Текст книги "1636. Гайд по выживанию (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

– Разумеется. Это всё-таки другое государство. Понадобится ваш опыт и деловая хватка. Наладите там всё, обрастёте связями, тогда и вернётесь, – сказал он. – В итоге вы хорошо заработаете. Ваша Катарина сможет покупать не просто платья, а целые гардеробы. Вы сможете купить поместье где-нибудь за городом, экипаж, лакеев. Только представьте себе. Всё, что захотите. И при этом будете делать доброе дело – помогать своей новой родине побеждать врагов.

Я молчал, потому что он был логичен. Во всём, сволочь, логичен.

– Когда мне начинать? – спросил я.

Де Мескита снова улыбнулся, на этот раз широко, открыто, почти счастливо.

– Отправляйтесь-ка на этой неделе, не затягивайте. Поверьте, дело того стоит.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на тёмный канал.

– И ещё, местер де Монферра, – он обернулся. – Ваша женщина, Катарина. Она не должна ничего знать про наше общение. Ничего. Если она узнает, если вы проговоритесь, если она хоть краем уха услышит то, что не должна, – мне придётся принять меры. Вы ведь понимаете?

Я понимал. И от этого понимания внутри похолодело ещё сильнее.

– Да, разумеется, – ответил я.

– Ну и славно. Давайте выпьем вина, поговорим о чем-нибудь более интересном. Как вам Шекспир? Курите трубку?

– Капитан, – спросил я. – А вы сами верите в то, что делаете?

Де Мескита посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

– Я верю, местер де Монферра, что в этой войне кто-то обязательно победит. Если не мы, то испанцы. А испанцы – это костры, инквизиция и вечное проклятие для таких, как я. И для таких, как вы. Так что выбор у меня невелик. Как, впрочем, и у вас.

На следующий день я сидел дома, перебирал бумаги, а перед глазами стояла карта де Мескиты. Голландия размером с таракана. Льеж на той карте был где-то сбоку, чуть ниже, уже за пределами наших границ. Это было княжество-епископство, формально независимое, но на деле зажатое между испанскими Нидерландами на западе, германскими землями на востоке и Францией на юге. Удобное место для тех, кто хочет торговать со всеми сразу. И опасное – потому что на войне не всегда спрашивают насколько ты нейтрален.

Я знал про Льеж больше, чем большинство голландских купцов. Не потому что я такой умный, а потому что помнил. История семнадцатого века была у меня в голове разложена по полочкам – даты, имена, события. Откуда это взялось – понятия не имею. Но когда де Мескита заговорил про оружейников, я сразу вспомнил, что Льеж это не просто город, это оружейная мастерская всей Европы.

Ещё в четырнадцатом веке там начали ковать железо. К шестнадцатому веку Льеж стал тем, что в двадцать первом назвали бы промышленным кластером. Вокруг города находились огромные залежи угля и железной руды. По рекам ходил дешёвый транспорт. Еще там были мастера, которые передавали секреты от отца к сыну. И разделение труда, о котором Адам Смит напишет через сто с лишним лет, там работало уже вовсю. Одни делали только стволы, другие – замки, третьи – ложи, четвёртые собирали всё это вместе. Там располагались десятки, если не сотни мастерских.

Говорят, в Льеже каждый второй мужчина так или иначе при деле. Кто-то куёт, кто-то сверлит, кто-то полирует, кто-то торгует готовым товаром. И всё это шло на экспорт. Даже голландцы закупали там стволы для своего оружия, хотя у них были свои оружейники в Маастрихте и Амстердаме. Но льежские стволы были дешевле и надёжнее. И главное – их было очень много.

Де Мескита сказал, что у льежских оружейников золота было столько, что они могли бы купить весь Амстердам. Наверное, приврал для красного словца, но доля правды в этом есть. Оружейный бизнес в семнадцатом веке – это примерно как нефть в двадцать первом. Кто контролирует оружие, тот контролирует войну. А война в Европе идёт уже который десяток лет и конца ей не видно.

