Текст книги "1636. Гайд по выживанию (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 19

Июль давил тяжёлым, влажным зноем, который просачивался сквозь стены, пропитывал одежду, не давал дышать. Я просыпался затемно, лежал с открытыми глазами, и мне мерещилось, как скрипят половицы под чужими шагами. За окном светало медленно, нехотя, и первые лучи солнца падали на стену, вырисовывая тенями причудливые картины.

Днём я работал. Почта, склады, счета, встречи с оружейниками – всё шло своим чередом, и я из последних сил цеплялся за это, ведь это и есть моя жизнь. Я торговался на рынке, улыбался, пил пиво в тавернах. Я был вежлив, открыт, предсказуем. Я почти ни разу не оглянулся на улице, ни разу не задержал взгляд на прохожем дольше, чем это было нужно для того, чтобы уступить дорогу. По крайней мере, я себя в этом убедил.

По ночам я прокручивал в голове слова де Мескиты. Его голос, хриплый от усталости, перечислял проверки, раз за разом, как заевшая пластинка. Первое – пустят слух. Второе – подсунут чужака. Третье – разделят пути. Я лежал в темноте, смотрел в потолок, по которому скользили тени от веток, и ждал. Я не знал чего. Тишины? Сигнала? Того, что наконец станет ясно, что проверка идёт или того, что я схожу с ума?

Я почти уверил себя, что никакой проверки нет. Меня просто отставили в сторону, как ненужную вещь. Ван Лоон и его компания нашли других людей, более полезных, более осведомлённых, а я остался при своей почте и меди. Это было немного обидно, но безопасно.

В один из вечеров на ужине у ван Лоона Гроций обронил фразу, которая разогнала мою паранойю до максимальных оборотов.

В гостиной было душно. Окна были раскрыты, но воздух стоял неподвижный и густой. Длинный стол с белой скатертью, на ней – бокалы, тарелки, приборы, всё блестело в свете подсвечников. Ван Лоон, как обычно, сидел во главе. Мейер и Кокк расположились по правую руку, между ними шёл какой-то разговор, тихий, почти шепотом. Хазебрук стоял у окна, смотрел на улицу. Гроций сидел с краю. Он крутил в пальцах ножку бокала, рассматривал свет сквозь вино, и на его губах блуждала лёгкая, неопределённая улыбка.

Мейер говорил о дорогах. Он всегда говорил о дорогах, будто больше было не о чем. Сегодня он жаловался на заставы у Маастрихта, на испанцев, которые тянут с досмотром и берут сверх меры. Кокк кивал, иногда вставлял замечания о пошлинах. Ван Лоон не вмешивался, слушал, изредка поглядывал то на одного, то на другого. Хазебрук улыбался чему-то своему и дышал свежим воздухом.

Я ел, слушал, кивал, вставлял реплики. Всё как всегда. Я даже почти расслабился, насколько может расслабиться человек, который каждую ночь видит во сне де Мескиту и его проклятые правила.

Гроций отодвинул свою тарелку, откинулся на спинку стула и сказал, словно продолжая давно начатый разговор:

– Кстати, о дорогах. Партия мушкетов, которую мы заказали для шведов, – произнес он. – Шведы, сами знаете, платят плохо. Я подумал – может, направить её в Баварию. Курфюрсту сейчас оружие надо как никогда.

Он усмехнулся, будто извиняясь за собственную смелость, и перевёл взгляд на ван Лоона, ожидая реакции.

Слова де Мескиты вспыхнули в моей голове. Пустят слух. Слово, которое не должно уйти дальше ушей. Если выплывет – провал.

Я держал нож, смотрел на кусок мяса, на тень от подсвечника, которая лежала поперёк скатерти, на каплю соуса, застывшую на краю тарелки. Я видел всё это с неестественной чёткостью, будто время замедлилось, а вместе с ним и моё дыхание.

Если сделаешь вид, что не услышал, или промолчишь – провал. Человек, который слышит о таком деле и не проявляет интереса, либо дурак, либо шпион. Дураков за этим столом не держат.

Если начнёшь расспрашивать детали – провал. Когда и как повезут, через какие заставы – любой вопрос, не касающийся выгоды, будет выглядеть так, будто у тебя есть другой интерес, кроме купеческого.

