Текст книги "1636. Гайд по выживанию (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Конкуренты набросятся на вас первыми. Они начнут использовать вашу идею, потом начнут мешать работе вашей сети. Подкупят агентов. Украдут или отравят голубей. Ваши быстрые каналы станут ареной грязной войны, которая очень быстро перестанет быть тихой. Вы готовы к такой войне, месье де Монферра? Не на бирже, а в подворотнях.

Она выпрямилась, снова приняв вид невозмутимой статуи, скрытой в полумраке.

– Дальше к вам придут власти. Любая регулярная, быстрая связь между городами в военное время – это либо ресурс, либо угроза. Военные захотят ваших птиц для своих донесений. Секретария статхаудера захочет читать ваши шифровки, чтобы знать, что вы не пересылаете ничего лишнего. Если вы откажетесь, вас раздавят.

Она медленно обошла прилавок и снова остановилась в двух шагах от меня. Она смотрела мне прямо в глаза. Её собственные были как два кусочка промёрзшего стекла.

– И, наконец, финал. Тот самый момент, который вы так аккуратно просчитали. Когда все поймут, что торговали ветром в буквальном смысле. Гнев толпы – страшная штука, месье. Ему не важны тонкости контрактного права. Ему нужна чья-то конкретная физиономия, чтобы её раздавить.

Она отступила на шаг, и её лицо, скрывшись в тени, снова стало нечитаемым.

– Я даю вам три дня. Не для того, чтобы вы передумали. Для того, чтобы вы смогли придумать, как вы собираетесь решить эти три задачи. Как обеспечите монополию. Как договоритесь с теми, кто носит шпаги и имеет право задавать вопросы. И как, чёрт возьми, вы собираетесь исчезнуть в самый нужный момент, оставив после себя лишь кучу обесцененных бумаг.

Она повернулась, снова села за бюро, взяла перо.

– Принесёте внятные ответы, тогда обсудим мой процент, моих людей и моё покровительство. Нет – ваш кружевной воротник так и останется самым дорогим предметом в этой авантюре. Всего доброго, месье де Монферра. Жду вас через три дня с ответами. За подарок спасибо.

Я стоял ещё секунду, ощущая, как её слова, холодные и тяжёлые, как свинцовые пули, застревают где-то под рёбрами. Не сказав больше ни слова, я кивнул и вышел. Дверь закрылась беззвучно, отсекая мир тихой, смертельной расчётливости от шума улицы. У меня было три дня, чтобы придумать, как ответить на вопросы этой чертовой ведьмы.

Три дня я провёл не за бумагами. Я сидел у окна конторы и смотрел, как с моря дует ветер. Он гнал по небу рваные тучи, колыхал вывески, крутил пыль в воронках на мостовой. Он был хаотичен, но у него была система. И его невозможно было поймать, чтобы посмотреть, как он устроен.

На четвёртый день, ровно в назначенный час, я снова стоял у двери лавки. Мадам Арманьяк сидела за своим бюро. Перед ней лежал развёрнутый лист бумаги, испещрённый столбцами цифр. Она не стала делать вид, что занята чем-то другим. Она ждала. Её взгляд, когда я вошёл, был таким же отстранённым и оценивающим, как и тогда.

– Ну? – спросила она, отложив перо.

Я сел, не дожидаясь приглашения.

– Ответ на ваш первый вопрос, о войне конкурентов. Мы её не предотвратим. Мы сделаем её бессмысленной.

Она слегка приподняла бровь.

– Наша сеть не будет единой, – начал я. – Она будет состоять из двух независимых частей, которые снаружи не должны иметь ничего общего. Первая часть – это «Контора де Монферра». Она будет заниматься исключительно покупкой и переуступкой тюльпанных контрактов. В её штате будут маклеры и обычные курьеры на лошадях. Всё чинно, благородно, несколько медлительно.

Я сделал паузу, смотря на её неподвижное лицо.

– Вторая часть это «Амстердамская коммерческая летучая почта». Частное предприятие, предлагающее услуги быстрой доставки коротких сообщений для всех, кто готов хорошо платить. Для биржевых маклеров, для торговцев, для влюблённых, для заговорщиков и для философов. Никакой связи с контрактами на тюльпаны. Оно будет открыто для всех и публично.

Теперь в её глазах промелькнуло понимание, холодное и одобрительное.

– Продолжайте.