Тридцатилетняя война была мясорубкой, перемоловшей половину континента. С 1618 католики с протестантами, имперцы со шведами, испанцы со всеми подряд резали друг друга. А на это накладывалась Восьмидесятилетняя война Голландии с Испанией, которая тянется уже лет шестьдесят с перерывами на перемирия. И конца этому не видно, потому что Вестфальский мир будет только в 1648 году. А до него ещё тринадцать лет резни, чумы, голода и всего того, что люди называют «славной эпохой».

В этой мясорубке Льеж умудряется сохранять нейтралитет. Формально. Князь-епископ – сейчас там Фердинанд Баварский, из той же семьи, что и испанские Габсбурги – вроде как на стороне католиков. Но Льежу выгодно торговать со всеми, поэтому они делают вид, что нейтральны, и продают оружие и испанцам, и голландцам, и шведам, и французам. Лишь бы только платили.

И вот теперь я должен туда ехать. Открывать отделение своей почты. Хорошая идея? Плохая? Де Мескита, конечно, говорит, что это чистый бизнес, но я не настолько наивен, чтобы верить человеку, у которого в столе лежит мой смертный приговор. В любом случае, сначала надо добраться до Льежа. А это, как я понимаю, целая проблема.

Я достал карту – не такую роскошную, как у де Мескиты, а свою, купеческую, где были отмечены дороги, реки, пошлины и ярмарки. Смотрел, прикидывал варианты. Их, если разобраться, было всего три. И каждый со своими рисками.

Первый вариант – рекой, по Маасу. На первый взгляд, это самый логичный вариант, потому что вода это скорость и дешевизна. Из Амстердама можно добраться до Дордрехта, оттуда по Маасу через Хертогенбос, Венло, мимо Маастрихта – и прямо в Льеж. Плоскодонные баржи ходят регулярно. Дней за шесть-семь можно добраться.

Но есть нюанс, и нюанс этот называется Маастрихт. В 1632 году принц Фредерик-Генрих, наш славный статхаудер, взял этот город после долгой осады. Теперь Маастрихт – голландский анклав на испанской территории. Это здорово для Голландии, но для тех, кто плывёт по Маасу, это означает, что весь участок реки от Венло до Маастрихта – зона постоянных стычек. Испанцы не оставили попыток отрезать голландцев от города, их патрули шныряют вдоль реки, обстреливают баржи, требуют пошлины, а то и просто грабят под видом «досмотра контрабанды».

И это если повезёт. А если не повезёт, то ты нарвёшься на отряд сумасшедших хорватов, которые служат в имперской армии и славятся тем, что пленных не берут. Или на испанскую терцию, которая стоит в Намюре и контролирует слияние Мааса и Самбры. Там у них крепость, и мимо неё не проскочишь незамеченным. Остановят, спросят документы, а там как повезет.

Второй вариант – по суше, через Испанские Нидерланды. Это Бреда, Антверпен, Лёвен, Сент-Трюйден, и потом уже Льеж. Самый короткий путь, дня четыре, если лошади хорошие. Но это значит ехать через самое сердце вражеской территории.

Антверпен был когда-то богатейшим город Европы, а теперь он превратился в тень самого себя после того, как испанцы перекрыли Шельду. Там полно испанских гарнизонов, иезуитов, инквизиции. Дороги там разбиты войной, по ним постоянно тянутся обозы с припасами, солдаты мародёрствуют, крестьяне сбиваются в банды и грабят всех подряд. Проехать там и остаться целым – задача нетривиальная.

Третий вариант – восточный обход, через германские земли. Арнем, Неймеген, потом Клеве, Юлих, Аахен – и только потом Льеж. Длинный путь, дней восемь-десять, а то и две недели, если дороги плохие. Зато в обход испанских территорий.

Клеве – это герцогство, которое формально принадлежит Бранденбургу, а Бранденбург сейчас союзник шведов, а значит, и наш союзник. Там можно чувствовать себя относительно безопасно. Юлих – тоже нейтральная территория, там правит герцог Вольфганг Вильгельм, который лавирует между всеми, но голландцев не трогает. Аахен – свободный имперский город, там вообще своя атмосфера, католики и протестанты умудряются сосуществовать, потому что без торговли все сдохнут от голода.

