Текст книги "Tweak: Взросление на метамфетамине (ЛП)"

Автор книги: Ник Шефф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Спенсер хочет, чтобы я отправился на лечение.

Мама хочет, чтобы я отправился на лечение.

Даже Рон считает, что мне нужна помощь.

Сложно сказать как долго длится этот разговор, но вскоре к нам присоединяется коп из лос-анджелевского полицейского департамента, желающий составить рапорт.

Думаю, его вызвал мой отчим.

Полагаю, Тодд сидит в доме, избегая встречи со мной. Коп (типичный коп с квадратной челюстью, «ежиком» на голове и тд.) собирается арестовать меня, но мама говорит, что не будет выдвигать обвинений, если я соглашусь лечь в клинику. В тюрьму мне отправляться не хочется, так что я говорю им то, что они желают услышать.

Они разрешают мне вернуться в Голливуд, чтобы собрать вещи.

На обратном пути я проклинаю себя и опять, в тысячный раз за мою жизнь, задаюсь вопросом: как же, черт возьми, выпутаться из этой истории?

Как только переступаю порог квартиры, Зельда набрасывается на меня с кулаками. Все мои вещи свалены в картонную коробку, стоящую посреди комнаты. Зельда плачет и кричит, а я пытаюсь схватить ее за руки, уворачиваясь от пощечин. Я хочу объяснить, что произошло, хотя не представляю, чем это может помочь. В смысле, я же на пять часов бросил ее в супермаркете, из-за того, что со мной случился нервный срыв, спровоцированный наркотиками.

Спустя несколько минут мне удается ее успокоить. Я вру ей, что услышал шаги брата и поэтому вынужден был спрятаться в гараже, где и застрял надолго. Она, кажется, готова меня простить, но все еще считает, что мне требуется помощь.

Мы закидываемся наркотиками и обсуждаем этот вопрос. Чуть позже у Зельды звонит телефон – это мой отец ее вызванивает. Они с Зельдой говорят о чем-то, не знаю о чем именно. В разговоре с моим отцом Зельда старательно изображает из себя ответственного человека. Она внезапно становится воплощением мудрости и зрелости, человеком, не имеющим никакого отношения к моей зависимости. Не знаю, поверил ли отец чему-то из ее речи, но сыграно было классно.

Разумеется, потом телефон передают мне и я по голосу понимаю, что отец обеспокоен и взволнован. Он держится строго, говорит быстро. Судя по всему, они с мамой успели переговорить с адвокатами. Они имеют право заявить на меня в полицию в течение следующих девяноста дней, а Зельду могут обвинить в пособничестве. В этом случае нам обоим придется переживать процесс детоксикации на полу в камере, вдали от Бупренорфина, Ксанакса и Клоназепама, а значит у нас будут приступы судорог, из-за которых мы даже умереть можем.

Блядь, как же я зол на себя.

Выбора нет, приходится соглашаться на выдвинутые отцом условия. Он говорит, что в реабилитационном центре Орегона есть свободная койка. Он договорился, чтобы сотрудники центра связались со мной напрямую. Они позвонят на телефон Зельды примерно через час.

Я вешаю трубку.

– Детка, – говорю я, – они собираются услать меня в Орегон.

– Что? Почему ты не можешь остаться в Л. А.?

На ней сейчас маленькие шортики-боксеры и обтягивающая майка. Она выглядит невероятно мило и внезапно начинает сильно переживать, страшиться моего отъезда. Я целую ее и хочу умереть, вот правда. Все это так печально. Мы с Зельдой законченные наркоши, полностью истощенные.

Я теперь даже не могу сходить в туалет «по-большому», доктор сказал, что все дело в «уплотнении». Дерьмо во мне превратилось в твердые окаменелости. Приходится часами сидеть в туалете, буквально руками выковыривать из себя эти гранулы. Глаза у меня запали, кожа пожелтела и покрылась чешуйками. Пот воняет химикатами. От моего тела в данный момент остались одни кости.

