А что ты хочешь почитать?
– У меня с собой книга Эммета Фокса. Как думаешь, сможешь сосредоточиться?
– Постараюсь.
Я вытаскиваю "Нагорную проповедь" Эммета Фокса. Я читал ее уже столько раз, что страницы пожелтели и истончились, стали загибаться по краям. Спенсер научил меня жить по заветам из этой книги – ну, насколько это в моих силах. Стыдно признаться, но на самом деле я почти ничего не знаю про самого Эммета Фокса. Помню только, что он был каким-то английским знатоком Библии.
Я прислоняю к белой стене синтетическую больничную подушку, облокачиваюсь на нее и начинаю читать. У Эммета Фокса достаточно вольное трактование Нагорной Проповеди Иисуса. Насколько я понимаю, он верил, что каждый из нас носит в себе Царствие Небесное. Также он верил, что наши мысли формируют окружающую реальность. Если человек думает только о Боге и постоянно восхваляет его/ее/эти Силы, то у него в жизни наступает сплошная благодать, любовь и свобода. Заболевания, депрессии и все тому подобное – это последствия наших негативных мыслей. Любому очевидно, что наш мир подчиняется различным законам: законам физики, математики, химии. А Фокс утверждает, что помимо них есть еще духовные законы, столь же реальные и неизменные, как те, что доказаны путем научных исследований.
Если ты на духовном уровне открыт, добр и готов помогать другим, то к тебе все добро вернется сторицей. Но, может быть, в какой-то иной форме. Зачастую это некий внутренний дар. К примеру, если ты найдешь на улице кошелек, где лежит пятьсот баксов, то можешь присвоить деньги себе и купить на них несколько пар ботинок. И у тебя останутся эти ботинки. Однако если ты вернешь кошелек вместе с деньгами, то душа твоя преисполнится любви и благодати. По сути, ты меняешь образ мыслей, и, знаете, похоже, эта система действительно работает. Я правда замечаю перемены.
Итак, я читаю Спенсеру «Нагорную проповедь». Это глава целиком посвящена высказыванию Иисуса «блаженны кроткие». Под кротостью тут подразумевается признание того, что все хорошее в твоей жизни происходит лишь благодаря Богу.
Ну, я даже не знаю.
Во "Фрэнни и Зуи" Сэлинджера, часть про Фрэнни полностью посвящена ее попыткам выяснить, что же означает библейское "находиться в состоянии непрестанной молитвы". В самом конце она снова и снова повторяет одну конкретную молитву, стремясь возвыситься над человеческими страданиями, эгоизмом и оторванностью от Бога. Она постоянно соглашается с тем, что некий Бог действительно существует. Или, по крайней мере, некое Высшее Я. Именно этот аспект учения так и остается самым сложным для моего понимания. Это тяжело. Когда я позволяю себе всерьез задуматься на эту тему, понимаю, что мне сложно принять саму возможность существования Бога.
Но Спенсер кормил меня, помог устроиться на работу, и благодаря его стараниям некоторой стабильности мне все же удалось достичь. Я полностью сосредоточился на том, чтобы во всем следовать его указаниям, будто от этого зависит вся моя чертова жизнь. И, кажется, это правда помогает.
Я смотрю на этого человека, лежащего на больничной койке, одурманенного морфием. Я читаю ему вслух, словно ребенку, точно так же, как читал Джасперу и Дейзи. И внезапно ощущаю, что нахожусь на своем месте.
Продолжаю читать.
Спенсер то проваливается ненадолго в сон и начинает храпеть (в эти моменты лицо его делается расслабленным и неподвижным), то резко просыпается и что-нибудь говорит. Он смотрит на меня, но я не знаю, что он видит, думает, чувствует. А я смотрю на него и испытываю сильнейшее желание быть частью его семьи, стать для него по-настоящему родным человеком.
Мишель возвращается примерно в четыре тридцать. Мне пора забирать Люси из школы. Тамошние работники об этом предупреждены. Мишель слегка накрасилась, а ее короткие волосы теперь вымыты и высушены. С собой у нее большая сумка с вещами.