Проблема в другом. Тридцатилетняя война не стоит на месте. В 1630-х годах шведы под командованием Густава Адольфа наводили шороху по всей Германии. Густав Адольф погиб в 1632 году под Лютценом, но его армия никуда не делась. Она бродит по Вестфалии, по Рейну, по Баварии, словно зомби из «Ходячих мертвецов» и везде, где проходят войска, остаются выжженная земля, голодные крестьяне и банды дезертиров.

Так что, выбрав восточный путь, можно миновать испанцев, но нарваться на хорватскую кавалерию, которая служит императору, или на шведских фуражиров, которые реквизируют всё, что движется.

Я сидел, смотрел на карту и перебирал варианты. Речной путь – самый быстрый, но самый опасный из-за испанцев. Западный – самый короткий, но идет целиком через вражескую территорию. Восточный – длинный, но более-менее нейтральный, если повезёт не нарваться на мародёров.

Что выбрал бы умный человек? Умный человек вообще бы не поехал. Но у умного человека де Мескита советов не спрашивал.

Я решил так – поеду восточным путём, через Клеве и Аахен. Там должен ходить торговый караван с охраной. С ним и отправлюсь. Деньги в Льеж переведу межбанковским векселем.

И главное – документы. Но это проблема де Мескиты. У меня есть голландский паспорт, точнее – охранная грамота. Но с ним на таможнях и пограничных постах лучше не светиться. Нужны бумаги на другое имя. Желательно нейтральное. Купец из Гамбурга, лютеранин, едет в Льеж закупать партию стволов для перепродажи датчанам. Датчане нейтральны, с ними все торгуют. Звучит правдоподобно.

Я вздохнул и отложил карту. Всё это были только планы. На деле выйдет, скорее всего, совсем не так, как я задумал.

Глава 12

Лавка мадам Арманьяк находилась на канале Сингел. Промозглый ноябрьский ветер гнал по серой воде пожухлые листья, и Амстердам съёжился под низким небом. Редкие прохожие прятали носы в воротники и ускоряли свой шаг.

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь с вывеской в виде веретена и шпульки. Колокольчик над головой звякнул коротко и будто бы недовольно, словно он не терпел лишнего шума. Внутри царил тот самый порядок, который я запомнил с первого визита. Полки с мотками шёлка и шерсти – слева по цветам, справа по сортам. Стеклянные банки с пуговицами и бисером поблёскивали в свете восковых свечей, хотя за окнами ещё был день, серый и унылый.

Мадам Арманьяк стояла за прилавком и перебирала какие-то бумаги. Услышав колокольчик, она подняла голову ровно настолько, чтобы разглядеть посетителя.

– Местер де Монферра, – произнесла она, изобразив лёгкое удивление. – Что привело вас сегодня? Новая гениальная идея, или у нас есть какие-то проблемы?

– Проблем у нас нет и не предвидится, – сказал я, закрывая за собой дверь. – У меня для вас новая гениальная идея.

Она кивнула, и я понял, что она знает про наши дела с почтой и контрактами лучше меня. В этом городе мадам Арманьяк знала всё или почти всё. Но про де Мескиту она не должна была узнать ничего. По крайней мере, от меня. Я подошёл к прилавку. Между нами лежали разложенные веером образцы кружев – фламандское, брабантское, венецианское. Тонкая дорогая работа.

– Проходите, – она кивнула головой в сторону своего кабинета, приглашая меня следовать за ней. Села за свою конторку и дождалась пока я уселся напротив.

– Ну, говорите.

Я выдохнул. Идея капитана де Мескиты сейчас должна была обрести слова. И не просто слова, но превратиться в весомые аргументы.

– Я думаю, нам надо открыть отделение нашей почты в Льеже, – сказал я.

Она молчала. Ждала.

– Наши самые важные клиенты, те, что приносят постоянный доход, работают с льежскими оружейниками. Я навёл справки. Льеж – это оружейная мастерская Европы, город-кузница, в буквальном смысле. Там сотни мастерских. Им нужно олово, медь, селитра. Всё это идёт через Голландию. Они продают мушкеты, пушки, стволы. Значительная часть идет в Голландию и Швецию.

Я говорил медленно, тщательно подбирая слова. Мадам Арманьяк не терпела сбивчивой речи.

