Текст книги "1636. Гайд по выживанию (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Я вернулся к своим цифрам. Снаружи моросил дождь пополам со снегом, в кузнице лупили молотом, Жак шелестел бумагами и изредка поглядывал на свои шляпы. Обычный день. Обычная жизнь.

Через несколько дней я зарегистрировал торговое представительство. Бюрократия в Льеже была простой. Заплати пошлину, подпиши бумаги, и ты уже коммерсант. В свидетельстве значилось «Бертран де Монферра, представитель Амстердамской торговой компании по поставкам металлов». Это звучало солидно. Настолько солидно, что я начал завидовать сам себе.

Жак при виде свидетельства присвистнул ещё раз.

– Гляди-ка, – сказал он, вертя бумагу в руках. – А ты растешь, Бертран. Совсем недавно с тюльпанами возился, а теперь медь.

– Жизнь идёт, – ответил я.

– Идёт, – согласился он. – И знаешь, что я думаю?

– Что?

Он посмотрел на меня поверх бумаги. В его глазах была его обычная дурашливость, но сейчас под ней притаилось что-то другое. Что-то, чему я не смог найти названия.

– Я думаю, это только начало, – сказал он. – Ты далеко пойдёшь, Бертран. Я всегда это знал.

Я убрал свидетельство в ящик стола и запер его на ключ. Жак смотрел, как я это делаю. Я чувствовал его взгляд на своих руках.

– А ключи у тебя, я смотрю, теперь всегда при себе, – заметил он.

– Точно. У тебя научился. У солидного человека должно быть много ключей.

– Это правильно, – он кивнул. – Ключи – это, брат, святое.

Он потрогал связку на своём поясе, и ключи звякнули. Весело, как погремушки. Я улыбнулся. Он улыбнулся в ответ. И в этой улыбке было всё, и наша старая дружба, и его новая роль, и моё знание об этой роли, и то, что мы оба делаем вид, что ничего не изменилось.

Вечером я сидел у окна, смотрел на улицу. Дождь кончился, высыпали звёзды – редкие и зябкие, хотя февраль уже прошёл. Внизу грохотала кузница – последние звуки перед ночной тишиной. Где-то за углом, в таверне «Три молотка», сидел Дюваль и пил своё вино. Где-то на втором этаже, за стеной, Жак перебирал свои записи и, может быть, готовил очередной отчёт.

А я сидел и считал. Я прикидывал, сколько всего у меня появилось за прошедший год. Тюльпаны, которые приносят две с лишним тысячи в неделю. Почта, которая дает мне пятьсот в месяц в Голландии, и еще столько же в Льеже. Медное представительство, которое даст ещё тысячу-другую в год. А ещё Катарина, которая ждёт в Амстердаме. И Жак, который продался англичанам за шляпы. И де Мескита, у которого в столе лежит мой смертный приговор. И Дюваль, который думает, что держит всё под контролем.

Я усмехнулся. Звёзды за окном молчали. Кузница внизу затихла – последний удар, пауза, тишина. Я лёг на кровать, закрыл глаза и подумал, что Жак прав. Это только начало. Интересно только, чем всё это кончится.

Начало марта в Льеже было похоже на обещание весны, которое никто не собирается выполнять. Солнце светило, но не грело. Снег по утрам хрустел, как сухари, а к обеду превращался в слякоть, чтобы к вечеру снова замёрзнуть.

Это произошло недели через две после того, как я зарегистрировал торговое представительство. В конторе топили печь, уголь был сырой, и тепло держалось только у самой трубы. Я сидел за своим столом на втором этаже, закутавшись в плащ, и перебирал бумаги.

Внизу, как обычно, грохотала кузница. Жак, судя по голосу, развлекал очередного клиента. Я не вслушивался, свои шутки он повторял по десять раз на дню, и я знал их все наизусть. Потом голос стих. Я подумал, что клиент ушёл, и вернулся к цифрам. Но через минуту на лестнице раздались тяжёлые уверенные шаги. Не вальяжная походка Жака. В дверь коротко постучали и открыли, не дожидаясь моего приглашения.

Я поднял голову. В дверном проёме стояли двое. Оба были в добротных, но неброских плащах поверх камзолов. На них не было ни перстней, ни золотых цепей, но у меня сразу сложилось впечатление, что они сняли их по дороге ко мне. Потому что без них они выглядели как Джефф Линн без очков, если вы понимаете о чем я.

