Текст книги "1636. Гайд по выживанию (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 9

Утро вторника было самым обычным скучным утром. Я пришёл в контору Жака к девяти, как всегда. Восс уже сидел в своём углу – серый, незаметный, с чашкой кофе, которая, кажется, никогда не остывала. Жак читал Вийона, делая вид, что работает. Я сел за свой стол, разложил бумаги, углубился в цифры.

За окном моросил дождь – тот самый, амстердамский, мелкий и противный, от которого хочется залезть под одеяло и не вылезать пока не наступит лето. Но это и было лето. По каналу плыли баржи, кричали чайки, порт шумел где-то вдалеке. Обычный день.

Клиенты приходили не часто. Двое купцов отправили письма в Харлем, одна пожилая дама – в Лейден, какой-то студент – в Утрехт с любовным посланием, я мельком увидел «моя бесценная» и «луна светит для нас». Жак занимался регистрацией, всё записывал, кивал, бросал письмо с прикрепленной квитанцией в стопку. Восс время от времени поднимался со своего места, забирал себе несколько писем и читал их, делая какие-то пометки на листах, которые сразу же прятал в стол.

К полудню дождь усилился. В конторе стало темно, пришлось зажечь свечи. Жак задремал над книгой, я перебирал бумаги, Восс сидел в своём углу и смотрел в стену.

Потом Восс встал. Это было настолько неожиданно, что я вздрогнул. За всё время он ни разу не покидал своего места. Он подошёл к Жаку, тронул его за плечо. Жак подскочил, чуть не упав со стула.

– Мне нужно отлучиться, – сказал Восс своим ровным, безжизненным голосом. – По нужде. Вернусь через четверть часа.

Жак тупо кивнул. Восс посмотрел на меня, потом на дверь и вышел, зацепив одно из писем рукавом. Оно упало на пол, а он, ничего не заметив, вышел.

– Вот раззява, – я подобрал письмо с пола.

– Никогда не видел, чтобы он вставал, – сказал Жак, протирая глаза. – Я думал, он прибит к стулу.

Я уже собирался положить письмо на место. Обычный лист, плотная бумага. Я развернул письмо, и увидел набор слов: «Корабль серебро вторник утро семь восток луна считает…», и так далее. В конце – нечто осмысленное: «У меня нет книги, использовал Седанскую библию и Нидерландские истории, помоги мне Господь».

Я перечитал два раза. Три раза. Внутри у меня всё сжалось. Это была шифровка. Я читал о таких – в книгах про шпионов. Слова-заполнители, код по двум книгам, простая замена. Неважно. Кто-то в Роттердаме отправил шифровку кому-то в Амстердам. Кто? Кому? И главное зачем?

Я лихорадочно оглядел письмо. Положить на место? Сделать вид, что не заметил? Наверное, что-то подобное испытывает лиса, когда лезет в курятник, понимая, что может поплатиться шкурой. Я сунул письмо во внутренний карман камзола, дав себе слово сразу же положить его на место, когда расшифрую.

Дверь открылась. Восс вошёл, сел на своё место, взял следующее письмо. Даже не посмотрел на нас. Я смотрел в свои бумаги, но видел только эти слова: «корабль», «серебро», «вторник», «утро», «семь», «восток», «луна», «считает». Что это? Торговые коды? Шпионское донесение? Кто адресат? Остаток дня я просидел как на иголках. Каждый раз, когда Восс брал очередное письмо, я ждал, что он что-то скажет. Но он молчал. Читал, записывал, откладывал.

К вечеру я ушёл, сославшись на головную боль.

Я вышел под дождь и зашагал прочь от Брейстрат так быстро, будто за мной гнались. Пальцы то и дело нащупывали во внутреннем кармане плотный край письма – оно лежало там, жгло кожу, напоминало о себе при каждом шаге. Седанская библия была у меня всегда с собой. Карманное издание, которое я купил в первую же неделю после того, как мадам Арманьяк настоятельно порекомендовала мне посещать валлонскую церковь. «Гугеноты должны быть благочестивы несмотря на возраст, месье де Монферра». Я исправно ходил по воскресеньям, сидел на скамье, слушал проповеди и делал вид, что понимаю, о чём идет речь. А библия лежала в кармане камзола мёртвым грузом. Сегодня она пригодилась.