– Сейчас они узнают о ценах на сырье и потребности в оружии через неделю а то и две. А ведь всё успевает поменяться за это время. Кто-то успевает схватить удачу, кто-то нет.

Я сделал паузу. Она молчала, и я воспринял это как приглашение продолжать.

– Если мы возьмём хотя бы полсотни оружейников, каждому нужно по два-три письма в неделю. Они заплатят и десять гульденов за письмо, если увидят в этом толк. Сотня писем в неделю это тысяча гульденов. А если наладить ещё и срочные вести о ценах и потребностях в оружии, представьте себе, какое это золотое дно.

Мадам Арманьяк молчала. Секунду. Две. Три. Я слышал, как тикают где-то в глубине лавки старые напольные часы. Слышал, как ветер бросает горсть дождя в оконное стекло.

– Вы всё сказали? – спросила она наконец.

– Всё.

Она помолчала ещё немного. Потом взяла с конторки очки, повертела в пальцах, словно раздумывая, надеть их снова или нет.

– Местер де Монферра, – сказала она ровно. – Вы умный молодой человек. Я это поняла, едва вас увидела. Но умные молодые люди часто путают цифры на бумаге с настоящими деньгами.

Она отложила очки.

– Льеж – это епископство. У него свой владыка, свои законы, свои порядки. Чтобы поставить там голубятню, открыть контору, для всего этого нужно разрешение. Чтобы получить разрешение, нужны люди, которые замолвят за вас слово. У нас есть люди в Провинциях. А в Льеже?

Я ждал этого вопроса. И приготовил ответ.

– Я говорил с Анри Дюпоном, нашим главным голубятником. Он знает многих своих коллег, не только в Голландии. У него есть человек на примете в самом Льеже. Анри готов написать рекомендательное письмо и поручиться за нас. Кроме того, я взял на себя смелость переговорить с нашими клиентами, представителями оружейников. Они в восторге от моей идеи. Вот их рекомендации, – я протянул ей бумаги.

Мадам Арманьяк чуть склонила голову набок, не спеша надела очки и просмотрела рекомендации.

– Что же. Я вижу, вы подготовились.

В её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или мне показалось.

– Допустим, – произнесла она после паузы. – Допустим, что вы правы. Допустим, мы ставим голубятню в Льеже, находим оружейников, готовых платить. Кто будет там всё организовывать и управлять отделением?

– Я, – сказал я.

Она подняла бровь.

– Вы собираетесь бросить Амстердам?

– В Амстердаме у меня всё налажено. Контрактами занимается Ламберт ван Остендейк, не думаю что ему потребуется моя помощь. А я смотрю в будущее и собираюсь расширять дело, – поправил я её. – Наша почта должна быть в каждом городе, где пахнет деньгами.

Она смотрела на меня долго. Очень долго.

– Когда вы намерены ехать? – спросила она.

– На этой неделе.

Она кивнула, вытащила из конторки красиво перевязанный лентой сверток и протянула мне.

– Это кружево, подарок женщине, которой вы захотите сделать приятно. Умные мужчины иногда забывают, что женщинам нужны не только деньги.

Я взял кружево. Оно было почти невесомое, и стоило, наверное, как хороший камзол.

– Значит, вы одобряете мою идею? – спросил я.

– Одобряю. Вы умеете видеть перспективы, Бертран, – ответила мадам Арманьяк.

Она сняла очки, словно давая понять, что разговор окончен.

– Но у меня будет условие, – добавила она словно между прочим. – В ваше отсутствие за нашей почтой я буду присматривать сама. А Жак поедет с вами, ему все равно где читать Вийона. Это не обсуждается.

Когда я закрывал за собой дверь, колокольчик звякнул коротко, но уже будто бы одобрительно. Или мне опять показалось.

В день отъезда я проснулся оттого, что Катарины не было рядом. Рука потянулась на другую половину кровати, просто так, спросонья. Простыня была ещё тёплая, но уже пустая. Я открыл глаза. Катарина стояла у окна. Смотрела на канал. На ней была длинная теплая сорочка, сверху накинута шаль.

Я смотрел на неё и думал – вот это я могу потерять. Не в переносном смысле – в прямом. Могу не вернуться, и она будет стоять у этого окна каждое утро и смотреть на воду, только уже без меня.

Она услышала, что я не сплю, но не обернулась.

– Ты сегодня едешь.

– Да.

Она кивнула. Помолчала. Потом сказала, всё так же глядя на канал:

– Я не буду спрашивать, зачем.

Я сел на кровати. Слова застряли где-то в горле. Я хотел сказать: «Я сам не знаю». Хотел сказать: «Меня заставили». Хотел сказать: «Если бы я мог выбирать, я бы выбрал тебя». Но я ничего не сказал.

Она обернулась, посмотрела на меня в упор, и в её серых глазах не было ни страха, ни жалости к себе. Только вопрос, который она никогда не задаст. Я видел его там, в глубине. «Зачем тебе всё это?»

На него я не мог ответить.

– Я сделаю кофе, – сказала она и вышла из спальни.

Я сидел на кровати и смотрел на дверь, за которой она скрылась. Внутри, в груди засело что-то тяжёлое. Злость. Злость на себя. На дурацкую жизнь, в которой приходится выбирать не то, что хочешь Или не приходится, а за тебя выбирают другие.

Я быстро умылся, натянул одежду. Когда я спустился, она стояла у стола. На столе – две чашки с кофе, хлеб, масло, сыр. Обычный завтрак. Как будто это было самое обычное утро.

Мы сели друг напротив друга. Она пила кофе маленькими глотками, глядя куда-то мимо меня. Я смотрел на неё. На её руки. На пальцы, обхватившие чашку. На то, как падает свет на её волосы.

– Катарина.

Она подняла глаза.

– Я вернусь.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом уголки её губ дрогнули – не улыбка, что-то другое, горькое.

– Ты не можешь это обещать.

– Могу.

– Не можешь, – повторила она спокойно. – Ты не знаешь, что там. И я не знаю. Поэтому не обещай.

Я молчал. Потому что она была права.

Мы допили кофе. Она встала, убрала чашки. Я сидел и смотрел, как она двигается по кухне. Каждое движение – плавное, неторопливое, будто она растягивает время. Будто не хочет, чтобы эта минута кончалась. Я подошёл к ней. Взял за руку. Развернул к себе.

– Я не хочу уезжать.

Она посмотрела мне в глаза. В её взгляде было всё сразу – и тепло, и горечь. И ни одной слезы.

– Знаю, – сказала она тихо. – Но ты уедешь.

Она провела ладонью по моей щеке. Медленно. Так, как будто запоминала меня на ощупь.

– Ты какой-то чужой сейчас, – сказала она. – Я не люблю этого Бертрана.

– Я тоже его не люблю.

Она усмехнулась. Чуть-чуть.

– Тогда возвращайся быстрее.

Я стоял и смотрел на неё. Она стояла и смотрела на меня. В доме было тихо. Только чайки орали за окном да где-то далеко стучал молот по железу. Я поцеловал её на прощание. Шагнул к двери. Открыл. На пороге обернулся. Она стояла там же, где я её оставил. Свет падал на неё из окна, и она казалась прозрачной, почти нереальной.

Я вышел. Дверь закрылась за моей спиной. Я постоял на крыльце несколько секунд, глядя на серое небо, на воду канала, на чаек. Потом поправил ремень своей заплечной сумки и пошёл.

На одиннадцатый день пути наш обоз наконец втянулся в долину Мааса. Дорога от Аахена была сносной – торговый тракт, наезженный возами с углём и железом. Мы пристроились к конвою ещё в Клеве и дальше тащились вместе с десятком купеческих фургонов, наняв охрану за общий счёт. В Европе семнадцатого века по одиночке ездили только дураки. Остальные платили стрелкам с мушкетами и надеялись, что заплатили достаточно.

Жак сидел на мешках с шерстью, свесив ноги, и жевал соломинку. За десять дней пути он пересказал мне всё, что знал про женщин, вино, стихи и способность человека делать глупости ради первых двух пунктов. Я молчал, кивал и смотрел по сторонам.

– Бертран, – спросил он, когда за поворотом открылась долина. – Ты чувствуешь?

– Что?

– Воздух. Пахнет углём и деньгами.

Он был прав. Льеж показался не сразу. Сначала поползли предместья – длинные, в одну-две улицы, застроенные низкими мастерскими. Крыши были черепичные, стены – тёмные от копоти, из каждой трубы дым валил так густо, будто город горел уже лет сто и никак не мог догореть. Потом мастерские словно прижались друг к другу, и вдруг закончились, открывая реку.

Маас в этом месте делал плавную излучину, и Льеж лежал на его левом берегу, взбираясь на холм. Над крышами торчали шпили – острые, каменные, старые. Собор Святого Ламберта, церковь Святого Мартина, ещё полдюжины колоколен, названий которых я не знал. Над всем этим – серое ноябрьское небо, подсвеченное снизу отсветами тысяч горнов.

Обоз заскрипел колёсами по мостовой, въезжая в предместья на правом берегу. Здесь было уже не продохнуть от дыма. Кузницы стояли в два, в три ряда, наваленные друг на друга, как карточные домики. Из каждой распахнутой двери вырывался оранжевый отсвет и грохот. Молоты били по металлу, не в такт, а каждый сам по себе, и от этого какофония стояла такая, что закладывало уши.

Я высунулся из повозки, пытаясь разглядеть город.

– Ну как? – крикнул Жак, перекрывая шум.

– Ни хрена не видно за этим дымом! Словно в аду!

Воздух был густой, тяжёлый, с привкусом жжёного угля и горячего железа. Мы переехали мост. Под нами тяжело катил Маас – широкая серая река, с баржами, гружеными углём и рудой. На берегах громоздились склады, пакгаузы, примитивные деревянные краны с большими колёсами, которые крутили люди.

И тут город открылся. Он не был похож на те города, что я видел. Амстердам – чистенький, аккуратный, каждый кирпич на своём месте. Париж – суетливый, напыщенный, пропахший дерьмом и духами. Льеж был другим.

Он не строился, он рос словно грибница, словно нарост, словно опухоль на теле земли. Узкие улицы лезли вверх по склону, карабкались, цеплялись за камни. Дома жались друг к другу, потому что каждому было нужно место у огня. Над крышами торчали трубы – не десятки, сотни. Из каждой валил дым, и весь город курился, как огромный костёр, который разожгли и забыли потушить.

Посередине, на вершине холма, стояли соборы. Их было несколько, старых, тёмных, с квадратными башнями и острыми шпилями, уходящими в небо. Рядом – массивный дворец князей-епископов, похожий на крепость, которую облепили мирные пристройки, как ракушки облепляют днище корабля.

Но главное было не в этом. Мы выехали на площадь, и у меня на миг перехватило дыхание. Площадь была заставлена телегами, но не с сеном и не с зерном. На телегах громоздились связки мушкетных стволов – десятки, сотни стволов, перевязанных бечёвкой, как дрова. Рядом стояли пирамиды ядер, кучи каких-то железных заготовок, штабеля досок для прикладов. Посередине мужик в кожаном фартуке лудил котелок прямо на мостовой, и рядом с ним, в двух шагах, другой мужик точил клинок на точиле, и искры летели во все стороны, заставляя прохожих шарахаться.

– Господи Иисусе, – выдохнул Жак.

Мы проехали мимо лавки, где на витрине висели пистолеты – парами, как башмаки. Дорогие, с гравировкой, с рукоятями из ореха. Такие предназначаются не для солдат, а для офицеров, которые хотят выглядеть красиво даже на войне.

Дальше пошли мастерские с воротами, выходящими прямо на улицу. Я видел, как парень, лет шестнадцати, раздувает мехи, и жар от горна такой, что у него пот течёт по лицу, но он не вытирает, некогда. Рядом старик с молотом бьёт по полосе металла, не быстро, но тяжело, с расстановкой, вкладывая всю силу в каждый удар.

– Сколько же их тут? – спросил Жак.

– Кого?

– Кузниц, мастерских.

Я покачал головой.

– Сотни, может быть тысячи.

– Тысячи, – повторил он. – И каждому не помешает быстрая весть из Амстердама.

Мы переглянулись. В глазах Жака не было дурашливости – только холодный, цепкий расчёт.