– Конкуренты, которые захотят повторить наш успех, увидят только контору, торгующую контрактами чуть успешнее других. Идея о том, что в основе успеха лежит общедоступная почта, будет спрятана на виду. Они будут ломать голову над нашими успешными сделками. Искать подвох в бухгалтерии. Но они не догадаются посмотреть на расписание полётов голубей. Чтобы это понять, нужно сначала соединить два этих предприятия в одной голове.

Мадам Арманьяк медленно кивнула, её пальцы снова потянулись к напёрстку, но остановились на полпути.

– А ваши люди? Агенты? Клерки? Голубятники? Они ведь тоже не должны знать.

– Разумеется. Они и не будут знать. Люди в конторе получают инструкции покупать или продавать. Они не знают, откуда пришёл приказ. Люди на почте получают зашифрованные депеши и адреса. Они не знают, что в них. Даже голубятник в Харлеме будет считать, что работает на почтовую службу, а не на цветочного спекулянта. Каждый видит свой кусок мозаики. Целиком её вижу только я. И, – я сделал небольшую паузу, – вы, если решите участвовать. А также несколько ваших доверенных людей, отправляющих депеши с ценами и получающих указания для моей конторы.

– А если языки развяжутся? Если кто-то станет слишком умным или слишком жадным? – спросила она, и в её голосе прозвучала не тревога, а профессиональный интерес.

– Тогда, – сказал я ровно, глядя ей в глаза, – эти языки придётся укорачивать. И носы, которые посторонние попробуют сунуть куда не следует – тоже. Любого, кто попытается собрать пазл, мы устраним как прямую угрозу всему предприятию. Без сантиментов. Это будет не война, а санитарная обработка.

В лавке повисла тишина. Мадам Арманьяк изучала моё лицо, ища следы блефа, истерики или неуверенности. Наконец, уголки её губ дрогнули на миллиметр.

– Хорошо, – произнесла она. – В этом что-то есть. А как насчёт вопросов номер два и номер три? Я вся во внимании, месье де Монферра.

Я взял со стола её напёрсток, поставил его между нами.

– Мы не будем прятать нашу сеть от властей. Мы её построим, как я уже сказал, открыто и легально. «Амстердамская коммерческая летучая почта» будет зарегистрирована в городском реестре. Мы будем платить налоги. Мы даже можем подать прошение в магистрат о монополии на частные почтовые услуги в определённых направлениях, как полезное для торговли начинание.

Она слегка наклонила голову, давая мне понять, что следит за мыслью, но ещё не впечатлена. Легальное прикрытие – это само собой.

– Но вот в чём суть, – я подвинул напёрсток в её сторону. – Мы не просто позволим Секретарии интересоваться нашей почтой. Мы сами придём к ним. Скромно. С уважением. И предложим им свободный доступ ко всем сообщениям.

Я сделал паузу, чтобы убедиться, что она поняла глубину цинизма этой затеи.

– Мы скажем им: «Господа, мы понимаем вашу озабоченность безопасностью. Мы – лояльные бюргеры и патриоты. Вот вам ключ. У нас есть сеть. Смотрите, какая рыба в ней плещется. Может быть, время от времени вам удастся выловить что-то интересное». Мы превратим их подозрительность в инструмент. Они будут заняты чтением депеш, чувствуя себя всесильными контролёрами. И пока они будут выискивать в них намёки на шпионаж, наши абсолютно скучные для них сообщения о ценах на тюльпаны будут летать в том же потоке, на тех же голубях.

Мадам Арманьяк замерла. Её пальцы перестали перебирать невидимые нити. В её взгляде, всегда немного расфокусированном, появилась острая, хищная искорка внимания. Это была не просто идея.

– Вы предлагаете кормить тигра мясом, чтобы он не обратил внимания на овцу у него за спиной, – произнесла она медленно.

– Нет, – поправил я. – Я предлагаю построить перед тигром целый курятник с громким названием «Главная добыча», чтобы он, насытившись цыплятами, даже не почуял запах золота, которое мы проносим у него под носом. Наша настоящая сеть будет спрятана не в темноте, а в самом ярком свете. Самый надёжный тайник – это тот, что они уже проверили и сочли безопасным.

Она долго молчала. Потом её губы снова дрогнули в том самом, едва уловимом подобии улыбки.

– Предположим, это сработает, – сказала она. – Вы купите себе индульгенцию от Секретарии. Но это потребует доверенного лица, которое сможет преподнести этот «подарок» нужным людям и убедить их принять его.

Она посмотрела на меня, и в её глазах был уже не вопрос.