Мы занимаемся любовью до тех пор, пока не раздается новый звонок. Я отвечаю и на какое-то время мир снова погружается в темноту. Я уверен, что из реабилитационного центра позвонила женщина, но помимо этого у меня не осталось никаких воспоминаний о нашем с ней разговоре. Полагаю, я много говорил про Зельду, как сильно не хочу с ней расставаться. Видимо, женщину это (или что-то другое), разозлило,  потому что в Орегон я больше не собираюсь. В смысле, они отказываются принять меня. Просто не хотят, чтобы я у них находился.

Не знаю, что конкретно их не устроило, но теперь нужно срочно придумать новый план действий. Отец мной очень недоволен. Кажется, он думает, что я специально все испортил. Намеренно запорол беседу с леди из центра, чтобы уж точно туда не попасть. Но это неправда. Я ей все честно рассказал.

И вот теперь я снова томлюсь в ожидании, закидываясь наркотой вместе с Зельдой. Около девяти часов вечера еще раз звонит отец. Он говорит, что нашел клинику в Долине, где меня готовы принять. Ставит ультиматум: либо я отправляюсь туда, либо меня прямо сейчас арестуют. Не уверен, правда ли это, но проверять не хочу. Так что я еду туда.

Ну, точнее, сперва принимаю душ, а Зельда собирает мои вещи. В числе прочего, она кладет в сумку фотоальбом с кучей своих снимков. Также она пишет мне длинное письмо, в котором обещает, что никогда меня не покинет. Мы полны решимости пожениться, когда все это закончится. Мы целуемся, плачем, снова и снова признаемся друг другу в любви. Я думаю, что процесс детоксикации займет не больше десяти дней, а потом я стану «чист», мы с Зельдой будем жить вместе, я вернусь к писательству и все сложится наилучшим образом.

Но все равно боюсь, что могу потерять Зельду.

Она ведет машину, направляясь к клинике, а я вдыхаю, вкалываю, выкуриваю и глотаю все, что только попадается мне в руки.

Я нахожусь под сильнейшим кайфом и страх из-за предстоящей детоксикации немного утихает.

К дверям клиники я подкатываю с видом рок-звезды. На часах около двух ночи, но я все равно в больших солнцезащитных очках. Из одежды на мне брюки-клеш, куртка с бахромой и безумная разноцветная шляпа, созданная каким-то известным дизайнером. Зельда целует меня на прощание, а я отдаю ей кое-какие свои вещи (например, кошелек), потому что понятия не имею, насколько здесь может быть ужасно. На самом деле, прежде я никогда не бывал в клиниках, где только детоксикацию проводят. Во всех других центрах этот процесс всегда являлся частью программы, рассчитанной на двадцать восемь дней. А после истории с Лорен я и вовсе просто на полу валялся во время детоксикации.

После мета и кокса тебе просто нужно как можно больше спать. Но я не знаю чего следует ожидать, когда «снимаешься» с бензодиазепинов и Бупренорфина.

Как бы то ни было, Зельда прощается и наблюдая за тем, как она уезжает прочь, мне хочется расплакаться. Чувствую себя полностью поверженным. Но я по-прежнему под кайфом, поэтому заходя в клинику, говоря себе, что все будет в порядке.

«The Mission Community detox» – это госпиталь, и, ну, он и выглядит как госпиталь. Все вокруг очень стерильное, под потолком горят флуоресцентные лампы, на полу белая плитка. Кровати тут с пластиковыми спинками и прислоняться к ним чертовски холодно. Есть две комнаты отдыха с телевизорами, видеомагнитофонами и кучей кассет. Еще есть небольшая кухонька с холодильником, забитым дешевым фастфудом и залежалыми сэнвидчами.

 Меня осматривает невысокий бородатый парень в гавайской рубашке, похожий на испанца, а очень толстая женщина, напоминающая плюшевого медведя, попутно измеряет мой уровень кровяного давления. Она милая, черт возьми. Они оба очень милые. Они вежливые, дружелюбные и, похоже, не слишком переживают из-за того, что мой организм сейчас напичкан кучей различных наркотиков.