– Мадам Арманьяк была права, – сказал он тихо. – Ты умеешь видеть перспективы.

Обоз остановился на постоялом дворе «Три молотка», название, которое здесь, наверное, носила каждая третья корчма. Я слез с повозки. Ноги затекли, но я почти не чувствовал этого. Моё воображение было занято городом, этим дымом, грохотом, железом, которыми здесь пропиталось всё, даже воздух.

Место для конторы мы нашли на третий день. Улица называлась то ли Феррон, то ли что-то в этом роде – я так и не выучил толком валлонские названия. Она спускалась от собора Святого Мартина к реке и была застроена вперемешку кузницами, пивными и жилыми домами, почерневшими от копоти, с узкими окнами и крутыми лестницами.

Хозяин дома, тощий валлонец с глазами навыкате, запросил сто сорок гульденов в год. Я предложил сто. Сошлись на ста двадцати, потому что окна на первом этаже выходили прямо на кузницу, и грохот здесь стоял такой, что разговаривать приходилось криком.

– Нам и нужен шум, – сказал Жак, когда мы осматривали помещение. – Под этот грохот никто не услышит, о чём мы шепчемся с клиентами.

– А ты собираешься шептаться?

– А то. Я собираюсь делать деньги, Бертран. А деньги любят тишину. Даже в таком аду.

Первый этаж был одним большим помещением, широким, с низким потолком и единственным окном на улицу. Мы поставили вдоль стен простые сосновые полки, сработанные местным столяром за два дня. На полки легли стопки чистой бумаги, чернильницы, сургуч, свечи. В углу примостили тяжёлый дубовый стол для Жака с ящиками, в которых можно хранить всё, что не должно попадаться на глаза случайным посетителям.

Жак сел за этот стол, разложил перед собой ключи и замер. Я смотрел на него и думал – вот человек, который нашёл своё место в жизни. За этой конторкой, среди запаха сырой бумаги и горячего сургуча, с этой связкой железа перед собой, он был счастлив. По-настоящему. Не той дурацкой улыбкой, которой он скалился на таможенников, а чем-то глубоким, спокойным, что редко пробивалось у него наружу.

– Хорошо, – сказал он, оглядывая полки. – Теперь осталось найти клиентов.

– Клиенты будут, – ответил я. – Я займусь птицами. Ты сиди здесь, слушай, смотри, запоминай.

Жак кивнул и принялся перебирать ключи, перекладывая их с места на место, как шахматные фигуры. Я оставил его за этим занятием и поднялся на второй этаж. Там была моя комната. Я выбрал этот дом ещё и потому, что из окна второго этажа просматривалась вся улица. Каждый, кто подходил к нашей двери, попадал в поле зрения за двадцать шагов. Оттуда было отлично видно кто идёт ровно, не сворачивая, кто петляет, заглядывая в окна, кто останавливается поговорить с соседями.

Узкая кровать стояла у стены – соломенный тюфяк, суконное одеяло. Стол у окна. На столе – чернильница, бумага, несколько книг, которые я взял с собой из Амстердама. Больше мне ничего не требовалось.

Я постоял у окна, глядя на улицу. Внизу кузнец лупил молотом по заготовке, и каждый удар отдавался в стенах. Мимо прошла женщина с корзинкой угля. Двое парней в кожаных фартуках тащили связку стволов. Никто не смотрел на наш дом. Пока.

На четвёртый день я поехал за город. Голубятник, которого рекомендовал Анри Дюпон, жил на северном склоне, выше по реке, где дома редели и начинались поля. Дорога вилась между огородами, обсаженными чахлыми деревьями, и вывела к одинокой усадьбе, окружённой высоким забором.

Я постучал. Хозяин открыл дверь не сразу, сперва в калитке приоткрылось маленькое окошко, оттуда глянул глаз, оглядел меня. Потом заскрежетал засов.

Передо мной стоял старик. Лет шестидесяти, сухой, жилистый, с кожей, продубленной ветрами, чем-то похожий на самого Дюпона. Одет он был в простой серый балахон, подпоясанный верёвкой. На ногах – стоптанные башмаки.

– Чего надо? – спросил он по-французски, но с таким валлонским выговором, что я едва понял его.