Она дает мне четкие инструкции насчет того, что следует приготовить Люси на ужин, и всего прочего. Я слушаю и преисполняюсь чувством гордости. Приятно, что она доверяет мне настолько, что готова еще раз оставить со мной своего ребенка. Вернувшись в их район, я останавливаюсь у местного магазинчика с дисками, чтобы взять несколько фильмов для нас с Люси. Ищу что-нибудь подходящее в разделе с семейными картинами от CineFile и в итоге выбираю несколько полнометражек с Маппетами Джима Хенсона. Они мне очень нравились, когда я был маленьким.
Добравшись до дома, я начинаю кипятить воду, чтобы приготовить Люси макароны с маслом и сыром. Заканчиваю с приготовлением нашего ужина, а потом спускаюсь вниз по улице до ее школы.
Она играет во дворе с двумя девочками и мальчиком. Некоторое время я просто наблюдаю за тем, как она общается с друзьями. Вспоминаю Дейзи в ее возрасте. Думаю о том, как по собственной инициативе помогал ее учителю, когда сестренка пошла в первый класс в Марина. Я проработал в этой школе все зимние каникулы, в то время, когда сам учился в Массачусетсе. Я подружился со всеми ребятами из ее класса. Знал, кто из них нуждается в повышенном внимании и все такое. Знаете, даже тяжело было с ними расставаться. В смысле, когда пришло время возвращаться в колледж. Возможно, это и был пример того, как работает двенадцатишаговая программа. Помогая другим, помогаешь себе самому. Похоже, что когда я фокусируюсь на нуждах других людей, мне становится легче воздерживаться от наркотиков. Интересно, как мне лучше всего внедрить этот принцип в свою жизнь.
Я окликаю Люси, она подбегает ко мне и крепко обнимает. После ответного объятия я шагаю за ней, чтобы забрать ее одеяло, коробочку из-под ланча и другие вещи. Домой мы идем пешком, ненадолго задерживаемся там, чтобы взять с собой малыша Тома, после чего гуляем вокруг квартала вместе с ним. Люси задает кучу вопросов. Конечно, она хочет знать, что случилось с ее папой и почему его нет дома. Мишель попросила сказать Люси, что они со Спенсером заняты на съемках фильма, так что поэтому я присматриваю за ней. Мне не очень хочется врать, но выбора нет. Вы, должно быть, думаете, что для меня это пустяк, ведь я уже столько раз обманывал людей.
Я разогреваю наш ужин в микроволновке, а потом мы некоторое время играем с пластиковыми лошадками. Я изображаю комментатора на скачках, а наши лошади становятся участниками забега Дерби в Кентукки. Мишель звонит несколько раз, чтобы убедиться, все ли у нас в порядке. У Спенсера никаких перемен. Ему по-прежнему колют морфин каждые четыре-шесть часов. Возможно, врачи пока больше ничего и не могут сделать, остается следить за развитием болезни. Сейчас его состояние расценивается как стабильное, и врачи не думают, что болезнь представляет угрозу для его жизни. Наверное, я испытываю облегчение, хотя на самом деле вообще не задумывался о том, что Спенсер может не справиться. Я просто не в силах представить, на что станет похожа моя жизнь, если Спенсер умрет. И ни за что не позволю себе допустить такую возможность.
Так что я сажусь рядом с Люси, и мы смотрим «Фильм Маппетов», а потом «Большое ограбление Маппетов» до тех пор, пока не приходит пора укладывать ее спать. Она все это время сидит рядышком, тесно прижавшись ко мне.
Перед сном я читаю ей одну из книжек моей мачехи. Недавно наткнулся на нее в магазинчике подержанных вещей на Сотел и купил для Люси. Я читал эту книгу кучу раз, в ней говорится о маленькой девочке, которая переехала в новый район и пытается завести там друзей. Книга называется "Генриетта", в честь матери мачехи – моей приемной бабушки.