Слава Богу, что врать им не нужно. Я рассказываю им обо всем: про мет, кокс, героин, Ксанакс, Клоназепам, Каризопродол и Бупренорфин. Они улыбаются, фотографируют меня и берут у меня кровь на проверку. Парень выходит вместе со мной на улицу, к жаркому воздуху Долины, позволяет покурить. После этого они выдают мне кучу лекарств, которые должны меня вырубить. Подбирают для меня одежду и я пытаюсь уснуть. Ну, точнее, сперва я сижу у окна и немного рисую. Не знаю, что именно они мне дали, но эти средства быстро срабатывают, потому что вскоре я отрубаюсь.

Ночью я просыпаюсь всего дважды и оба раза это происходит из-за того, что в мою комнату пробирается высокий тощий парнишка (думаю, он младше меня) с пустым взглядом. Он в одной футболке, у него бритая голова и телосложение баскетболиста. Кажется, в руках у него какие-то туалетные принадлежности. Может, полотенце.

– Чувак, какого хрена? – удается выговорить мне сквозь сон.

Он замирает на месте. Широко распахнутые глаза еще больше округляются.

– Мне страшно, – говорит он. – Можно я посплю с тобой?

– Бля, нет. Попроси, чтобы тебе какое-нибудь снотворное дали.

В этот момент в комнату заглядывает медсестра, чрезвычайно накаченная темнокожая женщина, которая выглядит так, словно может переломить меня пополам одним движением мизинца.

У нее всклокоченные волосы и она кричит на пацана, чтобы тот оставил меня в покое. Он высоко подпрыгивает от неожиданности и улепетывает прочь.

Медсестра подмигивает мне, извиняется.

Я говорю:

– Просто дайте ему какой-нибудь хуйни, чтобы уснул.

А потом и сам так поступаю – засыпаю.

День пятьсот восемьдесят первый

Следующие три дня я почти все время сплю. Будят меня только для того, чтобы выдать новую порцию лекарств. Есть я не могу (просто не хочу), да и шевелиться тоже не жажду. Пухлый длинноносый доктор с седой бородой пытается уговорить меня поесть и немного прогуляться, но я прошу оставить меня в покое.

Создается ощущение, что я просто хочу перестать существовать. Мечтаю, чтобы все исчезло. Не то, чтобы у меня возникали мысли о суициде, умирать на самом деле нет желания. Нет, я хочу взять и исчезнуть, раствориться в окружающем пространстве или что-то вроде того. Я не знаю, кто я такой, а мое тело, похоже, уже не поддается лечению. Я погружаюсь на самое дно.

 В какой-то момент меня расталкивает другая толстая медсестра и измеряет мое давление. Она использует один из этих популярных электронных приборчиков, и я вижу как на экране появляются цифры: шестьдесят три чего-то там.

Ей эти цифры не нравятся. Она просит меня встать на ноги, а это, ну, трудно сделать.

– Пожалуйста, – прошу я, – просто дайте мне умереть.

– Ну уж нет, дорогуша. Только не в мою смену.

Следующая проверка тоже дает плохие результаты.

– Так, милый, ты должен с нами сотрудничать. На кухне есть тарелка с фруктами. Я тебя туда отведу. И еще я хочу, чтобы ты выпил какой-нибудь сок. Нужно повысить твое давление.

Поэтому она помогает мне выползти в коридор. И отлепляет Клонидин-пластырь с моего плеча. Вероятно, из-за этой фигни у меня давление и упало. Другой выданный ими препарат – фенобарбитал, должен спасать меня от приступов судорог, но из-за него я чувствую себя так, словно передвигаюсь по миру пузырей. А может быть я просто парящая голова. Я не способен нормально рассуждать. Вообще ничего не могу нормально делать.

Как бы то ни было, я съедаю несколько кусочков дыни и чего-то еще с фруктовой тарелки. Мне удается все это проглотить, но потом накатывает приступ тошноты.

 Поев, я сразу же плетусь обратно в кровать и засыпаю.

В какой-то момент глава клиники, неряшливый мужчина по имени Гилл, похожий на типичного продавца автомобилей,  зовет на прогулку, предлагает обсудить мою грядущую выписку и дальнейшие планы на жизнь

Несколько раз мне удавалось поговорить по телефону с Зельдой. Разговоры не обходились без истерик и рыданий. Я могу пользоваться телефоном когда пожелаю, здесь нет четкого распорядка. В этом госпитале никто не задерживается надолго, здесь же только детоксикацию проходят. Часы для приема посетителей: с четырех до семи, ежедневно, в любой день недели. Однажды утром Зельда почти что собралась приехать ко мне, но приняла слишком много кокаина и на полпути повернула назад. Она обещала навестить меня на выходных.