– У вас, мадам, – сказал я тихо, – наверняка есть такой человек. Или вы знаете, как его найти. Моя задача – построить курятник и наполнить его самыми аппетитными цыплятами. Ваша – договориться с тигром.

Она наконец позволила себе кивнуть.

– Допустим, – произнесла она. – Допустим. Остался последний, и самый главный вопрос, месье де Монферра. Финал. Ваше личное исчезновение с тонущего корабля. Мне нужно быть уверенной, что вы не утянете на дно заодно и мои интересы.

Я отвёл взгляд, глянув на серый свет в окне.

– Я иностранец. Француз. Гугенот. Для разъярённого голландца, потерявшего смысл в своих бумажках, я буду идеальной мишенью. Первым, в кого полетят камни. Поэтому к моменту краха меня здесь не будет. Я исчезну из Республики за несколько недель до того, как грянет гром. В идеале – сразу после последней, самой крупной операции, когда капитал будет уже конвертирован во что-то осязаемое и портативное. Золото. Драгоценности. Векселя на заграничные банки.

Мадам Арманьяк не двигалась, внимательно всматриваясь в меня.

– Если меня всё же найдут, что маловероятно, если сделать всё чисто, все увидят банкрота. Контора «де Монферра» будет формально закрыта. По всем бумагам я понёс катастрофические убытки. Кошелёк пуст. Пусть ищут француза с пустыми карманами и несчастным лицом. Они не найдут у меня ни гульдена. Только долги и разорение.

Я посмотрел на неё, пытаясь уловить реакцию. Её лицо оставалось маской.

– Это не побег, – добавил я. – Это запланированный демонтаж. Часть операции. Самая важная. Мы вынимаем прибыль до того, как обрушится потолок, а затем оставляем после себя лишь обгорелые балки и кучу пепла. Гнев толпы рассеется, распылится между сотнями нотариусов, продавцов и покупателей. Никто не станет тратить силы на преследование нищего неудачника.

В лавке повисла долгая, тягучая пауза. Мадам Арманьяк подняла руку и медленно поправила прядь седых волос, выбившуюся из-под чепца.

– Что же, теперь перейдём к скучному. Моему проценту. Распределению обязанностей. И первому авансу на организацию голубятни в Амстердаме. Деньги, месье де Монферра. Всё всегда упирается в деньги. Давайте считать.

Глава 4

Первые две недели после разговора с мадам Арманьяк я занимался тем, что смотрел людям в глаза и слушал, как они рассказывают о себе.

До обеда – в конторе Жака Левассёра на пафосной Брейстрат, где-то по соседству с тем самым Рембрандтом. Жак был гугенотом из Руана, бежавшим в Голландию пятнадцать лет назад. Он бежал после того, как его старшего брата отправили на галеры за распространение «еретических памфлетов». Сам Жак предпочитал распространять не памфлеты, а контрабандный жемчуг и фламандское кружево. Но это не мешало ему числиться в списках мадам Арманьяк как «надёжный человек». Толстый, лысый, с внешностью добродушного балагура, он носил на поясе связку ключей, которыми гремел при каждом движении.

– Значит так, – сказал он при первой встрече низким, прокуренным голосом, откидываясь в своём кресле назад. – Мадам Арманьяк сказала мне: «Будешь делать то, что месье де Монферра скажет». Я готов, если дело прибыльное. Так что будем делать-то?

Я подошёл ближе, положил шляпу на край стола. Дерево было тёплым от солнца, пробивавшегося сквозь грязноватое окно.

– Жак, – спросил я спокойно. – Вы умеете улыбаться?

Он замер. Посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом. Потом его толстые губы медленно растянулись. Улыбка вышла широченной, почти до ушей, обнажив крепкие жёлтые зубы. Пахнуло луком и табаком.

– Ну как? – произнёс он, не меняя выражения лица. – Достаточно лицемерно?

– В самый раз, – кивнул я. – Такая улыбка нам пригодится.

Жак прищурился и побарабанил короткими толстыми пальцами по столу.

– И что же это за работа такая?

– Почта. Рассылка записок при помощи птиц. По всем семи провинциям. Быстро, тихо и очень дорого.

Брови у него поползли вверх, сложились домиком. Он откинулся ещё сильнее, опасно качнувшись в кресле, почесал затылок.

– Так я по птицам не спец, – протянул он. – И в почтовых делах вообще ничего не понимаю.