Старший был сухой, поджарый, с лицом, которое ничего не выражало. Только осознание собственной важности. Глаза у него были странные. Похожие не перезревшие виноградины, со слегка выпуклой оболочкой. Он смотрел прямо, но я чувствовал, что видит он не меня, а что-то за моей спиной. Словно оценивает не человека, а то, какое место в пространстве этот человек занимает, и насколько хорошо он в него вписывается.

Младший держался чуть позади. Молодой, гладкий, с таким же пустым лицом. Он кивал каждому слову старшего, как заводная кукла, и рассматривал меня так беззастенчиво, словно я был мебелью.

– Месье де Монферра? – спросил старший.

Голос у него был спокойный, ровный. Ни уважения, ни пренебрежения. Просто констатация факта.

– Да, к вашим услугам, господа, – сказал я. – Чем обязан?

Старший не ответил. Прошёл в комнату, огляделся. Посмотрел на окно, на стол, на кровать, на стопки бумаг. Всё спокойно, без лишних движений. Просто сканировал обстановку. Младший остался стоять у двери.

– Я ван Лоон, – сказал старший. – Мы с компаньоном купцы из Гааги.

Я ждал. Он не спешил.

– Обстановка у вас тут спартанская.

– Я, знаете ли, обычно никого у себя не принимаю. Если угодно, можем спуститься в контору, там будет удобнее.

– Слышали про вашу почту, – продолжил он, проигнорировав мои слова. – Нам нужна быстрая связь с Гаагой. Коммерческие письма. Срочные.

– Да, конечно, – сказал я. – Тарифы…

– Мы знаем тарифы. Нас интересуют не тарифы, – перебил он. – Нас интересуют гарантии. Ваши личные гарантии, что письма дойдут и ответы вернутся.

Я посмотрел на него. Он смотрел сквозь меня.

– Что значит «личные гарантии»?

– То и значит, – он чуть наклонил голову. – Если письмо пропадёт, мы предъявим претензии не вашим голубям. Мы придём к вам.

Я молчал. В комнате было тихо, только кузница внизу стучала свой ритм – удар, пауза, удар. Ван Лоон ждал.

– Мы платим за месяц вперед, – произнес он наконец. И назвал свою сумму. Я был готов к торгу, но чуть не моргнул от неожиданности. Сумма была такой же солидной, как и сам ван Лоон.

– Хорошо, – ответил я. – Я даю вам свои личные гарантии, что письма будут доставлены в срок и ответы вернутся. Моё купеческое слово.

Ван Лоон кивнул, достал кошель, отсчитал монеты и положил на стол. Потом вынул из-за пазухи три сложенных листка – дорогая бумага, красивый почерк – и положил их сверху.

– Там адреса в Гааге. Первое письмо отправьте сегодня. Остальные – по одному в день.

Я взял листы. Бумага была чуть шершавая, буквы ровные. Шифр, конечно же, обычное дело для купцов.

– Когда придут ответы, оставьте их у себя, – продолжил ван Лоон. – Мы их заберём. Если понадобится отправить ещё, обратимся лично к вам. Считаю, что мы с вами договорились.

Он снова кивнул, не мне, а пространству за моей спиной, и направился к двери. Младший посторонился, пропуская его, и вышел следом. Шаги затихли на лестнице. Потом хлопнула дверь внизу.

Я сидел и смотрел на монеты и на письма. Уплачено за месяц вперёд. Без торга.

– Ну и кто это был?

Я поднял голову. В дверях стоял Жак с ключами на поясе и обиженным лицом.

– Купцы из Гааги, – ответил я.

– Вижу, что не из Льежа, – он вошёл в комнату, остановился у стола. – Чего они хотели?

– Почту. Связь с Гаагой.

– И всё?

– И всё.

Он помолчал, разглядывая монеты. Я видел, что ему не терпится спросить что-то ещё, но он не знает, как подступиться.

– А чего это они сразу наверх пошли? – спросил он наконец. – Я внизу сидел, хотел поговорить, а они даже не взглянули. Спросили «где хозяин», и всё.

– Твои шляпы, – сказал я. – Может, они решили, что ты местный клоун.

Он обиженно дёрнул плечом.

– Шляпы тут ни при чём. Просто люди невоспитанные.