Гилл помогает мне подняться и действительно вытаскивает на улицу. Мы вместе курим и он говорит, что я похож на парня, который организовал Вудсток. Наверное, это комплимент. Он расспрашивает меня о прошлом и я кое-что рассказываю о себе. Говорю, что не знаю, кто я на самом деле такой или что-то в том же духе. Еще я немного рассказываю ему о Зельде, после чего наша встреча подходит к концу.

На улице есть и другие пациенты, проходящие детоксикацию. Я почти не общался ни с кем из них. Откровенно говоря, я просто хочу поскорее вернуться домой, к Зельде. Только об этом и могу думать. Но один толстый высокий мужчина с лысой головой и козлиной бородкой все-таки подходит ко мне. Похоже, он услышал, как я сказал Гиллу, что являюсь писателем. По крайней мере, пытаюсь им стать.

Он говорит:

–Сынок, я вот уже двадцать лет пишу сценарии для ТВ-шоу. Бросай это дело, пока не поздно.

Я пытаюсь произвести на него впечатление, сообщаю, что хочу написать книгу.

– Ах, – отвечает он, – сперва мы все мечтаем о великом, а заканчивается это выдумыванием историй про говорящих мультяшных лошадей.

Я моментально проникаюсь к нему симпатией. Он циничный, угрюмый, а под мышкой у него зажата книга Генри Миллера. Его зовут Бобби и мне хочется поговорить с ним подольше, несмотря на плохое самочувствие. Выясняется, что у нас куча общих знакомых. Он знает (и презирает) доктора Е., который лечит Зельду, а раньше он был женат на Риа, управляющей из общежития для завязавших наркоманов, где я жил.

– О черт! – восклицаю я. – Бобби! Значит это ты год назад прислал Риа то двухстраничное письмо без знаков препинания, написанное от руки, в котором говорилось, что ты ее все еще любишь?

– Мда, это похоже на меня.

– Чувак, я читал это письмо!

– Читал мое письмо?

– Да, она позволила мне его прочесть.

– Вот же стерва, – произносит он с улыбкой, а потом задает вопрос, интересующий каждого писателя:

– Тебе понравилось?

– Ну, написано оно хорошо.

Я правда так считаю.

– И, эм, знаешь, – продолжаю я, – по-моему, у нее все еще остались к тебе чувства.

Он кивает, почесывая подбородок потемневшими от никотина пальцами.

– Риа – нечто особенное. Знаю, сейчас она сделалась кем-то вроде почтенной матроны, но раньше была настоящей дикаркой, пацан. Уж можешь мне поверить.

– Не сомневаюсь. Я и сам в нее давно втюрился.

Нам уже пора возвращаться обратно, и в палате я снова погружаюсь в кататонический сон, но зато с мыслью, что обрел здесь союзника в лице Бобби. Скорее бы рассказать об этом Зельде! В смысле, он же всемирно знаменит. По крайней мере, Риа мне так говорила.

Просыпаюсь я ближе к ночи, тогда и совершаю несколько телефонных звонков. Зельда по мне ужасно соскучилась, собирается приехать завтра. Судя по всему, сама она планирует лечь в клинику в понедельник. Она подолгу разговаривает с моим отцом и он обещал, что поможет ей устроиться в медицинский центр UCLA. Мама собирается самолично отвезти ее туда.

После разговора с Зельдой и после того, как медсестра прекращает свои попытки чем-либо меня накормить, я звоню папе. В его голосе слышится облегчение. Но я просто хочу, чтобы он позволил мне покинуть госпиталь.

– Пап, – начинаю я, – я так рад, что теперь "чист". Отныне  я точно никогда не буду употреблять и мне, наверное, уже домой пора. Может, стоит выписаться завтра или послезавтра.

– Нет, Ник, это абсолютно исключено. Мы с мамой как раз стараемся отыскать для тебя подходящий реабилитационный центр, где ты сможешь побыть подольше. Нам просто нужно время, чтобы решить, где тебе будет лучше всего.