«Нидерландские истории» Питера Корнелиса Хофта – это была проблема. Такую книгу просто так не купишь, она стоила больших денег. Но я знал, где она есть. У ван дер Линде, в книжной лавке на углу Вармёстрат. Того самого старика, у которого я когда-то покупал атласы и где впервые встретил Катарину. Я прибавил шагу.

Лавка была уже закрыта, когда я подошёл. Тёмные ставни, запертая дверь. Я постучал – сначала тихо, потом громче. Изнутри донёсся шаркающий шаг, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть мокрого посетителя.

– Местер ван дер Линде, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Это я, Бертран де Монферра. Мне срочно понадобилась одна из ваших книг.

Старик смотрел на меня несколько секунд, потом дверь открылась шире.

– В такой час, местер? – проворчал он, но посторонился, пропуская меня внутрь.

В лавке пахло пылью, старой бумагой и воском. На прилавке догорала свеча. Я огляделся.

– Мне нужны «Нидерландские истории» Хофта. Те, что стоят у вас на витрине.

Ван дер Линде поднял бровь.

– Дорогая книга, местер. Очень дорогая. И уже поздно.

– Мне жизненно необходимо её посмотреть, понимаете? Она мне нужна всего на один вечер, – я вытащил из кармана горсть монет. – Это залог. Берите, сколько скажете.

Старик посмотрел на деньги, потом на меня. Наверное, я выглядел как человек, который не отстанет.

– Вообще-то у меня книжная лавка, а не публичная библиотека, и не публичный дом. Книга на вечер. Как вам такое? Хорошо, подождите, – проворчал он и ушёл в темноту лавки.

Я остался стоять, сжимая в кармане письмо. Сердце колотилось где-то в горле.

Ван дер Линде вернулся с тяжёлым томом в кожаном переплёте. Поставил его на прилавок, подвинул ко мне.

– Час, – сказал он. – Не больше. И не вздумайте вынести.

– Час, – согласился я. – Можно мне свечу и угол?

Он кивнул на небольшой столик в углу, где обычно сидел сам, читая газеты. Я перетащил туда книгу, поставил свечу, сел. Старик ушёл в заднюю комнату, оставив меня одного. Я вытащил письмо, развернул его, положил рядом с собой. Достал из кармана Седанскую библию – маленькую, потрёпанную, с закладкой на псалмах, которые мы обычно пели. Разложил всё на столе.

И уставился на слова. «Корабль серебро вторник утро семь восток луна считает ветер яблоко четверг вечер никогда завтрак молоко река вчера восемьдесят осень трава мечь небо полдень». Я смотрел на этот набор и пытался понять, с какой стороны подойти. Книжный шифр. Что это значит? Каждое слово – указание на страницу, строку и слово в одной из книг. Но как их соотнести? Каждое слово шифровки – это ключ. Его нужно найти в одной из книг, запомнить страницу, строку и порядковый номер слова в этой строке. Потом открыть вторую книгу на странице с тем же номером, отсчитать строку, слово по порядку – так, слово за словом, складывается сообщение.

Вопрос – какая книга первая, какая вторая? Отправитель написал: «использовал Седанскую библию и Нидерландские истории». Порядок упоминания может означать, что для первого слова шифровки он брал библию, для второго – историю, для третьего – снова библию, и так далее. Но как определить, в какой книге искать само ключевое слово? Оно может быть в обеих.

Я решил начать с первого слова – «Корабль». Где оно встречается? В библии корабли упоминаются – Ноев ковчег, лодка апостолов, Павел в Деяниях. Но в истории Хофта, который писал о торговле и мореплавании, слово «корабль» должно встречаться чаще. Я открыл историю, нашёл «корабль» в главе о торговле с Ост-Индией. Теперь нужно открыть библию в нужном месте. Бытие, глава 6, первая строка, второе слово. Получилось «люди».

Второе слово шифровки – «серебро». Его я решил искать в библии. «И был Аврам очень богат скотом, и серебром, и золотом». Открыл Ветхий Завет, нашёл упоминание серебра в книге Бытие, глава 13, стих 2. Теперь открыл историю Хофта на соответствующей позиции. Получилось длинное слово: «раадспенсионарий».