Ее я не видел с тех пор, как вломился к ней в дом примерно три года назад, когда жил на улице. Я заснул у нее в подвале. Она обнаружила меня под горой нестираного белья, и больше всего мне хотелось поспать там еще немного, но мне стало стыдно и страшно, так что я просто убежал прочь. С тех пор наши отношения сошли на нет. Она и ее муж, Джеремайя, были для меня больше бабушкой и дедушкой, чем родители мамы и папы. Вместе с Генриеттой мы много гуляли, бродили по холмам полуострова Марин Хедлендс. Еще мы вместе играли в домино. Она учила меня шить, готовить и еще много чему. Она замечательно разбиралась в политике. Мы с ней смотрели президентские дебаты и выпуски новостной программы PBS NewsHour. Когда мне было десять или одиннадцать, они с мужем взяли меня прокатиться на пароме через залив Сан-Франциско. Мы сошли на берег в порту Сан-Франциско и отправились поесть китайской еды на Север Бич. Она связала для меня шерстяные носки на Рождество с вышитыми сердечками в районе лодыжек.
Я читаю Люси книгу «Генриетта».
Смотрю на картинки и текст, а думаю про своих бабушку и дедушку. Вспоминаю время, проведенное с ними. Я оттолкнул так много людей, разрушил столько отношений... И вот я здесь, лежу рядом с Люси, читаю ей книжку. И это приводит меня к мысли, которую Спенсер повторяет мне чаще всех остальных: в нашем распоряжении есть один-единственный период времени – сейчас.
Я укладываю Люси в постель. Выключаю свет и целую ее в лоб. Это все. В данный момент у меня есть только это. Я просто хотел бы знать, как удержать в узде свой гребаный разум, чтобы он не вертелся постоянно вокруг мыслей о потерях, о боли и обо всем, что я натворил ; и как сразу перепрыгнуть в то будущее, которое сейчас видится мне невозможным.
Подобные размышления и побуждали меня всадить в руку иглу.
Я думаю о Спенсере и его советах. "Говори с Богом, а не с самим собой".
И я снова пытаюсь.
Вновь и вновь повторяю про себя, словно мантру: "Боже, спасибо тебе за мою нынешнюю жизнь. Спасибо, что направляешь меня. Спасибо, что оберегаешь".
По просьбе Люси я оставляю дверь в ее комнату слегка приоткрытой и желаю ей спокойной ночи. Молитва немного помогает, но мне все равно не удается успокоить разум и перестать мучить себя воспоминаниями из прошлого. Я привыкаю полагаться на молитвы, но они лишь незначительно ослабляют боль.
Тем не менее, это лучше, чем ничего.
Я продолжаю молиться, не зная, что еще мне делать.
Если задуматься, то все это сильно смахивает на культ. Дело тут не в деньгах – я ни цента не заплатил ни Спенсеру, ни кому-то еще. По правде говоря, они у меня ничего и не просили. Но все участники программы придерживаются определенных учений и доктрин. И, как это бывает во всех культах, они предложили мне убежище, а также дали возможность почувствовать себя частью чего-то большего, ведь прежде я ощущал себя абсолютно потерянным и не знал, за что зацепиться.
Но мне тут же становится стыдно за такие мысли. Такое чувство, словно я их всех предаю. Наверное, мне просто не хочется являться частью какого-либо движения. Я всегда хотел быть сам по себе. Гордыня твердит мне, что я лучше всей этой двенадцатишаговой хуйни. Я снова хочу восстать против правил, но понимаю, что альтернатив у меня нет. Если программа не поможет, значит, не поможет уже ничего, и тогда я обречен умереть от передоза.
Программа должна подействовать. Должна.
Вместо того, чтобы включить телевизор, я вытаскиваю из рюкзака одну из книг, посвященных "12 шагам". Пытаюсь найти в ней утешение. Читаю главу, посвященную второму шагу, где рассказывается о том, как постепенно прийти к вере в Высшие Силы. Я отчаянно ищу смысл в каждом слове. Может, даже воображаю там больше смысла, чем есть на самом деле. Я совершенно уверен, что хочу выздороветь. Мне нужно выздороветь. Я делаю для этого все, что только в моих силах. Если мне каким-то образом удастся повернуть ключ в замке, отпереть какую-то дверь... тогда я, наверное, обрету покой, о котором говорится в программе. Я ищу скрытый смысл в каждом слоге, да так и засыпаю, непосредственно в процессе поисков.