– Пап, ну перестань, мне это не нужно.

Он вздыхает.

– Нет, нужно. Ник, сейчас ты все равно, что младенец, который учится ползать. Или, может быть, уместнее будет сравнить тебя с младенцем, который только-только голову начал держать. Ты ведь не послал бы новорожденного ребенка участвовать в марафоне, верно?

– Может и послал бы, будь садистом. Кто сказал, что я не один из них.

– Ну, нет смысла об этом спорить. Если уедешь отсюда, то тебя арестуют.

– Могу я хотя бы остаться в Л. А.? Можно я тут буду лечиться?

– Вряд ли. В Л. А. нет клиник, где умеют справляться с такими проблемами как у тебя.

Теперь я злюсь.

– И что же это за проблемы?

– Наркотики и твои проблемы в отношениях.

Я говорю ему, что нет у меня никаких проблем в отношениях, а он отвечает, что не собирается тратить время на споры. Либо я буду его слушаться, либо сяду в тюрьму. Господи, отец бывает таким манипулятором! Как бы мне хотелось, чтобы он просто отъебался от меня.

– Слушай, я не хочу никаких наркотиков, – продолжаю убеждать его я, – я хочу только вернуться домой, валяться в постели с Зельдой и смотреть фильмы.

Долгая пауза.

– Ты же понимаешь, что мне представляется при этих словах? Как ты вкалываешь героин. Разве тебе не хочется снова вести полноценную жизнь?

– Не знаю, – честно отвечаю я.

Папа советует запастись терпением. Уверяет, что они с мамой сутками напролет только тем и занимаются, что ищут мне подходящую клинику.

Полагаю, что одна из их главных целей – увезти меня как можно дальше от Зельды. Может, они меня в Норвегию на реабилитацию отправят.

Мы с отцом прощаемся. Чувствую я себя очень плохо, но спать пока не хочу.

Тащусь в комнату отдыха. Бобби здесь, дрыхнет на диване. Он так долго сидел на героине, что у него все вены исчезли. Даже докторам и медсестрам не удается найти у него вену, чтобы взять кровь на анализы. Вместо вен у него имеется дыра в руке: открытая рана размером с мяч для софтбола. Рана доходит до самой кости, плоти вокруг нее не осталось. Это дыра – одна из самых отвратительных вещей, что я в жизни видел, но от нее трудно отвести взгляд.

Я сажусь как можно дальше от Бобби. Рядом с ним устроился новенький, который почти каждые двадцать минут встает и бродит туда-сюда. Он весит сто тридцать шесть кг., а лицо у него ярко-красного цвета.  Его штаны обычно спущены до лодыжек, из распухшего рта высовывается язык. Он взирает на окружающий мир с беспомощной растерянностью, словно маленький щенок. И он почти всегда перепачкан экскрементами.

 Помимо всего прочего, мне кажется, что у него не все в порядке с головой, потому что он произносит лишь фразы типа: "Уже пора обедать?" Или: "Где коридор?"

О коридоре он, как правило, спрашивает, стоя в коридоре.

Однажды он чуть не растоптал меня, когда не смог найти свою ложку и решил, что я ее взял. Этот парень много ест. Повсюду таскает с собой больничную еду.

Ну, как бы там ни было, Бобби спит, а я разглядываю полку с видеокассетами. Хороших картин тут маловато, но я нахожу фильм Ларса фон Триера "Рассекая волны". По крайней мере, его мне хочется посмотреть. Я включаю фильм и шум будит Бобби. Он спал, накрыв голову книгой Джеймса Фрея.

– А, это ты, мудила, – голос его сейчас походит на голос Темплтона, крысы из "Паутины Шарлотты". – Поверить не могу, что ты читал мои письма. Что смотришь?

Я отвечаю.

– Отличный фильм, чувак. Разве что чутка депрессивный.