– Невоспитанные, – согласился я. Потом добавил:

– Это мои дела с медью, не обращай внимания.

Он постоял ещё минуту, глядя на монеты. Потом вздохнул и пошёл к двери.

– Ладно, пойду вниз. Если что зови.

Я кивнул. Он вышел. Я слышал, как он спускается по лестнице, как весело звенят его ключи. Потом хлопнула дверь в контору.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Небо было серое, но кое где уже пробивался мартовский солнечный свет. Внутри у меня вдруг что-то ёкнуло. Не страх. Не тревога. Что-то другое. Лёгкое, приятное, как первый глоток вина после долгого дня.

Пошла какая-то движуха. Последние месяцы я сидел в этой конторе, считал деньги, следил за Жаком, делал вид, что ничего не замечаю. Играл в чужие скучные игры, ждал, когда что-то произойдёт. И вот – что-то новое.

Я не знал, кто такие эти ван Лоон и его молчаливый спутник. Не знал, что в их письмах. Не знал, зачем им на самом деле моя личная гарантия. Но я почувствовал – это новый уровень. Это не Дюваль с его кружевами и философией. Не Жак с его шляпами. Это люди, которые носят перстни, и снимают их, когда идут в гости.

Я улыбнулся сам себе. Потом сложил листки в стопку и спрятал в свою кожаную сумку с документами, которая всегда со мной. Личные гарантии. Завтра отправлю первое письмо. А сегодня – буду ждать.

Внизу грохотала кузница. Жак, наверное, сидел за своим столом, перебирал бумаги и злился на невоспитанных гостей. А я сидел наверху, смотрел на небо и чувствовал, как внутри разгорается тот самый огонёк. Огонёк, который возникает у игроков, когда на кон ставят по-крупному.

Глава 16

Солнце било в окно так, что пыль, словно поток песчинок, медленно и лениво кружилась в воздухе, и я смотрел на эти песчинки, пока читал письмо. Камзол прогрелся насквозь от солнечного тепла, это было почти забытое чувство после холодной зимы. Приятно вот так сидеть на подоконнике, подставив спину солнцу, и просто чувствовать тепло.

За окном шумели воробьи. Их было много, пара десятков. Они облепили карниз соседнего дома и дрались за что-то, возможно за корку хлеба, или за право сидеть на самом солнцепёке. Лужи на мостовой блестели. Вчера вода была похожа на грязь, на серую кашу, которую месили колёса и копыта, а сегодня она казалась чистой, и в ней отражалось небо с облаками. Облака бежали быстро, по-весеннему. Только что солнце заливало улицу, и вот уже тень скользит по крышам, по лужам, по спинам прохожих, а через минуту снова золото.

Капель долбила по карнизу в своём сбивчивом дурацком ритме, невпопад с ударами кузнечных молотов. Я читал письмо от Катарины. Оно было, как всегда коротким. «Скучаю. Здесь уже всё тает, пахнет весной. Когда ты вернёшься? К.» Я перечитал два раза. Потом сложил, сунул в карман.

Я бросил взгляд в окно и увидел их. Они шли в сторону нашей конторы. Те самые, что приходили ко мне неделю назад. Старший – сухой, поджарый, в тёмно-сером камзоле. Младший шёл чуть позади, отстав на полшага, ровно настолько, чтобы не производить впечатление слуги, сопровождающего своего господина.

Они обходили большую лужу у водостока. Старший шагнул вправо, поднял голову и посмотрел прямо на меня. Я не отшатнулся и встретил его взгляд. Он скупо улыбнулся, коротко кивнул, показав что заметил меня, и они скрылись под козырьком крыльца.

Я слез с подоконника. Сердце стукнуло один раз, как молот по заготовке, и снова пошло ровно. Я быстро оглядел комнату. Беспорядок был капитальный. Я как-то привык, что ко мне никто не заходит, кроме Жака, а Жаку было на всё наплевать. Постель не заправлена, одеяло сбилось комом, подушка забилась в угол. Я дёрнул одеяло, поправил подушку, пригладил рукой. Получилось криво, но чёрт с ним, сойдет. На столе валялись бумаги. Счета, письма, черновики, какие-то записи. Я сгрёб всё в кучу, сунул в ящик и задвинул его обратно. Ящик не закрылся до конца, бумаги мешали. Я дёрнул его на себя, задвинул, и добавил коленом, запихивая поглубже. Так. На стуле висел плащ. Куда его? Шкаф далеко, не успею. Повесил на гвоздь у двери. Старые башмаки, которые валялись на полу возле кровати, я просто зафутболил под неё поглубже, чтобы не торчали на виду. Вроде порядок.