День двести тридцать четвертый
Спенсер все еще находится в больнице, но худшее позади.
Он такой измученный и бледный. С трудом может пройтись до конца коридора и обратно. По его мнению, единственный плюс от всей этой истории в том, что он похудел."Диета «На смертном одре», – вот как он это назвал.
Последние несколько дней я работаю в салоне красоты допоздна, остаюсь там даже после ухода Мишель. А по ночам, с тех пор, как Спенсер заболел, сижу с Люси. Езжу в больницу так часто, как это только возможно. Я рад, что у меня столько дел, потому что времени для велотренировок или других подобных занятий все еще не находится. А мне без тренировок тяжело, честно признаюсь. Без них я чувствую себя выбитым из колеи.
Тем не менее, вчера вечером я заставил себя сходить на встречу по 12 шагам, где встретился с некоторыми друзьями.
Ни один из них не переживает из-за всего на свете так сильно, как я.
Прозвучит странно, но сейчас от участия в чертовой двенадцатишаговой программе у меня те же эмоции, какие были во время учебы в старшей школе. Типа: всем вокруг это дается легко, а для меня все слишком сложно. Меня бросает из крайности в крайность. То ощущаю себя королем мира, то впадаю в уныние.
Другим людям не приходится столько бороться, как мне. Или это я опять сравниваю свои мысленные метания с тем, о чем другие люди спокойно говорят вслух. Но, Богом клянусь, создается впечатление, что у меня с любым делом возникает больше проблем, чем у остальных.
Сегодня я говорил с отцом по телефону. Позвонил ему утром, перед работой. Мы проговорили почти час. Я рассказал ему обо всех событиях последних дней. О том, как Спенсер попал в больницу и тд. А он позволил мне узнать как обстоят дела у Джаспера с Дейзи. Он сразу занял оборонительную позицию, видимо, готовясь защищать их от меня. Когда я спросил могу ли поговорить с ними, он отказал. Причина отказа понятна, но я все равно плакал после того, как разговор закончился. Отец не собирается помогать мне с оплатой квартиры и вообще не будет давать мне денег, но он готов оплатить для меня услуги психиатра. Папа истово верит в психиатрию и забеспокоился, когда я сказал, что не принимаю никаких лекарств.
Я употреблял различные антидепрессанты, начиная с восемнадцати лет. Ни один из этих препаратов не обладал чудодейственным эффектом, но все же они удерживали меня от погружения в депрессию. Я сказал отцу, что и сам волнуюсь из-за того, что живу без таблеток. Спенсер, разумеется, категорически против употребления каких-либо психотропных средств. С ним невозможно обсуждать эту тему. Видите ли, согласно его мнению, Бог избавит меня ото всех недугов. К психическим заболеваниям это тоже относится.
И, разумеется, я не могу отрицать, что рекомендуемые им методики очень эффективны, что они действительно помогают, ведь именно благодаря им я смог изменить свою жизнь. Это правда. Я не просто бросил употреблять наркотики, теперь мне не приходится целыми днями бороться со страстным желанием снова подсесть на них. Мне даже не верится, что это я был тем безумным пареньком-неудачником, ночевавшим в собственной машине. Зачем мне что-то еще, если можно просто слушаться Спенсера и делать то же, что и другие участники программы «12 шагов»?
Проблема, что по идее мне не должно быть настолько, черт возьми, тяжело. Чувство одиночества у меня куда острее, чем у друзей (судя по их рассказам).
Я хочу рассмотреть другие варианты.
Поэтому я соглашаюсь на предложение отца, и он находит для меня психиатра на Западе ЛА. Ее офис находится недалеко от моей работы и сегодня я должен встретиться с ней после полудня. Спенсер об этом не знает, думаю, он не сможет меня понять. Пару недель назад я уже пытался поговорить с ним об этом во время велопрогулки. Мы просто расслаблялись, ездили кругами по велосипедной дорожке, которая пролегает от Марина-Дель-Рей до Эрмоса Бич. Спенсер даже не дал мне закончить мысль, прежде чем разразился длинным монологом на тему выдуманной пользы антидепрессантов и коррумпированности фармацевтических компаний, манипулирующих общественным мнением.