Бобби прав. Фильм хорош, но черт возьми... Если раньше мне казалось, что я в депрессии, то после трех часов наблюдения за тем, как милая, невинная Эмили Уотсон становится шлюхой ради парализованного мужа... ну, теперь я готов покончить с собой. Люди говорят, что суицид – это необратимое решение временной проблемы.  Что же, на самом деле человеческая жизнь  все равно вечно не длится и иногда такое необратимое решение кажется наилучшим выходом из ситуации. На протяжении большей части фильма я слышу храп Бобби. Время от времени он переворачивается на другой бок и говорит что-нибудь о том, какая Эмили Уотсон потрясающая актриса. Или рассуждает, что мне очень повезло, потому что я молод. Я киваю, не отрывая взгляд от экрана.

День пятьсот восемьдесят третий

Зельда приезжала вчера, привезла с собой гамбургеры из In-N-Out. Впервые за долгое время мне удалось съесть какую-то твердую пищу. По правде говоря, я испытывал некоторую неловкость, пока она находилась здесь. Кажется, с тех пор, как я уехал, она сидела на кокаине, а потом попыталась нейтрализовать его эффект, приняв кучу таблеток, прежде чем отправляться ко мне в больницу. В результате она все время клевала носом, пока сидела со мной в комнате отдыха. А хуже всего было то, что мне к этому моменту уже сократили дневную дозу фенобарбитала.

Я больше не могу сидеть спокойно. Постоянно дергаюсь. Ощущения такие, словно по моему телу ползает куча жуков, а помимо этого его еще и электрическими разрядами прошибает. И желудок ведет себя отвратительно. Такое чувство, что в животе взорвался бак с кислотой или начался один из тех нефтяных пожаров, что можно увидеть по телевизору в репортажах про Ирак.

Из-за всего этого мне было чертовски трудно спокойно сидеть рядом с Зельдой, пока она то и дело задремывала прямо у меня на глазах.

Однако сегодня она кажется куда более вменяемой, а еще она сумела протащить сюда кучу таблеток «Сома» и немного бупренорфина, так что скоро мне точно полегчает. Кроме того, она успела переговорить с другом, который несколько раз попадал в тюрьму. Он утверждает, что за такое преступление, как мое, больше чем на тридцать суток не сажают, и это в худшем случае. А меня если и посадят, то дней на пять, максимум. Если я скажу, что гей, то меня отправят в отдельную камеру к каким-нибудь трансвеститам, где я буду в полной безопасности, смогу смотреть телевизор и в целом даже приятно проведу время.

Или же мы можем сбежать и спрятаться в доме у Джульетты, подруги Зельды.

Мне уже надоело здесь торчать, и теперь, осознав, что никто не сможет меня остановить, я собираюсь просто взять свои вещи и свалить отсюда вместе с Зельдой. Достаточно я уже полечился. Может, мы какую-нибудь амбулаторную программу реабилитации найдем. Сейчас Зельда кажется вполне адекватной.

Так что я иду вместе с ней в свою палату и начинаю упаковывать вещи. Она нервно расхаживает туда-сюда.

– Знаешь, – говорит она, – может, мне все же стоит завтра отправиться на детоксикацию. Тогда будем «чистыми» вместе, верно? Я это к тому говорю, что, наверное, стоит выбросить весь кокс, что лежит в машине.

Я прекращаю сборы и смотрю на нее.

– У тебя с собой есть кокс?

– Ага, я вчера ночевала у Сэм. Она мне столько кокса надавала. Но раз ты возвращаешься домой, я все выброшу.

Я просто молча гляжу на нее. Внезапно я понимаю, что не могу уехать с Зельдой. Иначе снова подсяду, и все усилия, потраченные на детоксикацию, пропадут даром. А еще я вдруг отчетливо представляю нас с Зельдой – как мы сидим вместе в ее машине, одетые в наряды от известных дизайнеров, с телефонными трубками, поднесенными к ушам… скончавшиеся от передоза. Мертвые, холодные, синеющие.

До этого момента я не был уверен, хочу ли жить, но, похоже, хочу.

– Зельда, милая, – произношу я, – я люблю тебя, но если ты всю ночь принимала наркотики, то я не могу с тобой уехать.

Она замирает.

– Эм... ну да, конечно. Это... звучит логично.

– Я люблю тебя и больше всего на свете хочу быть с тобой. Но нам обоим нужно вылечиться. Надо пройти через это, если мы хотим жить вместе.