– Это и не требуется. Вам надо будет заниматься людьми, которые будут заниматься птицами и почтой. Вы откроете «Амстердамскую коммерческую летучую почту». Это будет ваше предприятие. Вы – владелец. Вы подписываете бумаги, получаете печать, улыбаетесь купцам и бургомистрам. Я – всего лишь ваш консультант по логистике. Не более того.

Жак медленно повторил слово, смакуя каждую букву:

– Кон-суль-тант.

Он произнёс его так, будто пробовал на вкус дорогое вино. Потом наклонился вперёд, опёрся локтями на стол. Ключи звякнули снова.

– А вы не боитесь, что я вас кину? – спросил он тихо, почти ласково.

Я улыбнулся, не так широко, как он, но достаточно для того, чтобы он понял – я не шучу.

– Не боюсь. Я ведь всего-навсего консультант. Кидать вы будете мадам Арманьяк. А она сказала, что вы не настолько глупы.

Повисла тишина. Только где-то на улице скрипели колёса телеги.

Жак смотрел на меня долго, неожиданно тяжёлым взглядом. Потом вдруг хлопнул ладонью по столу и захохотал. Громко, раскатисто, от души.

– Ладно, месье де Монферра, – выдохнул он. – Будем работать.

Он протянул руку через стол. Ладонь была широкая, горячая, с характерными мозолями фехтовальщика. Такими же как у меня. Мы пожали руки. С этого дня у меня началась двойная жизнь.

После обеда я находился в скромной конторе на Принсенграхт, которую снял за тридцать гульденов в месяц. Это была комнатка с отдельным входом, располагавшаяся в полуподвальном помещении. Размером она была с хороший платяной шкаф. Из мебели там имелись стол, два стула, чернильница.

Первым туда пришёл некто Ламберт ван Остендейк. Он вошёл медленно, как человек, который привык, что его ждут. Пятьдесят лет, благородная седина на висках, аккуратно подстриженные волосы. Манжеты белоснежные, накрахмаленные до хруста. На безымянном пальце – тяжёлый серебряный перстень с печаткой, отполированный до блеска. Двадцать лет он проработал маклером в одной очень известной конторе, пока его не уволили. По информации мадам Арманьяк, за слишком тесные связи с конкурентами. Она охарактеризовала его двумя словами: «жадный и управляемый».

Он не торопясь подошёл к столу. Не стал сразу садиться, сначала оглядел комнату, стопки бумаг на столе, чернильницу, окно, меня. Только потом аккуратно опустился на стул. Спина прямая, локти прижаты к бокам, ладони положил на стол. Видно было по всему, что человек имеет хорошие манеры и привычку к ведению переговоров.

Я откинулся в кресле, постучал кончиком пера по краю чернильницы – тихий, сухой звук.

– Мадам Арманьяк отрекомендовала вас как толкового коммерсанта, – сказал я. – Мне нужен заместитель. Человек, который будет вести всю работу с контрактами на цветы. Покупать, продавать, переуступать, находить клиентов, контролировать наших продавцов.

Он ответил не сразу. Чуть наклонил голову, его перстень снова поймал свет, ослепительно вспыхнув в лучах солнца.

– Какой мой процент? – спросил он тихо, без улыбки и без предисловий.

– Прежде всего жалованье. Восемьсот гульденов в год. Плюс три процента от чистой прибыли по итогам каждого квартала.

Он моргнул. Всего раз. Хороший игрок.

– И какую прибыль вы ожидаете получить? – голос у него был ровный, но в уголках глаз что-то промелькнуло.

Я пожал плечами, положил перо на стол.

– Если бы я знал это точно, вы бы мне не понадобились.

Он едва заметно усмехнулся, угол рта дёрнулся вверх, но глаза остались холодными.

– Честно. Редкое качество в наше время.

– Я честен, когда это выгодно, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Вот сейчас самое время быть честным. Поэтому скажу вам начистоту. Я знаю, что у вас долги перед ростовщиками. Около шестисот гульденов. Если вы этот год провалите, они получат ваш дом на Вармёстрат. Если год будет удачным, вы расплатитесь и даже останетесь с прибылью.

Я отвернулся к окну, проследил за солнечным зайчиком, который полз по стене.

– Это угроза? – спросил он спокойно, почти без интонации.

– Это бизнес-план, – я повернулся обратно. – По-моему, всё просто. Вы работаете, потому что вам нужны деньги. Я плачу, потому что мне нужна ваша квалификация. А если вам нужна именно угроза, то вот она.

Я наклонился чуть ближе через стол и слегка понизил голос.