Честно говоря, во многом я с ним согласен.
Маркетинговые методы продвижения сильнодействующих лекарств просто отвратительны. Не сосчитать, сколько знакомых мне врачей выписывают рецепты ручками, подаренными производителями «Золофт» или пьют из кружек с эмблемой «Бупропион». Но я не думаю, что это повод обесценивать всю ту пользу, что люди получают от лекарств. Хотя мои проблемы антидепрессанты не решили, другим людям они помогают. И даже если полагать, что тут имеет место быть эффект плацебо, я все равно буду считать, что их существование оправдано, раз они облегчают кому-то жизнь.
Так что я не согласен, что нужно воспринимать эксперименты с психиатрическими препаратами (проводимые под присмотром врача, разумеется) чем-то плохим или вредным.
Как бы то ни было, я ухожу с работы пораньше, чтобы успеть вовремя добраться до улицы Уилшир.
С утра облака висели низко и клубился туман, но сейчас облака развеялись и к тому моменту, как я покидаю салон, на улице тепло и ясно.
Потом мне нужно будет опять забрать Люси из школы. Спенсер с Мишель наконец решили рассказать ей правду про болезнь Спенсера, поэтому я отвезу ее в больницу, где они встретятся. Спенсер все еще валяется в постели, но он больше не облеплен всеми этими пугающими трубками и тд. Люси, кажется, сама начинает догадываться, что что-то не так, поэтому я рад, что они скажут ей правду.
Я втискиваю машину на узкое парковочное место рядом с высотным офисным зданием. Мне наконец-то хватило денег на новый альбом Secret Chiefs 3, который вышел в свет, пока я торчал в Сан-Франциско, и теперь я гоняю на повторе песни оттуда. Когда я заглушаю двигатель, музыка резко обрывается, и мне становится трудно дышать из-за жары.
Поднимаюсь на третий этаж в зеркальном лифте. Разглядываю пол, отделанный под мрамор, лишь бы не смотреть на свое отражение.
Приемная моего доктора, женщины по имени Рейчел Леви, обставлена точно так же, как у других психиатров, с которыми мне доводилось работать. Вплоть до небольшой лампочки, которую нужно включить, чтобы позвать врача и сообщить о своем прибытии. Я усаживаюсь на один из удобных плетеных стульев и беру в руки журнал «Нью-Йоркер». Я всегда долистываю сразу до раздела с рецензиями на фильмы. Чтение рецензий для меня сродни религии, всегда так было. На самом деле, я настолько увлекаюсь заметкой Энтони Лейна, что не замечаю, как из кабинета выходит невзрачная женщина с кучей макияжа на лице и короткой скучной стрижкой. Ей приходится окликать меня, как минимум, дважды.
Я вскакиваю на ноги и представляюсь, уставившись на ее фиолетовый деловой костюм. Мы обмениваемся неловким рукопожатием. У нее длинные отполированные ногти, а когда она впускает меня в свой кабинет, то я замечаю на стенах несколько простеньких акварелек с изображениями видов пляжей Л. А., очень похожие на те, какие можно купить в ларьках для туристов в районе Венеция. Еще на стенах есть полки с медицинскими книгами и несколько дипломов в рамочках.
Я присаживаюсь на край длинной кушетки, а она садится прямо напротив меня, в свое мягкое офисное кресло. Мы оба скрещиваем ноги. Я задаюсь вопросом не зря ли сюда явился.
– Что привело вас ко мне? – спрашивает она.
Я не знаю с чего начать, так что стараюсь просто резко броситься в воду и продраться через свою историю так быстро, насколько это возможно. Знаете, поначалу я немного смущаюсь. Думаю, не слишком ли шокирую эту старомодную леди. Но потом прихожу к выводу, что пришел сюда ради собственной пользы и выкладываю все, как на духу. Я говорю примерно полчаса, а она только головой кивает. Когда я заканчиваю свой рассказ, она еще с минуту сидит тихо, продолжая покачивать головой. Издает несколько задумчивых звуков, а затем идет вытаскивать с полки большой медицинский справочник. По-прежнему не произнеся ни слова, она листает страницы справочника, пока не находит нужную. Затем она передает объемный том мне. Заголовок на странице гласит: «Биполярное расстройство (маниакальная депрессия)».