Глаза Зельды наполняются слезами.

– Знаю, малыш. Ты прав.

Она обнимает меня и плачет у меня на плече.

Не знаю, откуда взялось это четкое понимание ситуации. Для меня это просто чудо какое-то. Может быть, последние несколько дней, проведенные здесь, подарили мне некую призрачную надежду. Я об этом точно не просил. Спенсер, вероятно, сказал бы, что это знак свыше или что-то типа того, но я больше не верю в такие вещи.

Как бы то ни было, с Зельдой я не уезжаю.

Еще раз прошу ее отправиться на детоксикацию. Она обещает, что так и сделает. Потом медсестра отправляет нас всех покурить с нашими гостями. Там-то, под солнцем, меня и накрывает эффектом от наркотиков, протащенных Зельдой, и я чувствую себя намного лучше. Все будет хорошо, просто прекрасно. И чего я так волновался?

Попрощавшись со своей Зельдой, я поднимаюсь наверх, намереваясь поспать.

– Думаешь, тебе весь мир принадлежит, а, пацан? – спрашивает Бобби. – Попробовал бы ты пожить в шкуре сорокапятилетнего мужика, который пишет сценарии для телешоу про говорящих лошадей, а у самого в руке дырка размером с грейпфрут. У меня даже ребенок есть, черт дери. И что со мной стало? Быстро же время бежит, слишком быстро.

День пятьсот восемьдесят шестой

Отец с мамой настаивают, чтобы я лег в аризонский реабилитационный центр, где лечат людей с разными букетами диагнозов. Тех, у кого наркотическая зависимость идет в сочетании с различными психическими расстройствами. Мне туда совершенно не хочется, но выбора считай, что нет.

Обычно там не живут дольше месяца, но я мучаюсь так сильно, что хочу выбраться из собственного тела, вывернуть его наизнанку и выдрать все вены. И из-за этого они хотят, чтобы я задержался у них еще на две недели сверх стандартного срока. Сначала я стану участником программы под названием Серенити, а после этого отправлюсь в более специализированную группу. В центре, судя по всему, учат справляться с травмами, а также занимаются вопросами химической зависимости. Не думаю, что я такой уж травмированный человек, но это всяко получше, чем тюрьма. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Последние две ночи были сущим кошмаром. Мое тело как будто разучилось засыпать без посторонней помощи, а доктора сократили дозы всех выдаваемых мне лекарств.

Мое тело прошибают электрические импульсы, по коже ползают воображаемые жуки, а вдобавок ко всему этому у меня еще и ужасный понос.

Но, несмотря ни на что, в шесть тридцать утра является мама и помогает мне занести сумки в лифт. Все медсестры выходят попрощаться со мной. Они, опять же, ведут себя очень мило. Раз пятьсот просят, чтобы я им звонил.

Отлично знаю, что не позвоню никогда, но отвечаю:

– Конечно-конечно, спасибо вам большое.

Мама тоже ведет себя мило, хоть и несколько нервничает. Она определенно держится отстраненно и пытается беззаботно шутить на темы, в которых нет ничего смешного. В машине она говорит, что я верчусь, словно уж на сковородке.

Не могу сидеть спокойно. Тело то и дело хаотично подергивается, из-за этого мне крайне неловко. Я говорю маме, как сильно сожалею обо всем произошедшем, хотя уверен, что от этих слов никакого толку. Что бы я теперь ни сказал, ситуацию это не улучшит. Я проебал все на свете – возможно, безвозвратно. Мама мне явно не доверяет. Она даже настаивает, чтобы я прошел специальное медицинское освидетельствование у стюардессы, чтобы быть уверенной, что я сел на самолет. Еще она рассказывает, что Зельда вчера ночью отправилась в UCLA на детоксикацию. Верится как-то с трудом.

Я пишу ей сообщение с маминого телефона, обещая, что вернусь к ней, несмотря ни на что.

Полет проходит кошмарно. Я в ужасе от того, что приходится сидеть так близко к другим людям, пока мое тело продолжает конвульсивно дергаться. К тому же, на борту полно маленьких детей. До меня не сразу доходит, что это связано с тем, что всего через три дня будет День благодарения. Класс. Еще один праздник отмечу в реабилитационной клинике. Ну, зато не со своей проклятой семейкой.