– Я буду наблюдать за вами. Буду проверять каждый контракт, каждый гульден, каждого клиента. Если что-то пойдёт не так… Обычно в таких случаях говорят «Вы пожалеете». Но вам в таком случае жалеть будет поздно. Никаких иллюзий. Никаких обид.

Его лицо ничего не выражало, дыхание было ровным, но я заметил, как напряглись мышцы на шее и тонкая жилка пульсировала под воротником.

– Я понимаю, – сказал он наконец. – Никаких обид.

Он поднялся так же аккуратно, как садился. Стул даже не скрипнул. Перстень блеснул в последний раз, когда он поправил манжету.

– Когда приступать?

– Завтра в восемь.

Он кивнул – коротко, без лишних движений. Повернулся к двери и вышел ровным неторопливым шагом. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. А я остался сидеть, глядя на солнечный зайчик, который теперь лежал на столе на том самом месте, где недавно блестел его перстень.

Следующим посетителем был Ян ван Лун, тридцати с чем-то лет, судя по досье мадам Арманьяк – торговец всякой всячиной. Он вошёл без стука с таким видом, будто имел на это право. Поздоровался, снял свою шляпу и сразу же повесил на гвоздь у двери. Он нашёл его за пару секунд, хотя гвоздь был маленький и почти незаметный на тёмной стене. На нём был камзол неплохого сукна, не новый, но отлично подогнанный по фигуре. Пыли на ботинках не было, видимо, он почистил их перед входом.

Ван Лун сел, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. Очки в тонкой серебряной оправе. В руке – трость с набалдашником из слоновой кости, потёртым, но настоящим.

– Местер ван Лун, – сказал я. – Мне сказали, что вы умеете продавать.

Мне так и хотелось разыграть сценку «продай мне эту ручку», но я сдержался.

– Да, разумеется. Именно так я зарабатываю на хлеб насущный. Но это не главное моё достоинство, – мягко поправил он. – Я умею убеждать. Убеждать, это когда покупатель уходит счастливым и на следующий день приводит трёх друзей.

– И как же вы это делаете?

Он чуть наклонил голову, прищурился.

– Сначала я слушаю. Не то, что покупатель говорит, а то, чего он не договаривает. Чего боится. Чего стыдится. Потом я даю ему то, что ему на самом деле нужно, хотя он сам об этом не знает. И прошу за это разумную цену.

– А если он начинает торговаться?

Ван Лун рассмеялся.

– Это значит что он заинтересован. Я уступаю. Ровно настолько, чтобы он считал себя победителем. И никогда настолько, чтобы я считал себя дураком.

Я помолчал. Ван Лун смотрел на меня спокойно, без тени подобострастия или тревоги. Ждал.

– У меня для вас не совсем обычный товар, – сказал я. – Контракты на тюльпаны. Я переуступаю их в Амстердаме немного дешевле чем они стоят. И компенсирую это небольшой комиссией, несколько процентов от суммы контракта. Это и есть прибыль. Ваша задача – находить клиентов и переуступать контракты. Клиент должен верить, что он умнее и удачливее остальных.

Ван Лун кивнул.

– Похоже на биржевой опцион. Небольшая сумма сейчас, остальная прибыль – потом. Разумно. Но всё равно, вы предлагаете контракты дешевле рынка. И как вы собираетесь объяснять это клиентам?

– А вот это ваша проблема. Именно поэтому я и предлагаю вам работу.

Ван Лун кивнул.

– Хорошо, но я буду работать за процент. Сколько?

– Пять процентов от суммы сделки. Плюс пятьдесят гульденов в месяц на представительские расходы.

Он чуть заметно усмехнулся.

– Шестьдесят.

Я усмехнулся в ответ.

– Вижу, что вы заинтересованы. Но уступать я не намерен. Пятьдесят. Это больше, чем получает профессор в университете.

Он протянул ладонь и мы скрепили сделку рукопожатием. Потом он вышел, а я остался сидеть, глядя на пустой гвоздь у двери.

На следующий день с утра я снова был в конторе Левассёра. Жак рассказывал мне про одного француза, занимающегося разведением голубей.

– Ну так вот, – Жак откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло, приняв на себя всю тяжесть его веса. – Есть тут один тип. Француз, как мы с тобой, родом из Пуатье. Зовут его Анри Дюпон. Пятьдесят два года назад его папаша припёрся в Амстердам с двумя корзинами голубей и тремя голодными ртами. Анри тогда было двенадцать, но он уже помогал отцу таскать клетки.

Я взял кружку с пивом. Судя по всему, Жак умел рассказывать истории.