У меня внутри всё сжалось. Великий пенсионарий Голландии – это высшее должностное лицо провинции Голландия, практически глава правительства. Если это слово появилось в расшифровке, значит, дело серьёзное. Или я перепутал порядок книг.

Третье слово – «вторник». В библии дней недели нет, кроме субботы. Значит, ищем в истории. Нашёл в Историях упоминание вторника, а в библии слово «ведут». Четвёртое слово – «утро». В библии такого полно. Бытие, глава 1, стих 5. Я работал как заведённый. Листал, считал строки, записывал. Свеча оплывала, глаза болели, но я не мог остановиться. Слова шифровки кончились, когда я добрался до «полдень». Передо мной лежал список из двадцати трёх слов, выписанных в том порядке, в каком чередовались книги для ключей.

Я прочитал то, что у меня получилось. «Люди раадспенсионарий ведут тайные переговоры испанцами Гааге сепаратный мир за спиной статхаудер возврат территорий торговые уступки измена предупредите кого можно я загнан угол».

Я перечитал это три раза. Мои руки дрожали. Сепаратный мир. Тайные переговоры с испанцами за спиной принца Оранского. Это самая настоящая государственная измена. Гарантированная виселица для всех, кто в этом замешан. И смерть для каждого, кто об этом узнает.

Я смотрел на расшифрованный текст и понимал, что теперь я владелец бомбы, которая взорвется прямо у меня в руках. Что бы не произошло, если это письмо попадёт не в те руки, если я попытаюсь использовать это знание, если я промолчу, в любом случае меня убьют. Я сидел в темноте, сжимая листок, и думал только об одном – зачем, чёрт возьми, я вляпался в это?

Свеча догорала. Из задней комнаты донёсся голос ван дер Линде:

– Местер де Монферра? Час прошёл.

Я вздрогнул, быстро сложил листки, сунул их в карман вместе с письмом. Закрыл историю Хофта, отнёс на прилавок.

– Спасибо, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Извините, что задержал.

Старик посмотрел на меня подозрительно, но взял монеты и кивнул на дверь.

Я вышел под дождь. Он хлестал по лицу, затекал за воротник, но я ничего не чувствовал. В голове крутилось – измена, виселица, смерть.

Дома я запер дверь, сел за стол. Вытащил из кармана письмо, расшифровку, разложил их перед собой. Я читал снова и снова, будто надеялся, что слова изменятся, превратятся во что-то безобидное. Но они не менялись. Сепаратный мир. Тайные переговоры с испанцами. За спиной принца Оранского.

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза. В голове пульсировало – что делать?

Первый вариант – отдать письмо Хагенхорну. Он профос, он ищет шпионов. Если я принесу ему это, он, может быть, пощадит меня. Но что значит «пощадит»? Я француз, у меня на руках шифровка, я работаю с почтой, через которую идёт шпионская переписка. Хагенхорн не поверит, что я случайно наткнулся. Поверил бы я на его месте? Да ни хрена. Он решит, что я часть шпионской сети. Потом будет допрос. А допрос у Хагенхорна, если я правильно понимаю ситуацию – это гарантированная смерть, только медленная и мучительная.

Второй вариант – уничтожить письмо. Сжечь, забыть. Но отправитель, кто бы он ни был, знает, что письмо ушло. Если оно не дойдёт до адресата, они поймут, что письмо перехвачено. В любом случае – смерть.

Третий вариант – попытаться передать письмо адресату. Но тогда я становлюсь курьером шпионской почты. Если об этом узнают – опять смерть.

Четвёртый вариант – отдать письмо мадам Арманьяк. Она связана с гугенотами, у неё связи. Может, она знает, как выйти на людей принца или на кого-то, кто сможет использовать эту информацию без вреда для меня. Но если письмо уйдёт через неё, я всё равно останусь причастным, и если что-то пойдёт не так – меня убьют первым. А оно всегда идет не так.

Я застонал и уронил голову на руки. Выхода не было. Можно было конечно убежать, бросить всё. Бросить Катарину и исчезнуть где-нибудь в Европе. Ну да, человек без документов во время глобальной войны. Хороший кандидат в пушечное мясо, или на виселицу.

За окном стемнело. Дождь перестал, но ветер гнал по небу рваные тучи. Где-то кричали чайки. Я сидел так, не двигаясь, пока не затекла шея. Потом встал, подошёл к окну. В доме Катарины горел свет. Тёплый, ровный, манящий.