На лестнице раздались их шаги. Тяжёлые. Спокойные. Уверенные. Потом стук в дверь, не громкий, но отчетливый. Пауза. Надо же, господа, похоже, научились вежливости.

Я подошёл к двери и открыл её. На пороге стоял ван Лоон. Те же чуть выпуклые мутноватые глаза с оболочкой, похожей на мыльные пузыри. Младший стоял чуть сзади. Он улыбался открыто и приветливо. На этот раз он был одет богаче, в тёмно-синий камзол с серебряной нитью по воротнику. Руки у него были длинные, с длинными узкими ладонями и тонкими пальцами. Руки человека, который пишет письма и пересчитывает деньги, но никогда в жизни не брался за молоток.

– Месье де Монферра, – ван Лоон кивнул. – Добрый день.

– Добрый день, господа. Рад вас видеть, проходите.

Они вошли в мою каморку. Ван Лоон снова, как в прошлый раз огляделся, но теперь коротко, мельком, словно проверяя, что здесь изменилось. Он подошел к единственному стулу, который стоял у стола, и уселся, закинув ногу на ногу.

– С вашего позволения, – обратился он ко мне.

– Да, разумеется, располагайтесь.

Младший остался у двери. Не прислонился к косяку, как в прошлый раз, а просто стоял, чуть расставив ноги, и улыбался.

– Присаживайтесь, – сказал я ему, кивнув на кровать.

– Спасибо, всё утро в седле. Я лучше постою, разомну ноги.

Голос у него был тонкий, с лёгкой смешинкой. И улыбался он искренне, не дежурно, а так, будто ему и правда приятно здесь стоять и разговаривать.

Я сел на подоконник. Солнце как раз вышло из-за облаков, снова залило комнату светом и ударило в спину теплом. В комнате стало тихо. Кузница внизу стучала своё – удар, пауза, удар. Воробьи за окном шумели и дрались на карнизе. Но внутри, между нами, повисла та особая тишина, которую никто не хочет нарушать первым.

– Мы к вам по делу, – сказал ван Лоон.

Он достал из-за пазухи сложенные листки. Несколько штук. Бумага дорогая, края ровные, сгиб аккуратный. Положил на край стола.

– Письма. Там адреса, как обычно.

Я кивнул, но подходить не стал. Пусть полежат.

Он помолчал, глядя в окно. Солнце слепило, он щурился, не спешил отворачиваться. Смотрел на воробьёв, на облака, на крыши напротив. Потом перевёл взгляд на меня.

– С корреспонденцией у нас всё хорошо, – сказал он. – Мы довольны.

– Рад слышать.

– Надёжность нынче это редкость, – он чуть качнул головой. – А у вас всё работает как часы.

Я промолчал. Он повернулся ко мне всем корпусом. Посмотрел на меня в упор.

– Как у вас вообще дела, Бертран? Мы слышали, вы теперь занимаетесь медью.

– Да, – я кивнул. – Открыл торговое представительство. Медь для здешних оружейников нужна как воздух. Потребности огромные.

– Это хорошо, – ван Лоон одобрительно кивнул. – Рынок меди сейчас лихорадит. Хорошая возможность как следует встать на ноги, если подойти с умом.

– Я стараюсь.

Младший вежливо кашлянул, словно спрашивая разрешения вступить в разговор. Я взглянул на него. Он стоял всё там же, у двери, но чуть подался вперёд.

– Простите, – сказал он, – Я не представился в прошлый раз. Николас Хазебрук. Рад познакомиться.

Он сделал лёгкий полупоклон.

– Бертран де Монферра, – ответил я. – Взаимно.

– А кто у вас поставщики? – спросил он, с тем же открытым любопытством. – Если не секрет, конечно.

Он смотрел прямо, с улыбкой. Солнце как раз скользнуло по его лицу, и я увидел, что глаза у него действительно улыбаются. Хорошая погода способствует смягчению нравов, или как-то так.

– Прямые поставки из Швеции, с Фалунского рудника, – ответил я. – Детали называть не буду, сами понимаете.

– Понимаем, – он усмехнулся. – Купеческая тайна. А как вы относитесь к японской меди?

Вопрос на общую эрудицию? Они проверяют мою разносторонность? Нет. Они проверяют моё соответствие образу. Бертран де Монферра, смышленый молодой коммерсант, придумал схемы с тюльпанами, почтой и всё такое. Теперь вот занялся медью. Конечно, не сам, кто-то за ним стоит. Про японскую медь он не должен знать почти ничего, ведь он не работает в Ост-Индийской компании. Так что сделает Бертран? Он скажет, что не в курсе. Что сделает человек, находящийся под чьим-то контролем, задача которого – понравиться и произвести хорошее впечатление? Побежит к куратору, они наведут справки, и потом он начнет рассказывать то, чего не должен знать. Это если куратор идиот и простофиля. И, кстати, куда он пропал? Такой момент в моей биографии, а от него ни слуху, ни духу. Выходит, де Мескита тоже ждёт, тоже смотрит как я пройду их проверки, оценивает насколько я смышлен. А мне-то на хрена всё это надо? А мне это надо потому что я молодой коммерсант, и передо мной хотят распахнуть какие-то двери.

– Никогда не слышал. Я работал как-то раньше с японскими красителями, индиго. Качество высочайшее. А про медь, извините не слышал.

– Ну что же вы. Японская медь по качеству, пожалуй, будет получше шведской, и запасы там огромные. А кроме того, сейчас для Голландии есть уникальная возможность. Японцы выгнали всех, кроме нас. Так что подумайте. Было бы всё-таки интересно услышать ваше мнение. Чрезвычайно перспективное направление.

– Хорошо, местер Хазебрук, – ответил я. – Попробую что-нибудь разузнать у местных оружейников, но, думаю, никто здесь ничего про японскую медь не знает.

Ван Лоон чуть повернул голову в его сторону. Короткое движение. Хазебрук улыбнулся чуть шире, будто извиняясь, и замолчал.

В комнате на секунду стало тихо. Солнце снова спряталось за облако, тень скользнула по полу, по стенам, по лицам. Стало прохладнее. Воробьи за окном вдруг взлетели все разом и унеслись куда-то в сторону собора. На карнизе осталось пустое место и несколько пёрышек, которые тут же подхватил ветер.

– Мы вот о чём, Бертран, – сказал ван Лоон. – Завтра вечером у нас будет небольшой ужин. Собираются люди из Гааги, из Амстердама. Обсудим цены, поставки, новые рынки. Хорошая возможность узнать то, чего в биржевых листках не пишут.

Он сделал паузу. Солнце снова вышло, резко, будто включили свет. Комната залилась золотом, пыль закружилась в лучах.

– Вы человек практичный и полезный, – продолжил он. – Оружейников знаете, сами при деле. Почему бы вам к нам не присоединиться? Посидим, поговорим, обменяемся новостями.

Он смотрел на меня, щурясь от солнца. Хазебрук переступил с ноги на ногу, но молчал, только улыбался.

Внутри у меня шевельнулся тот самый огонёк азарта. Я посмотрел на ван Лоона. Потом на Хазебрука. Потом перевел взгляд снова на ван Лоона.

– Завтра? – спросил я. – С удовольствием, польщён вашим предложением. Во сколько и где?

– Завтра. Вечером, в семь. Улица Ор-Шато. Знаете?

Ещё бы я не знал. Самые богатые дома в Льеже.

– Знаю.

– Тогда ждём.

Он встал. Мы пожали на прощание руки. Ван Лоон поправил камзол, одёрнул рукава. Хазебрук открыл дверь, пропуская его. У порога ван Лоон обернулся.

– И вот ещё что, Бертран. Если у вас есть знакомые оружейники, которым нужны стабильные заказы по хорошей цене, дайте знать.

– Хорошо, буду иметь в виду.

Он кивнул и вышел. Хазебрук задержался на секунду.

– До завтра, местер де Монферра. Рад был познакомиться поближе.

– Взаимно.

Я подошёл к окну. Они вышли на улицу, пересекли мостовую, обошли лужу и не спеша пошли в сторону собора. Ван Лоон что-то говорил, Хазебрук слушал, кивал, улыбался. Потом они перешли дорогу и скрылись за поворотом.

Солнце снова спряталось. Комната стала чёрно-белой, с чёткой границей света и тени на полу. Воробьи вернулись на карниз и вновь подняли шум. Капель долбила – кап, кап-кап, кап.

Я усмехнулся. Подошёл к шкафу, открыл дверцу. Перебрал камзолы. Синий бархат – слишком нарядно. Чёрный – словно на похоронах. Серый шерстяной – в самый раз. Я достал его, повесил на спинку стула. Потом нашёл сапоги, которые давно не носил, хорошие, мягкие, с пряжками. Поставил рядом со стулом. Я сел на подоконник и посмотрел на камзол на стуле, на сапоги рядом. Усмехнулся снова.

Завтра в семь. Улица Ор-Шато. Интересно, кто ещё там будет? И что подадут на ужин?

На следующий день вечером я надел серый шерстяной камзол и сапоги с пряжками. Проверил, ровно ли сидит воротник, пригладил волосы рукой, смотрясь на отражение в тазе с водой. Выходя, я оглянулся на комнату. У меня так и чесались руки оставить волосинку на двери, или выкинуть нечто подобное, но я сдержался.

Улица Ор-Шато оказалась недалеко, минут десять неспешным шагом. Я шёл и смотрел по сторонам. Вечер, ещё не весна, но уже и не зима. Снег почти сошёл, только в тени, у стен, лежали грязные остатки, похожие на старую вату. Воздух был сырой, но мягкий, и пахло дымом, мокрым камнем и ещё чем-то весенним.

Дом я нашёл сразу. Он стоял чуть в глубине, за чугунной оградой. Он был большой, старый, сложенный из тёмно-серого камня, который за два века потемнел ещё больше, почти до черноты. Окна на первом этаже светились тёплым жёлтым светом, за ними двигались тени. Я толкнул калитку, прошёл по мощёному двору и поднялся на крыльцо.

Дверь открылась раньше, чем я успел постучать. На пороге стоял дворецкий в тёмном безупречно выглаженном камзоле. Его лицо ничего не выражало, только глаза скользнули по мне, оценили, запомнили. Он проводил меня внутрь, взял мой плащ, повесил на крючок, коротко кивнул и жестом указал в сторону гостиной. Ни слова, ни лишнего движения. Всё это он проделал чётко, словно был часовым механизмом.

В прихожей было светло от многочисленных свечей в канделябрах, доносились запахи вина и жареного мяса. Видно было, что здесь не считают свечи и не экономят на угощении. Внутри стояла особая тишина, не столько от отсутствия звуков с улицы, сколько от ощущения надёжности.

В гостиной был накрыт длинный дубовый стол с белой скатертью, которая свисала почти до пола. На столе горели свечи в высоких подсвечниках, свет струился по стенам, выхватывал из темноты куски резной мебели, тёмные картины в тяжёлых рамах, блеск стекла в шкафах. За столом сидели четверо. Ван Лоон во главе, в кресле с высокой спинкой. Остальные трое – вдоль стола.

У стен, в полутьме, замерли двое лакеев. Молодые, гладко выбритые, в одинаковых серых ливреях. Они стояли неподвижно, глядя куда-то в пространство перед собой, и я поймал себя на мысли, что если бы не свечи, их можно было бы принять за изваяния. Они не смотрели на гостей, но я почему-то был уверен, что видят они всё. И слышат тоже.

Ван Лоон поднялся мне навстречу. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Месье де Монферра, прошу, садитесь. Рад, что вы нашли время.

Он обвёл рукой присутствующих:

– Позвольте представить. Местер Мейер, местер Кокк, местер Гроций. Наши коллеги из Амстердама, тоже приехали по делам к здешним оружейникам. Деловые люди и надёжные партнёры.

Я поклонился, они ответили, кто кивком, кто лёгким наклоном головы. Мейер был плотный, с красным лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые смотрели цепко и оценивающе. Кокк – длинный, с узкими губами и руками, которые он сложил в замок перед собой в замок и неторопливо шевелил пальцами. Гроций – самый молодой из этих троих, с открытым лицом и быстрым взглядом, который скользнул по мне и сразу ушёл в сторону.