– Видите список с пунктами?
Пробегаю глазами по странице.
– Ага.
– Скажите, есть ли у вас какие-нибудь из этих признаков.
Я читаю информацию на странице – перечень симптомов того, что врачи называют манией. Среди них: чувство собственного величия, бессонница, чрезмерная вовлеченность в деятельность, сулящую наслаждение, но грозящую неприятными последствиями (наркотики, секс и тому подобное). Мне подходит каждый пункт – каждый, блять, пункт. А на следующей странице приведен перечень симптомов того, что врачи именуют клинической депрессией. В основном, речь там идет про чувство полной безнадежности или потерю интереса к повседневным делам. Также описывается чувство бесполезности и упоминается желание умереть.
– Некоторые из этих ощущений вам знакомы?
– Да, – отвечаю я. – Все.
Она некоторое время молчит.
– Итак, вот что я хотела бы предложить… Если, конечно, вы согласитесь на лечение.
– Соглашусь, – говорю я. – Терять мне нечего.
Она улыбается, но не смеется.
– Судя по тому, как вы описали свое состояние, – произносит он максимально официозным тоном, – у вас одна из форм мании, либо биполярное расстройство с быстрой цикличностью. Другими словами, вы проходите цикл от восторга до отчаяния в течение дня так быстро, что сами перестаете понимать, какие чувства испытываете. В подобных случаях могут быть очень эффективны такие средства как литий или Вальпроевая кислота. Также я советую вам начать принимать что-то из числа легких антидепрессантов. Возможно, Прозак подойдет. Я не уверена. Я бы даже посоветовала заодно принимать одно из легких антипсихотических средств, вроде Оланзапина, просто чтобы удостовериться, что перемены в вашем настроении не одержат победу над вашим желанием оставаться «чистым» – если это желание настоящее.
– Настоящее, – произношу я.
Это правда.
– Для начала, – продолжает она, – я выпишу вам рецепты на Вальпроевую кислоту и Прозак. Будем надеяться, что два эти средства сумеют стабилизировать ваше настроение, чтобы вы смогли сосредоточиться на повседневных делах. Больше не будете постоянно на взводе.
Я благодарю ее. Кажется, все идет как надо. «Быть на взводе» – идеальное описание для состояния, в котором я пребываю большую часть времени. С волнением и надеждой, я принимаю у нее из рук исписанные рецептурные бланки и прячу их в свой кошелек. Эти обыкновенные кусочки бумаги сулят мне немного нормальности.
Я встаю и снова пожимаю ее руку. Мы договариваемся о встрече на следующей неделе. Она желает мне удачи, и я ухожу прочь с опущенной головой. Снова пользуюсь лифтом и возвращаюсь к своей машине.
Солнце все еще нещадно палит, жар пробирает меня до костей. Мечтаю о дожде.
Когда я добираюсь до подготовительной школы, то вижу, что Люси играет с несколькими своими друзьями. Они возятся в песочнице и мне жаль прерывать их игру. Я оставил рецепты в ближайшей аптеке, но лекарства смогу забрать только завтра. Спешить некуда. Наблюдаю за тем, как Люси развлекается с друзьями. Когда мне было столько, сколько ей сейчас, родители еще не развелись. У меня не осталось почти никаких воспоминаний о том периоде. Единственное, что приходит на ум: я возвращаюсь из школы вместе с няней и нахожу пушистую гусеницу.
Я знал, что за нашим домом в Беверли-Хиллз есть сад и мечтал отнести гусеницу туда, чтобы дать ей возможность полакомиться всеми нашими классными растениями и прочими вещами. Помню, как думал об этом на обратном пути. Но помимо этого, у меня не сохранилось воспоминаний о той части своей жизни.