Я мог бы пойти туда. Прижаться к ней, уткнуться в волосы, пахнущие лавандой, забыть обо всём хотя бы на час. Но нельзя. Нельзя приносить это в её дом. Если за мной следят, если кто-то знает, что письмо у меня, её убьют первой. Чтобы надавить на меня.

Я отошёл от окна, лёг на кровать, не раздеваясь. Мысли неслись, перебивая друг друга. Хагенхорн, Дюваль, ван дер Берг, мадам Арманьяк, Жан из Роттердама. Теперь ещё этот несчастный шпион-неудачник, который влез в мою жизнь. За стеной часы пробили полночь. Потом час. Потом два. Я не спал.

Перед глазами стояли строки: «Люди великого пенсионария ведут тайные переговоры с испанцами в Гааге». Кто эти люди? Члены Генеральных штатов? Советники? Или сам великий пенсионарий? Если это так, то ставки бесконечно высоки. Я вспомнил лицо Хагенхорна. Пустые глаза, шрам через бровь. Если он узнает, что у меня есть это письмо, он не будет церемониться.

Я зажёг свечу, снова развернул расшифровку. Может, там есть подсказка? Имя, дата, место? Ничего. Только общие слова. «Предупредите кого можно». Кого? Мне-то кого предупреждать? Я один, как перст. Я скомкал листки, потом разгладил. Нет, уничтожать нельзя. Это единственная моя страховка. Если кто-то придёт, я смогу показать, что я не враг, а случайный свидетель. Или что я сам хотел передать властям. Жалкое оправдание, но лучше чем никакого.

Но кому это передать? Кому в этой стране можно верить? Я перебрал всех. Мадам Арманьяк – она гугенотка, у неё свои интересы. Может, она знает, что делать. Хотя, я бы на её месте, перерезал бы мне глотку прямо в лавке. Принц Оранский – ему можно было бы передать напрямую, но как? Меня к нему не пустят, а если пустят – то уж точно не выпустят.

Я вздохнул и задул свечу. В темноте мысли стали чуть тише. За окном забрезжил рассвет. Я не заметил, как уснул.

Разбудил меня стук в дверь. Я вскочил, сердце колотилось где-то в горле. Посмотрел на окно – солнце было уже высоко. Стук повторился. Я подошёл к двери, открыл. На пороге стояла Катарина. В домашнем платье, волосы убраны под чепец, в руках корзинка, накрытая полотенцем. Она посмотрела на меня – на мою мятую одежду, на опухшее лицо, на круги под глазами – и ничего не сказала. Просто шагнула внутрь, поставила корзинку на стол, сняла полотенце. Там были свежие булочки, масло, кувшин с молоком.

– Ты не спал, – сказала она. Это был не вопрос.

– Было много дел, – прохрипел я.

Она подошла ко мне, положила ладонь на щёку. Рука была тёплой, мягкой.

– Врёшь, – сказала она тихо. – Что случилось?

Я смотрел в её серые глаза и понимал, что не могу сказать. Если я скажу, она станет соучастницей. И тогда её убьют вместе со мной.

– Ничего, – сказал я. – Просто устал. Много работы.

Она смотрела долго, потом убрала руку.

– Ешь, – сказала она. – Я пойду.

– Катарина…

– Не надо, – она покачала головой. – Я не лезу в твои дела. Но если захочешь рассказать – я рядом.

Она вышла, тихо прикрыв дверь. Я сел за стол, взял булочку. Она была ещё тёплой. Я жевал, смотрел в стену, и думал о том, что она единственное светлое пятно в этой жизни. И что я не имею права втягивать её в эту трясину. После еды стало чуть легче. Я умылся, переоделся, спрятал письмо в надёжное место – под половицу, где у меня был тайник. Взял немного денег и вышел.

Три дня прошли как в тумане.

Я приходил в контору, садился за стол, смотрел в бумаги, но цифры расплывались. Восс сидел в своём углу, перебирал письма, пил кофе, смотрел в стену. Жак поглядывал на меня с тревогой, но молчал.

На второй день Ламберт, когда я зашёл на Принсенграхт, спросил:

– Вы здоровы, местер де Монферра? Вид у вас неважный.

Я отмахнулся – бессонница, дела. Но Ламберт не был дураком. Он кивнул, но в глазах осталась тень сомнения.

Восс тоже смотрел на меня по-новому. Раньше его взгляд был пустым, как у мебели. Теперь, когда я ловил его на себе, мне казалось, что в этой пустоте что-то шевелится.

А на третий день я заметил слежку. Сначала – мельком, краем глаза. На набережной, когда я шёл от Катарины, какой-то человек в сером плаще остановился у перил и смотрел на воду. Ничего особенного. Но через сто шагов я увидел другого, с книжкой, на скамейке. А через двести – третьего, который чинил лодку, но поглядывал в мою сторону.

Я свернул в переулок, прибавил шагу, потом резко остановился у угла и выглянул. Серый плащ появился из-за поворота, увидел меня, замер на секунду и отвернулся, делая вид, что разглядывает вывеску. Надо же, целая бригада, не меньше трёх человек. Уж не знаю, насколько профессионально они действовали для 17 века, но мое сердце ухнуло вниз.

Кто это? Дюваль со своими англичанами? Люди великого пенсионария, которые уже знают об утечке? Загадочный отправитель письма? Или Хагенхорн просто поставил наблюдение за всеми, кто связан с почтой?

Я дошёл до конторы на ватных ногах. Сел за стол, уставился в бумаги. Жак что-то говорил – я не слышал. Весь день я сидел как на иголках. Каждый звук на улице заставлял вздрагивать. Каждый раз, когда открывалась дверь, я ждал, что войдут солдаты.

К вечеру я понял – молчать дальше нельзя. Если это Дюваль – он может убить меня в любой момент, просто чтобы замести следы. Если люди регентов – они будут пытать, чтобы узнать, что и кому я рассказал. Если Хагенхорн – он арестует меня и начнёт допрос, и тогда я сломаюсь и выдам всё, а потом умру под пытками.

Выход был только один – самому пойти к Хагенхорну. Отдать письмо. Рассказать всё, как есть. Может быть, он поверит, что я случайный свидетель. Может быть, он поверит, что я могу быть полезен. Может быть, оставит в живых. Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Я посмотрел на Восса. Он сидел в углу, перелистывал очередное письмо. На лице – как всегда, ни единой эмоции. Я встал, подошёл к нему. Жак поднял голову, удивлённо.

– Местер Восс, – сказал я. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. – Мне нужно поговорить с вашим начальником. С капитаном Хагенхорном.

Восс медленно поднял глаза. В них ничего не изменилось – та же пустота. Но он смотрел на меня долго, очень долго.

– Зачем? – спросил он.

– У меня есть для него важная информация.

Восс кивнул, будто именно этого и ждал.

– Ждите здесь, – сказал он и вышел.

Я вернулся на своё место. Жак смотрел на меня круглыми глазами.

– Ты что задумал? – прошептал он.

– Не лезь, – ответил я. – И молись, чтобы я выжил.

Восс вышел, и мы остались сидеть в тишине. Жак смотрел на меня круглыми глазами, я смотрел в стену. Минуты тянулись бесконечно.

Вернулся Восс через четверть часа. Вошёл, сел на своё место, взял письмо. Даже не взглянул на меня. Я уже хотел спросить, когда он поднял голову.

– Завтра в восемь утра, – сказал он своим ровным, безжизненным голосом. – Принсенхоф. Здание Адмиралтейства на Аудезейдс Форбургвал. Капитан Хагенхорн будет вас ждать. Не опаздывайте.

Он снова уткнулся в письмо. Я кивнул, хотя он не смотрел.

Всю ночь я не спал. Лежал на кровати, смотрел в потолок, слушал, как за стеной тикают часы. Мысли неслись вскачь, перебивая друг друга. Принсенхоф. Здание Адмиралтейства. Место, где заседают люди, управляющие одним из флотов. Там же, кажется, и квартиры высших офицеров. И тюремные камеры в подвалах, говорят. Подвалы, из которых не выходят. Я представил, как захожу туда – и больше не выхожу. Хагенхорн слушает, кивает, а потом – щелчок пальцев, и солдаты хватают меня. Допрос. Пытки. Виселица в уютном внутреннем дворике. Мило, по-домашнему.