Я продолжаю дергаться, а еще вынужден раз пятьсот сбегать в туалет. Я в полном раздрае и поэтому отчаянно стараюсь сосредоточиться на чтении. Ручку я забыл, так что даже порисовать не могу. Книга, которую я читаю, называется «Раскрашенная птица», ее мне Зельда дала. Книга оказывает на меня тот же эффект, что «Рассекая волны». Она замечательная, но слишком уж мрачная и жестокая, ее тяжело читать. То есть, я вообще-то люблю подобные сюжеты, но то, что в ней описывается – это слишком даже для меня. В конце концов, дочитав до момента, где крестьянин ложкой выковыривает глаза ухажеру своей жены, я откладываю книгу в сторону. Из-за этого эпизода мои мысли перескакивают на Зельду и Майка, и у меня, видимо, начинаются галлюцинации, потому что я вроде как впадаю в транс и становлюсь частью книжной истории.

К тому моменту, как самолет приземляется в аэропорту Феникса, я просто сжимаю подлокотники кресла и сдерживаю крик. Я обильно потею, но при этом мне холодно, и все вокруг кажется нереальным.

Аэропорт Феникса приводит меня в состояние глубочайшего культурного шока. В основном из-за того, что он очень маленький и там повсюду люди в военной форме. Я так взвинчен из-за прошибающих мое тело разрядов, что едва не прохожу мимо парня, держащего табличку с моим именем. Но он узнает меня по маминому описанию и сам окликает. Я останавливаюсь, и мы некоторое время разговариваем. Он очаровательный, с ласковым голосом. Так и хочется врезать ему по лицу. Он похож на Джеймса Стюарта, только со светлыми волосами и в очках с толстыми стеклами. Зовут его Джером. Он ведет себя вежливо и спокойно, и я сейчас с трудом могу его выносить. Хуже всего то, что он говорит, что раньше жил в Лос-Анджелесе. Заявляет, что переехал в Аризону после того, как прошел местную программу лечения, ту самую, что ждет и меня.

Он говорит, что ритм жизни Лос-Анджелеса для него слишком быстрый.

Единственное мое желание – вернуться к Зельде. Я совершенно не заинтересован в прохождении очередной программы лечения. Разговор с Джеромом меня только раздражает, и, несмотря на мое нынешнее состояние, я считаю, что все равно куда круче его.

Хочется сказать ему:

– Да ты знаешь, кто я такой?! С какими людьми знаком?

Но я пытаюсь сидеть спокойно и вежливо отвечать на его вопросы.

Аризона пустынна и отвратительна. Все вокруг коричневое, запыленное, открытое и продуваемое всеми ветрами. Мы с Джеромом едем по шоссе, где всего две полосы движения, и он рассказывает мне про центр, куда мы направляемся, какое это якобы замечательное местечко.

Я словно среди каких-то пустошей оказался.

Спокойно сидеть в машине почти так же трудно, как в самолете. Тут только мы с Джеромом, и меня корежит, как сумасшедшего.

Я так скучаю по Зельде.

Без нее я словно утрачиваю точку опоры.

«The Safe Passage Center» расположен высоко в горах, дорога от Феникса до него занимает примерно полтора часа. По сути, это просто трейлерный парк посреди грязи. Есть бревенчатые домики, где участники программы спят, и пара нормальных зданий, там проводятся групповые занятия.

Первым делом меня вымораживает то, что люди, знакомясь со мной, отказываются пожимать мне руку, потому что у них тут действует правило «никаких прикосновений». Кроме того, добрая половина женщин не могут со мной разговаривать, ведь им запрещено говорить с мужчинами. А мужик, который обыскивает мою сумку, такой старый, пронырливый и болтливый, что мне на него даже смотреть тошно. На нем какие-то стремные мешковатые джинсы, выглядит просто ужасно. Вдобавок ко всему, я по-прежнему не могу стоять спокойно. Воображаемые жуки, все дела. Если моя жизнь без наркотиков будет похожа вот на это, то не думаю, что она мне нужна.

Сосед по домику спрашивает, из-за чего я сюда попал, и я просто отвечаю: