Текст книги "1636. Гайд по выживанию (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Глава 20

Август стоял сухой и пыльный. Жара никуда не ушла. Бесцветное небо, ветер, гоняющий по мостовой какие-то обрывки.

Я сидел в конторе и смотрел, как Жак перебирает накладные. Он делал это каждое утро, и каждое утро я смотрел на него и думал – зачем? Зачем он это делает? Зачем я это делаю? Вопросы висели в воздухе, словно мухи – назойливые и бессмысленные.

Проверка, которой я боялся, закончилась и превратилась в нечто другое. В скуку. Эта скука была хуже страха. Страх хотя бы щипал нервы, заставлял кровь бежать быстрее. Скука разъедала изнутри, как ржавчина разъедает железо, до которого никому нет дела. Я засыпал с мыслью, что завтра ничего не случится, и просыпался с той же мыслью.

В конторе всё шло своим чередом. Жак был болтлив, я молча кивал. Голуби летали туда и обратно, письма доставлялись вовремя. Механизм работал без моего участия. Я понял это в один из дней, когда задержался вечером в таверне дольше обычного. Пришёл домой, лёг, закрыл глаза и вдруг осознал – если я не приду в контору завтра, ничего не изменится. Жак разберёт почту, голуби улетят по расписанию. Я был лишним. Пустым местом.

Я пролежал до утра, глядя в потолок, и к рассвету понял, что так дальше нельзя. Пустота внутри стала слишком большой, и если её не заполнить, она начнёт заполняться сама – чем-то тяжёлым, липким, в чём можно утонуть, как в болоте.

Утром я умылся холодной водой, побрился, надел чистую рубашку. В отражении в тазу с водой на меня смотрел чужой человек – гладкий, аккуратный, никакой. Я подмигнул ему и пошёл вниз. В конторе я предупредил Жака, что сегодня отлучусь, собрал походную сумку, арендовал на постоялом дворе лошадь за десять су, и отправился за город.

Льеж остался за спиной. Дорога сразу пошла вверх. Позади, в низине, ещё виднелся Маас, а впереди уже открывалось плато. Воздух здесь был другим – чистым, с горьковатым запахом полыни и влажной земли. Первые деревни попадались часто. Сен-Николя, Грас-Олонь – серые дома из местного камня, тесные дворики, собаки, бросающиеся под копыта. Крестьяне останавливались, провожали меня взглядами. Я не оборачивался, и пришпорил коня, когда дорога стала шире.

К Эрву я добрался, когда солнце поднялось уже высоко. Городок лежал на вершине холма, и его церковь с высокой башней, увенчанной кривым шпилем, была видна издалека. Я не стал задерживаться. Остановился только у колодца, чтобы напоить коня, и спросил у старухи, правильной ли дорогой иду в Болланд. Она кивнула, показала морщинистой рукой на северо-восток, где за полями темнела полоса леса.

Дальше начался спуск. Лошадь ступала осторожнее, норовила придержать шаг, дорога сужалась, петляя между живыми изгородями, и ныряла в тенистые рощи. Плато осталось наверху. Теперь меня окружал лес – не тот, глухой и дремучий, что дальше, к Арденнам, а перемежающийся полянами, на которых паслись коровы. Деревья смыкались над головой, и солнечные блики падали на дорогу.

Я знал, что где-то здесь должен быть крест. Мне говорили о нём в Льеже. Такие ставят в память об убитом, мол, неспокойное место. И действительно, когда дорога сделала резкий поворот вправо и пошла вниз по склону оврага, я его увидел. Старый камень с выбитыми буквами, под ним – несколько засохших цветов. Кто был этот Жан Фламен, за что его убили здесь, в лесной чаще, в февральскую стужу? Я не знал.

Дальше дорога втянулась в ущелье. Справа и слева поднимались крутые, поросшие лесом склоны, а на дне, рядом с путём, зашумел ручей. Это была Бервинна, или, может, её приток. Вода быстро бежала по каменистому руслу, и воздух стал прохладным, почти сырым. Ветви нависали так низко, что приходилось пригибаться, и на мгновение мне почудилось, что я въезжаю в зеленый туннель.

Потом деревья расступились и Болланд открылся внезапно, как картинка в детской книжке. Я выехал на мост, перекинутый через ручей, и увидел всё сразу – мельницу с большим колесом, серые стены замка с круглыми башнями, ров, в котором стояла тёмная вода, а за ним – монастырские строения из кирпича и известняка, аккуратные, с черепичными крышами. Церковь стояла чуть поодаль, белая, невысокая, с приземистой колокольней. Дорога заняла пару часов.

Я спешился у въезда в деревню, прошёл мимо замковых ворот, где старик чинил упряжь, и спросил, где найти управляющего. Тот молча указал на дом под самой стеной – низкое здание с дверью, выкрашенной в зелёное.

Управляющий, плотный мужчина с седеющей бородой, говорил по-французски с сильным валлонским акцентом, но меня понял. Я назвался торговцем из Льежа, сказал, что ищу покоя на месяц, что в городе шум, духота и беспокойно. Он усмехнулся, окинул взглядом мою лошадь, седло, сапоги, но спорить не стал. Свободный дом был – некая вдова Фаберт умерла зимой, наследники жили в Льеже, и не спешили продавать. Пять гульденов за месяц, вода из колодца во дворе. Если придут люди сеньора за постойной повинностью – надо сослаться на управляющего, он подтвердит, что дом сдан и налог уплачен.

Я отсчитал монеты, он дал ключ – тяжёлый, железный, с длинной бородкой. Дом стоял на краю деревни, у самой дороги, что спускалась к ручью. Две комнаты, каменный очаг, стол, лавка, в углу – старый тюфяк, набитый соломой. На окне – ставни, которые можно запереть изнутри.

Я завёл коня в сарай за домом, засыпал овса, натаскал воды из колодца. Потом сел на пороге, достал из сумки хлеб с сыром, фляжку с пивом. Я подумал, что в доме вдовы Фаберт никто не спросит меня, в какую церковь я хожу, и не будет зазывать к вечерней молитве. И что это, пожалуй, лучшее пристанище, какое можно было найти. К вечеру я вернулся обратно.

Жара не спадала, а только набирала силу, и к полудню Льеж превращался в раскалённую сковородку. Я сидел в конторе с расстёгнутым воротом, смотрел, как Жак вытирает пот со лба тыльной стороной ладони, и думал о Болланде. О прохладе, что стояла в ущелье, о ручье, который шумел под мостом, о толстых стенах дома вдовы Фаберт, где даже в самый жаркий час держалась сырая, спасительная тень.

Я завёл новую привычку – после обеда, когда город замирал и даже мухи, казалось, засыпали на лету, я бросал контору, оставлял Жака разбирать накладные и ехал. Не каждый день, через два на третий, но регулярно, как по расписанию. Жак провожал меня взглядом, но ни разу не спросил, куда я направляюсь. Он только кивал, когда я говорил «буду поздно», и возвращался к бумагам. Мне было всё равно, что он думает. Пусть думает что хочет. Пусть доносит кому надо. Я ехал не ради тайны, я ехал ради тишины.

Дорога уже не казалась длинной. Лошадь знала её почти так же хорошо, как я. Мы выезжали за город, поднимались на плато, где воздух становился чище, а потом ныряли в лес, и жара отступала, превращаясь в приятное тепло. Я научился не думать в эти часы. Не прокручивать в голове разговоры с ван Лооном, не гадать, когда наступит тот самый «потом», о котором он говорил. Я просто ехал, смотрел на дорогу, на деревья, на небо, которое здесь, над лесом, казалось выше, чем в Льеже.

В доме вдовы Фаберт меня никто не ждал. Я сам этого хотел. Я открывал дверь своим ключом, заводил коня в сарай, наливал воды в корыто. Потом сидел на пороге, смотрел, как солнце уходит за замковую стену, как тени удлиняются, заполняют двор, подбираются к крыльцу. Иногда я брал с собой книгу, но не читал. Просто держал её в руках, чтобы было чем занять пальцы. Я уезжал, когда солнце начинало клониться к кромке леса и жара спадала окончательно, и возвращался в Льеж уже в сумерках.

Однажды я вернулся позже обычного и застал Жака на рабочем месте. Он сидел за своим столом, подперев голову рукой, и дремал. На голове у него была та самая зелёная шляпа. Он нахлобучил её на глаза, и она съехала набок. Он храпел. Громко, с присвистом, так, что ключи на поясе позвякивали в такт дыханию. Я постоял в дверях, глядя на него. Он казался смешным и жалким одновременно. Я не стал его будить, прошёл к себе, взял со стола неразобранные письма и ушёл наверх.

Ужины у ван Лоона стали происходить чаще. Не то чтобы нас собирали специально, просто в жару никто не хотел сидеть дома, и старая привычка собираться по вечерам превратилась в ритуал. Я приходил, когда солнце уже садилось, но воздух всё ещё был тяжёлым, и окна в гостиной стояли распахнутыми настежь, хотя толку от этого было мало.

Разговоры текли вяло, как смола. Никто не говорил о делах – по крайней мере, о тех самых делах. Мейер жаловался на таможни и заставы, Кокк пересказывал городские сплетни, Хазебрук молчал. Все чего-то ждали, пили вино, говорили о пустяках.

В один из таких вечеров Гроций был пьянее обычного. Его глаза маслянисто блестели, как у человека, который давно перестал себя контролировать. Он держал графин обеими руками, пытаясь налить себе, и тёмное вино пролилось мимо бокала, заливая скатерть.

– К чёрту, – сказал он, глядя на пятно. Он махнул рукой, и графин качнулся, едва не опрокинувшись. – К чёрту эту скатерть. Скоро вся Голландия будет наша.

Мейер перестал жевать, Кокк замер с бокалом у губ, даже Хазебрук повернулся от окна и посмотрел на Гроция. Гроций усмехнулся и потянулся за графином снова. Я смотрел на его руки. Они дрожали. Я не мог понять, отчего они трясутся. От вина или от страха.

Я вышел на улицу, когда стемнело окончательно. Ночная прохлада ещё не пришла, воздух стоял тёплый, липкий, но хотя бы не такой душный, как в гостиной. Я шёл по улице, глядя на звёзды, которые едва проглядывали сквозь лёгкую дымку. За этим я сюда ехал? За пьяными стариками, которые не в состоянии налить себе вина, не пролив на скатерть?

Я шёл по пустой улице, и мне казалось, что я слышу за спиной чьи-то шаги. Я не обернулся. Я уже давно не оборачивался. Если за мной следят, пусть следят. Мне всё равно. Я здесь чужой. Я везде чужой. Даже в доме вдовы Фаберт, где плачу за месяц вперёд и никого не знаю.

А потом всё понеслось, как в бешеном рапиде. Вечер был такой же, как и все вечера в этом проклятом месяце. Я шёл на ужин к ван Лоону, как ходил уже десятки раз, и ничто не предвещало того, что я увижу, свернув с набережной на Ор-Шато.

Я уже знал эту улицу наизусть. Знал каждый камень мостовой, каждую трещину в стенах, каждый дом и каждую дверь. Здесь всегда было тихо и спокойно. Я привык к этой тишине.

Я свернул за угол и остановился как вкопанный. Вся улица была забита людьми в испанской военной форме. Мушкетёры в добротных колетах, с дымящимися фитилями наготове, с рогатинами и шпагами у пояса. Алебардщики с древками выше человеческого роста. Свет факелов, в котором тускло блестела сталь. Патрульные прохаживались вдоль стен, заглядывали в каждый переулок, в каждую щель между домами. В начале улицы был выставлен пост, человек десять, и ещё столько же были рассыпаны по всей длине улицы. На крыше особняка напротив дома ван Лоона я заметил силуэт – часовой смотрел на набережную, на переулки, на каждого, кто приближался.

У дома ван Лоона стояло несколько карет. Тяжёлые, оббитые тёмной кожей, с занавешенными окнами, с гербами, которые я не мог разглядеть. Вокруг карет творилась суета. Солдаты что-то перетаскивали, офицер сверялся с какими-то бумагами, слуги в ливреях сновали туда-сюда с сундуками, ящиками, с чем-то ещё, что нельзя было разглядеть в полумраке.

Я никогда не видел ван Лоона таким. Он носился по двору как угорелый. Выскакивал из дома, что-то кричал солдатам, исчезал, снова появлялся, на ходу застёгивая камзол, заглядывал в какие-то списки, которые ему подсовывал секретарь, отмахивался, бежал обратно. Сейчас он выглядел как приказчик из мелкой лавчонки, которого внезапно застал хозяин.

Я стоял, не зная, что делать. Идти дальше? Возвращаться? Внутри всё сжалось, и я вдруг остро, до тошноты, понял, что сейчас здесь решается что-то, ради чего меня проверяли, за чем наблюдали, для чего держали рядом.

– Бертран.

Голос Гроция выдернул меня из ступора. Я не заметил, как он подошёл. Он стоял рядом, трезвый, сосредоточенный, и в его глазах не было ни обычной рассеянности, ни пьяного блеска.

– Идём, – сказал он коротко.

Я пошёл за ним к посту. Нас остановил сержант. Лицо в оспинах, мундир застёгнут на все пуговицы. Он узнал Гроция, кивнул, перевёл взгляд на меня. Гроций сказал: «Свой». Сержант подозвал офицера, тот подошёл, держа в руке список с сургучной печатью на уголке. Офицер посмотрел на меня.

– Ваше имя?

Я назвал. Он провёл пальцем по списку, кивнул. Поднял глаза, запоминая моё лицо.

– Прошу прощения, сударь, – сказал он, обращаясь ко мне. – Приказ обыскивать всех, кто входит. Ничего личного.

Я развёл руки в стороны. Он обыскал меня быстро, но без суеты, провёл ладонями по бортам камзола, по поясу, по голенищам сапог. Кинжал, который висел у меня на поясе он выдернул из ножен, посмотрел на лезвие.

– Красивая работа, – сказал он. – Получите при выходе.

Он сунул кинжал за пояс, отступил на шаг, кивнул. Мы прошли к дому. Внутри вместо слуг у лестницы неподвижно замерли двое солдат с алебардами.

Гроций прошёл в комнату на первом этаже, где я никогда прежде не был. Там было накурено. За небольшим столом сидела вся честная компания – Мейер, Кокк, Хазебрук.

– Садитесь, – сказал мне Гроций.

Я сел на свободный стул.

– Приветствую, – сказал Мейер. Голос у него был глухой, усталый. – Вы всё видели. Вопросов не задавайте. Слушайте. Люди, которые приехали, будут здесь жить не день, не два. Может, месяц. Может, больше. Никто не знает. Пока они здесь, улица будет закрыта. Испанцы взяли на себя охрану снаружи. Наша задача – чтобы у тех, кто внутри, было всё, что нужно для переговоров. Чтобы им никто не мешал. И чтобы никто снаружи не узнал, что здесь происходит.

Он помолчал, давая мне время осознать.

– Если кто-то спросит, что тут происходит, – продолжил он. – У нас крупная торговая сделка. Подробностей никто не знает. Запомните это.

Я кивнул.

– Теперь о вас, – продолжил Мейер. – Ваша почта. Люди, которые приехали, будут отправлять сообщения. Много сообщений. В Амстердам, в Гаагу. Отправляйте их также, как раньше – лично. Теперь насчет этого вашего Жака.

Мейер усмехнулся.

– Жак работает на Дюваля, мы это знаем. Весь Льеж знает что Жак работает на англичан. Эти идиоты ничего не умеют делать как следует, даже шпионить. Пусть работает дальше. Пусть смотрит. Пусть слушает. Пусть докладывает всё, что касается этой крупной сделки.

– Это не всё, – добавил Гроций. – Люди, которые приехали, будут здесь долго. Им нужно есть, пить, менять бельё, топить камины, когда похолодает. Всё это должно приходить без задержек, но так, чтобы никто не видел деталей. У меня есть свои поставщики. Люди, с которыми я работаю годами. Они привозят продукты, вино, свечи, уголь. Они не задают вопросов. Но если кто-то начнёт интересоваться почему ван Лоону вдруг понадобилось в три раза больше провизии, чем обычно, у вас должен быть ответ.

Он посмотрел на меня.

– Если кто-то начнёт спрашивать, то вы говорите, что мы готовимся к зиме, делаем запас. Что у нас намечается крупный контракт и мы ждём гостей.

Гроций замолчал. В комнате было слышно, как наверху передвигают мебель. Кто-то крикнул на испанском, ему ответили. Мейер потер переносицу.

– Это всё? – спросил я.

– Почти всё, – ответил Гроций. – Возвращайтесь к себе. Ужины отменяются. Вот вам список адресов. Сообщения от них будете получать лично и доставлять сюда.

Он вытащил из внутреннего кармана камзола сложенный лист, развернул. На серой бумаге было несколько строк, написанных быстрым, косым почерком.

Меня проводили до дверей, офицер вернул кинжал. На улице стояли солдаты, я прошёл между ними. Вышел на набережную и остановился. Окончательно стемнело. Вода в Маасе была чёрной, маслянистой, в ней отражались редкие огни. Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Это почему-то меня удивило.

Я поднялся к себе, не зажигая свечи. Лёг на кровать, глядя в потолок, и попытался представить, что будет завтра. Ничего не представлялось. Только смутное, тяжёлое чувство, будто я стою на пороге и не знаю, что за ним.

Прошло несколько дней. Первоначальный накал страстей спал и всё, казалось, вернулось обратно в накатанную колею. Утро началось как обычно. Я сидел за своим столом, просматривал старые счета, Жак возился с накладными. В конторе было тихо, только мухи гудели под потолком.

Дверь открылась без стука. Я поднял голову. На пороге стояла мадам Арманьяк. Я не слышал её шагов. Не ждал. Просто в какой-то момент она уже была здесь – в тёмно-сером платье, с белым воротничком, накрахмаленным до скрипа. За её спиной, в полумраке лестницы, угадывалась чья-то крупная фигура.

Жак вскочил. Стул грохнулся на пол, но он этого даже не заметил. Лицо его сделалось белым, как бумага.

– Мадам, – выдохнул он.

Она взглянула на него спокойно, почти равнодушно. Не поздоровалась, не улыбнулась. Прошла в комнату, и Жак попятился, упёрся спиной в свой стол.

– Войдите, полковник, – сказала она, не оборачиваясь.

Мужчина, стоявший за её спиной, перешагнул порог. Крупный, шире меня в плечах, с тяжёлым, спокойным, словно вырубленным из камня лицом. Камзол тёмный, без отделки, сапоги с широкими голенищами, на поясе шпага в простых ножнах. Он вошёл, оглядел комнату – не спеша, со спокойным достоинством человека, которому не нужно никому ничего доказывать. Прошёлся вдоль стены, заложив руки за спину, задержал взгляд на Жаке, на мне, на полках с бумагами. Потом взял стул у стены, поставил его так, чтобы видеть дверь и окно, и сел. Сел тяжело, уверенно, положив левую руку на эфес шпаги.

– Бертран, – мадам Арманьяк, выдержав паузу, повернулась ко мне. – Это полковник Жан де ла Тур д’Овернь. Он командир Французского пехотного полка де Колиньи на службе у принца Оранского. Полковник любезно согласился сопровождать меня. Дороги нынче неспокойные.

Полковник перевёл взгляд на меня. Кивнул. Один короткий, скупой кивок.

– Сударь, – сказал он. Голос у него был низкий, спокойный.

Я кивнул в ответ.

– А теперь, – мадам Арманьяк обернулась к Жаку. Тот стоял, вжавшись в свой стол, и его трясло. – Я приехала разобраться с тем, до чего вы оба довели моё дело.

Мадам Арманьяк скинула перчатки, положила их на край стола. Ещё раз осмотрела комнату, зацепившись взглядом за мое роскошное кожаное кресло.

– Садись, Бертран, – сказала она. – Жак, ты тоже сядь.

Я сел. Жак опустился на свой стул, но сел на самый край, готовый вскочить в любую секунду. Мадам Арманьяк взяла стул, поставила его посередине комнаты, между нами, и села. Она не суетилась, не оглядывалась по сторонам. Она была у себя дома, даже если это было не так.

– Я приехала, потому что вынуждена, – сказала она. Голос у неё сейчас был сухой, деловой. – После Неймегена я не могу полагаться на то, что дела идут как надо. Бертран пропадает неизвестно где. Письма приходят с задержками. Клиенты жалуются.

Она повернулась к Жаку.

– Сколько лет ты на меня работаешь, Жак?

– Пятнадцать лет, мадам, – голос у него сел, он прокашлялся. – Пятнадцать лет в сентябре.

– Пятнадцать лет, – она кивнула. – И ты ни разу не дал повода усомниться в себе. Я это ценю.

Жак моргнул. Он явно не ожидал похвалы.

– Но я не для того приехала, чтобы раздавать комплименты, – продолжала она. – Я приехала понять, почему дело, которое приносило стабильный доход, вдруг начало разваливаться. Бертран, – она повернулась ко мне. – Ты можешь объяснить?

– Я был занят, – ответил я.

– Чем?

Я молчал.

– Чем ты был занят? Нашим общим делом? Или своими делишками с медью? Ты у нас теперь большой человек, да? Торговое представительство, моё почтение. Может мне теперь стоит обращаться к тебе на вы?

– Мадам, я возможно допустил ошибки. Мне следовало больше времени уделять нашим делам. Я не знаю, как так вышло.

– Ты не знаешь, – она усмехнулась. – Это плохо, Бертран. Когда человек не знает, почему его дело идёт под откос, это значит, что он либо глуп, либо ему всё равно. Ты глуп?

– Нет.

– Значит, тебе всё равно, – она произнесла это спокойно, без гнева, просто констатируя факт. – Ты не следишь за счетами, ты не проверяешь Жака, ты не отвечаешь на письма клиентов. Ты вообще чем занимаешься в Льеже?

– Выполняю поручения, – сказал я.

– Чьи?

Я посмотрел на неё. Она смотрела в ответ, и в её глазах не было вопроса. Она знала. Она всё знала.

– Ваши, – сказал я.

– Мои, – повторила она. – Мои поручения – это доставлять почту. Вовремя. Аккуратно. Чтобы контора работала. Я тебя не для того сюда отправила, чтобы ты занимался чем-то ещё. Где ваши учетные книги?

Жак трясущимися руками положил книги на стол.

– Я возьму эти книги себе. Разберусь. Если найду ошибки – будем говорить серьёзно. Пока что это предупреждение. Обоим.

Она поднялась. Жак вскочил следом, чуть не опрокинув стул.

– Жак, ты хороший работник. Я помню, как ты пришел ко мне много лет назад. Помню, как ты не мог отличить вексель от письма. Потом ты многому научился. Я это ценю.

Она помолчала.

– Но если человек ошибся один раз, то может ошибиться и во второй. А я не могу себе позволить держать людей, которые постоянно ошибаются.

– Да, мадам, – сказал Жак. Голос его был чужим.

– Вот и хорошо, – она кивнула. – Бертран, проводишь меня.

Это был не вопрос. Она поднялась, взяла перчатки, надела их, не торопясь, палец за пальцем. Полковник встал, поправил шпагу на поясе, посмотрел на меня. В его глазах не было ничего. Мы вышли. На крыльце она остановилась, обернулась.

– Ты ведь знаешь, что Жак работает на англичан? – спросила она тихо.

– Знаю.

– Все знают. Бедный Жак.

Она усмехнулась и пошла вниз. У крыльца стояли их лошади. Полковник легко вскочил в седло.

– Я слышала, ваша голубятня где-то за городом, – сказала она, принимая мою руку, чтобы сесть в седло. – Хочу её проинспектировать. Там и поговорим.

Когда я вернулся в контору, Жак сидел за своим столом и смотрел в стену. Его зелёная шляпа съехала набок, он не поправлял её. Руки лежали на столе, неподвижные, как у мертвеца.

– Она знает, – сказал он, не глядя на меня.

– О чём ты?

– О письмах. О том, что я их не отправил. Она знает.

Я сел за свой стол.

– Какие письма, о чём ты?

– Она не поверила, – он повернулся ко мне, и я увидел его глаза. В них был страх. Глубокий, животный страх, который невозможно спрятать. – Ты видел её лицо? Она знает. Она всё знает.

– Жак, – сказал я. – Ты сам себя накручиваешь.

– Нет, – он покачал головой. – Нет, Бертран. Она сказала «если ошибся один раз – ошибёшься и во второй». Это не про письма. Это про меня. Про то, что я…

Он не договорил. Я смотрел на него и думал про то, что она с ним сделает.

– Что ты будешь делать? – спросил я.

Он не ответил. Снял шляпу, положил на стол.

– Не знаю, – сказал он. – Может, уеду.

– По-моему, это самое лучшее. Только не тяни. Этот чёртов Льеж на тебя плохо влияет.

Он просидел до вечера, не сказав больше ни слова. Когда стемнело, он встал, взял со стола какие-то бумаги – я не разглядел, какие – и вышел. Дверь за ним закрылась. Шляпа осталась на столе. На следующий день Жака не было. И на следующей неделе. Никогда больше.