Но если не пойти – будет ещё хуже. Слежка уже есть. Дюваль, или люди пенсионария, или чёрт знает кто ещё – они тоже не дремлют. Если они возьмут меня раньше, чем я доберусь до Хагенхорна, – я даже не успею сказать, что я белый и пушистый.

Я перевернулся на другой бок. За окном светало.

Принсенхоф я нашёл без труда.

Аудезейдс Форбургвал – старый канал в центре Амстердама, мрачноватый даже в утреннем свете. Здание Адмиралтейства возвышалось над водой массивной тёмной громадой. Серый камень, высокие окна с мелкими переплётами, тяжёлая дубовая дверь с бронзовыми петлями. Над входом герб – два скрещённых якоря, лев с семью стрелами, корона сверху. Символы власти, силы и смерти.

Я остановился на другой стороне канала, смотрел на это здание, и внутри у меня всё сжималось. Сколько людей вошли туда и не вышли? Сколько шпионов, предателей, просто неугодных сгинули в этих подвалах?

Рядом со мной остановился какой-то мужик с тележкой, закурил трубку. Я покосился на него – не слежка ли? Но он смотрел на воду, пускал дым, думал о своём. Моя паранойя зашкаливала. Каждый прохожий казался мне агентом. Каждый взгляд – прицелом.

Я перевёл дух и пошёл через мост. Подошёл к двери. Толкнул – заперто. Рядом была небольшая калитка с медным звонком. Я дёрнул шнур. Тишина. Потом раздались шаги. Калитка приоткрылась, в щели показалось лицо – старик в серой ливрее, с ключами на поясе. Глаза у него были выцветшие, но цепкие. Он оглядел меня с ног до головы.

– К кому?

– Капитан Хагенхорн назначил.

Старик кивнул, будто только этого и ждал. Калитка открылась шире.

– Проходите. Ждите во дворе.

Я шагнул внутрь. Калитка захлопнулась за спиной с тяжёлым, окончательным стуком. Я вздрогнул. Звук запертой двери – всегда звук запертой двери, но здесь он прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба.

Двор оказался больше, чем я думал. Четырёхугольник, замкнутый старыми стенами. С одной стороны – главный корпус, солидный, с высокими окнами и пилястрами. С другой – приземистые флигели, похожие на склады или казармы. В центре двора – высокая лестница, ведущая к парадному входу. Слева – колодец с чугунной решёткой. Справа – штабеля пушечных ядер, аккуратно сложенные пирамидами. Адмиралтейство. Война. Смерть.

Вокруг не было ни души. Только воробьи копошились в пыли, да где-то в глубине здания слышались приглушённые голоса. Тишина здесь была особенная – не мирная, а выжидающая. Как перед выстрелом.

Я стоял посреди этого двора, и меня накрыло. Холодный камень, серое небо, запах сырости и старого дерева. Место, где принимаются решения. Где вершатся судьбы. Где людей ломают, как щепки. Стены здесь видели всё – мольбы, крики, ложь и правду, которую выдирали с мясом.

Я почувствовал себя маленьким, уязвимым, чужим. Француз-аферист, впутавшийся в государственную измену, стоит во дворе Адмиралтейства и ждёт своего палача. Ирония судьбы. Смешно, если бы не было так смертельно.

Шаги за спиной заставили вздрогнуть. Я обернулся. Из бокового входа вышел человек. Не Хагенхорн – молодой офицер в мундире, с портупеей через плечо. Он посмотрел на меня, кивнул куда-то в сторону лестницы.

– Капитан ждёт. Третий этаж, комната семнадцать. Подниметесь, там встретят.

Я кивнул. Ноги стали ватными. Лестница была широкой, каменной, стёртой миллионами шагов. Я поднимался медленно, считая ступени. Пятнадцать. Тридцать. Сорок пять. На каждой площадке – окна с толстыми решётками. Сквозь них виднелся двор, такой маленький теперь, почти игрушечный.

Второй этаж. Третий. Коридор. Длинный, с дубовыми дверями по бокам. За одной из них слышались голоса – спорили о чём-то на повышенных тонах. За другой – тишина, но такая, что казалось, за ней кто-то стоит и слушает. Я дошёл до двери с цифрой 17. Медная табличка, потускневшая от времени. Ручка – железная, холодная даже на вид.

Я постучал.

– Войдите, – раздалось изнутри.

Я толкнул дверь.