Меня усадили между Гроцием и пустующим стулом, видимо, это было место Хазебрука. Я сел, и в ту же секунду один из лакеев – тот, что стоял у серванта – бесшумно оказался у меня за спиной. Я даже не услышал шагов, только почувствовал лёгкое движение воздуха. Он наполнил мой бокал вином, поставил кувшин на стол и так же бесшумно отступил на своё место. Ни слова, ни взгляда.

– Попробуйте вино, местер де Монферра, – раздался голос Хазебрука, который вошёл в комнату как раз в этот момент. – Бургундское, дядя специально для такого случая приберёг.

Он улыбнулся, усаживаясь рядом, и я заметил, как лакей у стены чуть заметно кивнул ему – знак, что всё в порядке, гость принят, вино налито.

Я отпил. Вино было лёгкое, водянистое, с лёгкой кислинкой в послевкусии. Хорошее вино. За столом уже шёл разговор о ценах на медь, на чугун, на пушки и мушкеты, о том, что оружейники работают в несколько смен, потому что заказов много, а металла не хватает. Мейер говорил густым, чуть сиплым голосом, Кокк вставлял короткие замечания, Гроций больше слушал, но иногда задавал вопросы, которые показывали, что он в теме.

Ван Лоон сидел во главе стола, слушал, изредка кивал. Хазебрук тоже молчал, время от времени подавал знак лакеям, и они бесшумно меняли блюда, подливали вино, убирали использованные тарелки. Работали они слаженно, как одно целое. Один уносил, другой появлялся с новым блюдом ровно в тот момент, когда предыдущее следовало заменить.

Я смотрел на эту механику краем глаза и думал, сколько же это стоит – содержать такую вышколенную обслугу, да ещё в чужом городе, в доме, который сняли на время. Ван Лоон явно не бедствует.

Разговор постепенно перетёк на общие темы. Кто что слышал про Испанские Нидерланды, про новые пошлины, про то, что в Гааге опять что-то затевают. Говорили осторожно, полунамёками.

– А вы, местер де Монферра, – обратился ко мне Мейер, – Как вы смотрите на перспективы? Говорят, вы недавно в Льеже, а уже успели и почту наладить, и медью заняться.

– Я смотрю с оптимизмом, – ответил я. – Спрос на оружие растёт. Значит, будет расти и спрос на медь. Оружейники здесь лучшие в Европе, да и наверное во всём мире. Почему бы на этом не заработать?

– Это верно, – кивнул Мейер.

Гроций вдруг подал голос:

– А вы слышали про японскую медь? Говорят, качество отличное, запасы огромные. И у нас практически монополия.

Я посмотрел на него. Он смотрел открыто, с интересом, но его в глазах пряталась та же искорка, что и у Хазебрука днём.

– Да вот прямо вчера, слышал от местера Хазебрука, – сказал я. – Честно говоря, никогда не имел с ней дела. Дорого, наверное, везти?

– Всё зависит от объемов, – заметил Гроций. – Если объёмы хорошие, то можно будет и рискнуть. Но это перспективы.

Ван Лоон кашлянул, привлекая внимание.

– Господа, давайте не будем забивать голову гостю торговыми тонкостями. Месье де Монферра, лучше попробуйте вот это, – он указал на рыбу на моей тарелке. – Местный лосось из Мааса. Говорят, в этих местах это лучшая рыба.

Я попробовал. Рыба действительно таяла во рту.

За окном давно стемнело. Свечи оплыли, и лакеи, словно по команде, заменили их на новые. Где-то через час, когда вино развязало языки, а еда осела приятной тяжестью, начали расходиться. Мы пожимали руки, благодарили хозяина, договаривались встретиться ещё.

Я вышел на улицу. Ночь была прохладная, но в меру. Небо чистое, звёзды крупные, яркие. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук разносился по пустынной улице далеко-далеко.

В конторе горел свет. Жак сидел за столом, перед ним стояла кружка с пивом и лежала раскрытая книга. Увидев меня, он поднял голову.

– Начал гулять по ночам? – спросил он с кривой улыбкой.

– Дела, – ответил я.

Он хмыкнул, но спрашивать не стал.

Я поднялся к себе, разделся, лёг. Долго смотрел в потолок, по которому скользили тени от веток и думал о том, что сегодняшний разговор был словно тот лосось – приятный, хорошо приготовленный и маслянисто-скользкий. Только что был, и уже растаял, а послевкусие осталось.