Если побежишь кому-то рассказывать – провал. Рассказывать мне некому, хоть что-то хорошее.

Я положил нож, взял бокал. Купец всегда думает о своём кармане. Я поднял глаза на Гроция. Тот всё ещё смотрел в сторону ван Лоона, ожидая ответа.

– Насколько это вообще выгодно? – спросил я.

Гроций повернулся ко мне. В его взгляде мелькнуло что-то – удивление или интерес.

– Пока рано об этом говорить. Идея сырая, надо всё взвесить. Позже обсудим.

Он взял бокал, отпил и повернулся к ван Лоону:

– Что там с английским сукном? Я слышал, пошлины опять подняли.

Разговор потёк, словно вода, которая нашла новое русло. Мейер заговорил о текстиле, Кокк обронил что-то про амстердамские склады. Я слушал, кивал, вставлял реплики. Всё снова было как прежде, даже моя паранойя.

Письма от Катарины приходили редко. Раз в месяц, иногда реже. Она писала коротко, всего несколько строк о погоде, о том, что в Амстердаме всё тихо, что она ходила к тётушке. В последнем письме было всего три фразы: «Здесь идут дожди. Скучаю. Надеюсь, у тебя всё в порядке». Подпись – «К».

Я перечитывал эти письма по ночам, всматривался в каждую букву, пытаясь найти между строк то, что она не могла написать. Она не верила письмам, считала, что бумага не передаёт того, что чувствует человек. Можно написать «скучаю», и это будет правда, но тот, кто прочитает, увидит только слово, а не тяжесть в груди, не пустоту в комнате. Я понимал её. И всё равно скучал. Скучал так, что иногда ловил себя на том, что смотрю на дверь, будто она может войти. Что вспоминаю запах её волос. Что просыпаюсь ночью и тяну руку на пустую половину кровати. Я лежал в темноте и твердил себе – сейчас я не могу себе этого позволить.

Дела в почтовой конторе шли по накатанной колее. Жак по-прежнему был болтлив и излишне любопытен, но знал своё дело. Новые шляпы он больше не покупал. Он слишком внимательно слушал, когда я при нём говорил с оружейниками о ценах на медь. Не то чтобы он подслушивал. Он просто стоял у стеллажа, перебирал накладные, и его плечи чуть заметно поворачивались в мою сторону. Всё это было как игра в покер, где противник не знает, что ты видишь весь расклад.

Я подбрасывал ему мелочь. То, что не имело значения, но звучало весомо. Что французы скупают селитру через третьи руки. Что испанцы задерживают обозы с медью, и наши конкуренты срывают поставки, а мы нашли объездной путь через Кёльн. Что в Амстердаме кто-то скупает акции Ост-Индийской компании, готовясь к росту. Всё это была информация, которая не могла повредить. Жак и Дюваль были довольны и не доставляли мне никакого беспокойства.

Потом пришли дожди и словно перекроили город заново. Мостовая блестела, лужи стояли по колено, и вода стекала по крышам, не переставая. Жара наконец отпустила, и дышать стало легче.

Очередной ужин у ван Лоона протекал в обычной манере. Только на этот раз атмосфера была несколько иной. Свечи уже нагорели, но их никто не менял, и свет стал мягче, теплее. Вино разлили по третьему кругу. В полумраке оно казалось почти чёрным. Все словно сбросили свои маски.

– …а он ему и говорит: «Ваше сиятельство, ежели вы не умеете считать, нанимайте приказчика», – Хазебрук откинулся на спинку стула, довольно усмехаясь. – Ну, тот, конечно, побелел.

Мейер засмеялся, коротко и хрипло. Кокк только покачал головой, но без осуждения. Гроций слушал краем уха, поглядывая на камин.

Я сидел, прихлёбывал вино, чувствовал, как тепло разливается по телу, а с ним – какая-то давно забытая легкость. Никто не смотрел на меня дольше, чем нужно. Никто не взвешивал слова, прежде чем их произнести.

Ван Лоон дремал в кресле у стены. Иногда он открывал глаза, бормотал что-то себе под нос, и все замолкали на секунду, ждали, но он только вздыхал и снова прикрывал веки.

– Стареет, – тихо сказал Мейер, кивнув в его сторону.

– Стареет, – согласился Кокк. – А мы с тобой молодеем?

Хазебрук фыркнул. Мейер бросил в него салфеткой. Я поймал её на лету, положил на стол.

– Скажи лучше, – Хазебрук повернулся ко мне, – как ты додумался до этого? До твоей почты. Это же ведь сложно – люди, птицы.

– С птицами проще, – ответил я, – у них внутри компас. А про почту я еще во Франции услышал. У Габсбургов есть такие Турн-и-Таксис, короли почты. Только у них курьеры на лошадях и станции. Вот я и подумал – к чёрту курьеров, птицы дешевле и быстрее. Правда, посылку или документ с печатью птицей не переслать. Но к чёрту посылки и документы. Мы занимаемся вестями и новостями. Это наша специализация.

Кокк поднял бокал, изобразил тост:

– За вашу почту. Чтобы письма доходили быстрее, чем вести о войне.

– И чтобы войны было поменьше, – добавил Гроций.

– И это тоже, – кивнул Кокк.

Мы выпили. Дождь за окном пошёл сильнее, забарабанил по ставням, но здесь, в гостиной, было тепло и сухо. Поленья в камине прогорели почти дотла, угли светились ровным, уютным жаром.

Мейер зевнул, потянулся.

– Ну что, по домам? – спросил он без особой надежды.

– Посидим ещё, – сказал Гроций. – Дождь. Куда спешить.

– Твоя правда, – Мейер откинулся на спинку, сложил руки на животе. – Спешить некуда.

Я вернулся домой, когда дождь уже кончился. Лужи ещё блестели, но небо над крышами очистилось, и кое-где проглядывали звёзды. В доме было тихо и прохладно, сырость просочилась внутрь, осела на стёклах, на подоконнике, на холодной ручке двери. Я не стал зажигать свечу. Сел у окна, откинулся на спинку стула, вытянул ноги. За окном ветер шевелил ветки, с них срывались редкие капли и шлёпались в лужи.

Я знал этих людей полгода. И ни разу не слышал, чтобы они говорили о политике вслух. Они обсуждали цены, дороги, пошлины, задержки платежей, качество меди и сукна. Всё, что относилось к делу. Ничего, что касалось политики.

Сегодня они заговорили иначе. С испанцами можно было бы договориться напрямую, если бы не Оранские. Это произнес Кокк. Не шёпотом, не оглядываясь, просто сказал, как говорят о фрахте или о пошлинах. И Мейер кивнул. И Хазебрук не подал виду, что услышал что-то необычное.

Я сидел за их столом, пил вино и слушал. И только сейчас, в темноте своего дома, я понял – это не они изменились. Это я перестал быть для них угрозой. Полгода они приглядывались, проверяли, взвешивали. И сегодня демонстративно убрали дистанцию. Заговорили при мне так, как говорят при своих. Я не знал, радоваться этому или бояться.

Я сидел в темноте, смотрел, как луна выползает из-за облаков и белый свет ложится на пол. Вода с крыши больше не капала. Стало совсем тихо. Я лёг на кровать, закрыл глаза. И подумал – полгода это много или мало, чтобы стать своим? И что теперь с этим делать?

Та неделя в июле выдалась на редкость ясной. Дожди, что мучили город всю первую половину месяца, наконец ушли, оставив после себя вымытые улицы, мокрую листву и воздух, которым хотелось дышать полной грудью. Ветер с Мааса тянул прохладой, но не промозглой, а лёгкой, почти прозрачной. Жара не вернулась – только солнце, чистое и нежаркое, и тени, что ложились на мостовую чёткими, спокойными линиями.

Я сидел в конторе, разбирал накладные, когда дверь открылась без стука. Ван Лоон вошёл первым, и я сразу заметил, что он в хорошем расположении духа. Лицо его, обычно спокойное и чуть отстранённое, сегодня было открытым, даже приветливым. За ним, чуть придерживая дверь, стоял Хазебрук – как всегда молчаливый, но без своей привычной лёгкой усмешки, скорее сосредоточенный.

Я встал.

– Господин ван Лоон, – произнес я. – Не ожидал вас увидеть.

– А я вот решил прогуляться, – ответил он. – Погода хорошая, сидеть дома не хочется. И с вами хочу поговорить. Есть одно дело.

Он сказал это просто, без тени напряжения, и я почувствовал, что тревога, которая обычно включалась у меня в таких случаях, на этот раз не спешит.

– Да, конечно. Что за дело? – спросил я.

– Не здесь, – он махнул рукой в сторону окна. – Давайте пройдемся по набережной. Подышим воздухом.

Я взял плащ, кивнул на выходе Жаку, который делал вид, что не подслушивает, и вышел следом.

На улице было хорошо. Солнце светило ровно, не жарко, ветер с реки тянул свежестью, и листья на деревьях вдоль набережной блестели после недавнего дождя. Ван Лоон шёл не спеша, с удовольствием поглядывая по сторонам. Хазебрук держался чуть позади, но не как охрана, скорее как человек, который просто идёт рядом.

Набережная была почти пуста. Несколько барж у причалов, грузчики, перетаскивающие тюки, дети, возившиеся в песке у воды. Ван Лоон остановился у парапета, опёрся на нагретый солнцем камень, посмотрел на реку.

– Хорошо, – сказал он. – Давно я так не гулял. Всё дела, дела.

Я встал рядом. Хазебрук остановился в нескольких шагах, и я заметил, как он окинул взглядом набережную. Просто убедился, что никому до нас нет дела.

– Вы знаете, Бертран, – сказал ван Лоон, не поворачивая головы, – я ведь не просто так к вам пришёл.

– Я догадался, – ответил я.

Он усмехнулся, добродушно, по-стариковски.

– Догадались. Конечно, догадались. Вы вообще человек догадливый. Это я тоже заметил. И это я в вас уважаю.

Он помолчал. Вода у причала плескалась спокойно, ровно, и солнечные блики бегали по поверхности, чуть слепили глаза.

– Я хочу вам кое-что сказать, – продолжил он. – И вы, надеюсь, меня выслушаете. Не как купец купца, а как, ну, скажем так, как человека, который желает вам добра.

Я посмотрел на него. Он всё так же глядел на воду, и лицо его было спокойным, даже каким-то просветлённым, что ли. Я не видел его таким раньше.

– Я слушаю, – сказал я.

– Вы знаете, что происходит в Европе, – начал он. – Война, все воюют со всеми, кровищи – хоть залейся. И никто не знает, чем всё это кончится. Шведы выдохлись, французы только входят во вкус, испанцы держатся. А между ними – мы. Голландия. Республика. Наши корабли, наши деньги, наши склады. Мы торгуем со всеми, потому что мы купцы. Это наше дело. Но война – это не наше дело. Война – это то, что мешает нашему делу.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я не увидел ни страха, ни расчёта. Я увидел усталость.

– Мы с вами, Бертран, люди простые, – сказал он. – Мы хотим, чтобы письма доходили вовремя, чтобы товар не портился в дороге, чтобы клиенты платили в срок. Это наша жизнь. Но сейчас она зависит от того, что делают другие. Солдаты, генералы, принцы. И это неправильно.

Он помолчал. Ветер шевелил его седые волосы, он просто стоял, щурился на солнце.

– Есть люди, – продолжил он, – которые считают, что с этим надо что-то делать. Что купцы не должны сидеть и ждать, пока их раздавят. Что мы можем сами решать свою судьбу. И я с ними согласен.

Он снова повернулся ко мне, и теперь в его глазах появилось то, что я не сразу распознал. Решимость. Спокойная, ровная, как этот летний день.

– Я собираюсь участвовать в этом, Бертран, – сказал он. – В том, что будет дальше. В том, что должно изменить всё. И я хочу, чтобы вы были рядом.

Я молчал. В голове было пусто – не от непонимания, а от того, что я всё понял слишком быстро. И потому, что слова были сказаны правильные.

– Я не знаю, что вы думаете обо мне, – продолжал ван Лоон. – И не знаю, что вы думаете о тех, с кем я связан. Но я знаю одно, вы человек дела. И ваша почта – это то, что может нам понадобиться. Не для писем. Для вестей. Для того, чтобы знать, что происходит там, пока мы здесь строим планы.

Он вздохнул, провёл рукой по лицу, и на мгновение мне показалось, что я вижу не старого купца, а человека, который только что принял решение, от которого уже нельзя отказаться.

– Я не требую от вас ответа сейчас, – сказал он. – Это серьёзное дело. Но я хочу, чтобы вы знали – я вам доверяю. Вы это доверие заслужили. И теперь я хочу, чтобы вы знали, кто я есть на самом деле.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни холода, ни давления. Было что-то другое. Тепло, может быть. Или надежда.

– Вы не боитесь? – спросил я. Это был единственный вопрос, который пришёл мне в голову.

Ван Лоон усмехнулся, и улыбка его была светлой, почти молодой.

– Боюсь, – сказал он. – Конечно, боюсь. Но больше я боюсь понять однажды, что я ничего не сделал. Когда всё шло коту под хвост, а я только смотрел.

Он хлопнул меня по плечу – легко, по-отечески.

– Подумайте, Бертран. Не торопитесь. Дело не ждёт, но несколько дней у вас есть.

Он повернулся и медленно пошёл вдоль набережной. Хазебрук бросил на меня короткий взгляд и двинулся следом.

Я остался стоять у парапета. Солнце светило мне в лицо, ветер трепал полы плаща, и в голове крутилась одна мысль – он раскрыл карты. Теперь я знаю. И знание – это не выбор. Это приговор.

Я смотрел на воду, на баржи, на чаек, на солнечные блики. И думал о том, что ван Лоон даже не спросил меня ни о чём. Ни о прошлом, ни о том, на чьей я стороне. Он просто сказал – я тебе доверяю. И теперь у меня есть два пути.

Ветер переменился, и стало тихо. Я развернулся и пошёл обратно в контору.

Через три дня я пришёл на улицу Ор-Шато. Утро было ясным, солнце только начинало припекать, но воздух ещё хранил свежесть, и тени от домов ложились на мостовую длинными, прохладными полосами. Я не стал стучать, слуга открыл сразу, будто меня ждали.

Ван Лоон сидел в гостиной у камина, огня не было. В руках он держал кружку с пивом, на столике рядом с ним лежали бумаги, но он не читал их, просто смотрел в окно, на улицу, где начинался новый день.

– Бертран, – сказал он, когда я вошёл, и в его голосе не было удивления. – Садитесь. Вы рано.

– Доброе утро. Я обдумал ваше предложение, – ответил я, садясь напротив. – Я согласен.

Ван Лоон поставил кружку, посмотрел на меня. В его взгляде не было ни торжества, ни облегчения, только спокойное, ровное внимание.

– Я рад, – сказал он. – Но чувствую, что это не всё.

– Не всё, – подтвердил я. – Я согласен, но хочу получить свою долю. Не обещания, не благодарность. Долю.

Он усмехнулся, и в этой усмешке не было обиды. Скорее удовлетворение человека, который ожидал именно такого ответа.

– Деловой подход, – сказал он. – Хорошо. Давайте пройдёмся. Здесь душно.

Мы вышли на улицу и снова двинулись к набережной. Хазебрук на этот раз не сопровождал нас, только слуга, который держался далеко позади и исчез из вида, как только мы свернули к реке. Утро было тихим, город только просыпался. Баржи у причалов покачивались на воде и где-то вдалеке колокола звонили благовест.

Ван Лоон остановился у парапета, на том же месте, что и в прошлый раз. Положил руки на камень, посмотрел на воду.

– Вы хотите знать, на что идёте, – сказал он. – Это правильно. И я вам скажу. Не всё, но достаточно, чтобы вы понимали.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– За вами давно наблюдают, Бертран. Мы знаем о вас почти всё.

Я промолчал. Ветер с реки был прохладным, но я чувствовал, как по телу пробежал жар и подмышки мгновенно вспотели.

– Мы знаем, сколько вы зарабатываете, – продолжал ван Лоон. – На зерне, на лесе, на тюльпанах. На вашей почте, на меди. Мы знаем, что у вас есть дела с мадам Арманьяк, и знаем, как вы делите прибыль. Мы знаем, что вашу почту досматривает военная цензура, и это нам на руку. Потому что те, кто читает ваши письма, не всегда читают их внимательно, а когда читают – видят то, что мы хотим им показать.

Он говорил это спокойно, без нажима, как человек, который перечисляет факты, не требующие доказательств.

– Мы знаем, что вы бываете в Адмиралтействе. Носите важную почту для военных. Это нам тоже известно. И мы знаем про Катарину.