– Я от Анри Дюпона, – сказал я и протянул ему письмо.

Он взял бумагу, отодвинулся на шаг, чтобы свет падал сбоку, и принялся читать. Читал он медленно, шевеля губами, как человек, которому грамота даётся нелегко, но который знает цену написанному. Он дошёл до подписи, хмыкнул. Поднял на меня глаза.

– Анри пишет, что ты надёжный.

– Так и есть.

– А я почём знаю?

– Ну так это только в деле увидеть можно, – ответил я.

Он смотрел на меня долго. Я стоял под его взглядом и старался не отводить глаза. Где-то гудели голуби, десятки птиц, воркование, хлопанье крыльев. Пахло птицей, зерном и сухим деревом.

– Заходи, – сказал он наконец и посторонился.

Мы прошли во двор. Голубятня стояла в глубине, это было двухэтажное строение из потемневшего дерева, с сетчатыми окнами и множеством летков. Птицы сидели на крыше, на жёрдочках, на подоконниках, и смотрели на нас круглыми глазищами.

– Красиво, – сказал я.

– Красиво, – согласился старик. – Только они не для красоты. Для дела.

Он повёл меня в дом. Внутри было чисто, пахло травами и воском. Мы сели за стол, и он разлил по кружкам что-то кисловатое, похожее на сидр.

– Четыреста в год, ваших голландских гульденов, – сказал он без предисловий. – За это я выделю вам птиц, буду их кормить, лечить и всё такое. Ваши люди могут приезжать когда хотят, забирать почту, отправлять. Я не лезу в ваши дела. Вы не лезете в мои.

– Дорого, – сказал я.

– Недорого, парень, – возразил он. – Это Льеж. Ты цены видел? Здесь всё дорого. Уголь дорого, железо дорого, люди дорого. А я лучший в округе. Анри не стал бы слать к первому встречному.

Я помолчал, глядя в кружку.

– Триста пятьдесят, – сказал я.

Он усмехнулся. Усмешка всего на секунду искривила его рот и пропала.

– Триста восемьдесят, – ответил он. – И каждое воскресенье ты лично привозишь мне табак. Хороший, не тот, что курит матросня в порту.

Я подумал.

– Идёт, – сказал я.

Он кивнул, протянул руку. Мы пожали друг другу руки – купеческий обычай, который тут знали так же хорошо, как и в Амстердаме.

– Куда вы будете отправлять птиц? Их ведь ещё обучить надо, – спросил он.

– В Неймиген, это примерно пятнадцать голландских миль отсюда по прямой. Не знаю, сколько будет в ваших местных лье. В общем, три часа полета для птицы.

Старик подумал, глядя куда-то поверх моей головы.

– А что там внизу, чьи земли? – спросил он наконец.

– Имперские, нейтральные. Аахен, Юлих, Клеве.

– Хорошо. Недели за три наладим маршрут.

Я допил сидр и встал. У двери обернулся.

– Как вас хоть зовут?

Он помолчал. Потом ответил:

– Матье.

– Приятно познакомиться. Я Бертран.

– Я знаю, – ответил Матье. – Прочёл в письме.

И закрыл за мной калитку. Я ехал назад в Льеж, и в ушах ещё гудели голуби. Город внизу дымил, грохотал, жил своей железной жизнью. А я думал о том, что теперь у нас есть всё. Контора. Голубятник. И целый город оружейников, которым нужна быстрая весть.

В контору я вернулся под вечер. Жак сидел за своим столом, перед ним лежала раскрытая книга Вийона и кружка пива. Ключи поблёскивали в свете свечи.

– Ну? – спросил он, поднимая глаза.

– Триста восемьдесят в год, – сказал я. – И табак по воскресеньям.

– Дёшево, – удивился Жак.

– Я поторговался.

Он хохотнул, отхлебнул пиво и произнёс заговорщицким голосом:

– Смотри, что старина Жак добыл для нас в твое отсутствие.

И протянул мне бумагу солидного вида, с подписями и сургучными печатями.

– Что это?

– Это? Это бумага о том, что сегодня в славном городе Льеже открыта почтовая контора. Владелец – Жак Левассёр. Налоги уплачены за полгода вперёд. Всё честь по чести.