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание. Ван Лоон заметил, но не подал виду. Он всё так же смотрел на воду, и его голос оставался ровным.

– Не пугайтесь, – сказал он. – Я говорю это не для того, чтобы напугать. Наоборот. Я говорю это, чтобы вы поняли – мы не случайно выбрали вас. Мы тщательно выбираем друзей и партнёров. Нам нужны надёжные люди. Такие, у которых есть что терять.

Он повернулся ко мне, и в его глазах не было холода. Было то же спокойствие, та же усталая доброжелательность, что и в прошлый раз.

– Вы подходите, Бертран, – сказал он. – Вы человек дела. У вас есть бизнес, есть имя, есть женщина, которую вы любите.

Он снова посмотрел на воду, и я увидел, как его лицо чуть расслабилось, будто он только что снял с плеч тяжёлый груз.

– Вы сказали, что хотите свою долю, – продолжил ван Лоон после долгой паузы. – Долю вы получите. Но я должен объяснить, о какой доле идёт речь.

Он опёрся локтями на парапет, сцепил пальцы, снова уставился на воду.

– Скоро в Европе может наступить мир. Не завтра, не через месяц, но предпосылки есть. Испания выдохлась, Голландия выдохлась. Оранские хотят воевать, война им на руку – армия, власть, военные заказы. Но не все за ними пойдут. Люди устали. От войны, от налогов, от реквизиций. И купцы устали.

Он говорил негромко, будто рассуждал вслух.

– Если мир наступит, торговля с Испанией откроется такая, что нынешние тюльпаны покажутся вам детскими игрушками. Откроются порты, будут сняты блокады, пойдут грузы. Я не обещаю вам золотых гор. Я обещаю вам место за столом, где решаются настоящие дела. Должность в Ост-Индийской компании? Легко. Место в городском совете Амстердама? Вопрос времени. Вы станете не просто богатым, Бертран. Вы станете уважаемым. А это, поверьте старому человеку, дороже любых гульденов.

Я смотрел на воду, на солнечные блики, которые плясали по серой глади, и думал. Всё, что он говорил, было соблазнительно. И слишком правильно.

– Статхаудер такого не прощает, – сказал я наконец. – Вы это знаете лучше меня. Оранские не любят, когда кто-то ведёт свою игру за их спиной.

Ван Лоон усмехнулся. Усмешка была невесёлой, но спокойной.

– Статхаудер не вечен, Бертран. Он человек. Он болеет, стареет, устаёт. А регенты будут всегда. Городские советы, гильдии, купеческие дома – это не армия, это сама Голландия. И если вы сейчас с нами, потом вы будете при делах.

Он повернулся ко мне всем телом, и я увидел, как солнце высветило морщины на его лице – глубокие, старые.

– Никто вас не тронет, если вы откажетесь, – сказал он. – Мы не звери, мы купцы. Сделаете вид, что разговора не было, будете заниматься своей почтой, своей медью. Никто вам слова не скажет.

Он помолчал, и в его голосе появилась едва заметная, но твёрдая нотка.

– Но и звать наверх мы вас больше не будем. Шанс даётся раз. Если вы его упустите, ваше право. Живите, торгуйте, копите. Но не ждите, что когда-нибудь кто-то снова придёт к вам с таким предложением. Потому что тот, кто однажды сказал «нет», для больших дел не годится. Это не угроза, это жизнь.

Он снова опёрся на парапет, расслабил плечи.

– Теперь я сказал всё. И вы знаете, что будет, если вы с нами, и что будет, если вы против. Выбор за вами.

Я долго молчал. Ветер с реки стих, и стало тихо, только вода плескалась о камни и где-то далеко перекликались грузчики.

– Я уже сказал, что согласен, – ответил я.

Ван Лоон посмотрел на меня, и на его лице появилась улыбка – усталая, но довольная.

Он протянул руку. Я пожал её. Ладонь у него была сухая, крепкая.

– Хорошо, – сказал он. – Когда вы понадобитесь, мы найдём способ вам сказать. Ступайте.

Я кивнул, развернулся и пошёл обратно вдоль набережной. Солнце уже поднялось высоко, тени стали короткими, и город вокруг меня шумел, жил, дышал, такой же, как всегда.

Вечером я отправил в Амстердам письмо.