– У него своя голубятня недалеко за городом, на Слотердейке. Бывшая монастырская ферма, – продолжал Жак, загибая пальцы. – Своя, понимаешь? Не аренда, не у чёрта на рогах. Свой сарай, который он сорок лет перестраивал, свои клетки, свой выводок, своя линия разведения. Военные специально приезжают к нему за птицами.

Он отхлебнул пива и довольно крякнул.

– И какие отношения у него с городскими властями?

– А что власти? – Жак усмехнулся. – Власти знают, что на Слотердейке живёт полуслепой француз, который исправно платит налоги. И ещё, кроме военных, он поставляет голубей любителям птиц. И среди них есть один советник из Гааги. Так тот советник даже написал трактат о голубях, целый научный труд. И этот советник очень не любит, когда его любимому поставщику создают проблемы.

Он сделал паузу, наслаждаясь моим лицом.

– Так что Анри Дюпон – фигура, скажем так, неприкасаемая. Он сейчас ждёт в соседней комнате.

Я поставил кружку на стол.

– Зови.

Жак тяжело поднялся, подошёл к двери, приоткрыл её и крикнул в коридор:

– Анри! Заходи, мы тут про тебя говорим!

Я услышал шаги. Не старческие, не шаркающие. Твёрдые, быстрые, с отчётливым стуком каблуков. Дверь открылась шире, и он вошёл.

Я ожидал увидеть дряхлого старика. Но этот старик оказался другим. Он был из тех, про кого говорят «сухой, как вобла». Седые волосы зачёсаны назад, лоб с глубокими поперечными морщинами. Левый глаз закрыт навсегда. Веко ввалилось, и от виска к скуле тянулся неровный, плохо заживший шрам, такой бывает от ожогов. Правый его глаз смотрел цепко, не мигая, изучающе.

Он остановился у стола и медленно, с достоинством опустился на стул.

– Месье де Монферра, – сказал он.

Акцент у него был такой, что я невольно улыбнулся. Он произносил слова медленно, будто перекатывал их во рту перед тем, как выпустить наружу.

– Жак говорит, вы строите почту, – произнёс он, внимательно разглядывая меня своим единственным глазом.

– Да, так и есть, – ответил я.

– Для чего?

– В принципе, для всего. В основном для торговли, пересылка сообщений между городами.

– И какие города вас интересуют?

– Для начала – Амстердам, Харлем, Лейден, Утрехт. Потом – Гаага, Роттердам.

Он кивнул. Помолчал, глядя куда-то в сторону окна, где дождь хлестал по мутному стеклу.

– У меня своя голубятня на ферме, – сказал он. – Около сотни птиц, английские карриеры и местные смерли. Мои собственные линии, с подмесом турбитов. Я выводил их тридцать лет.

Он перевёл взгляд на меня.

– Вы знаете, чем смерли отличаются от карриеров?

– Нет, – признался я.

– Они мельче, намного быстрее, – сказал он. – И при этом лучше учатся. Обычный карриер запоминает маршрут за две недели, но если ветер переменится, он может растеряться. Смерль запоминает маршрут за три дня и летит по ветру как по нитке. Но если его не тренировать месяц, он забывает всё и становится просто птицей с красивыми перьями. И ещё, они быстрее устают.

Он помолчал. Потом сказал:

– Мои птицы знают Амстердам и Харлем. Лейден надо учить. Утрехт – тем более.

– И сколько на это потребуется времени?

– Неделя для закрепления маршрута. Можно начать дня через три. И ещё…

Он немного помолчал и продолжил.

– К вам обязательно придут военные. С вопросами.

– Откуда вы это знаете?

Он снова посмотрел на меня своим единственным глазом.

– Потому что я продаю им своих птиц, месье. Они хорошие покупатели.

Я молчал. Он наклонился вперёд, положил руки на стол. Ладони узловатые, в мелких шрамах, пальцы скрючены в суставах, но не дрожат. Ногти коротко острижены, чистые, под ними ни грязинки.

– Отвечать на вопросы это ваша забота. Моя – заниматься птицами. Я хочу триста гульденов в год, – подытожил он.

– Хорошо.

Он протянул руку через стол. Пожатие было твёрдым, сухим, без старческой слабости. Помолчав немного, он медленно, с усилием, будто вытаскивал из себя занозу, сказал:

– Я пятьдесят лет работаю с птицами. Я продавал их любителям, военным. И никогда не работал на кого-то постоянно. Потому что если ты работаешь на кого-то, ты должен ему нравиться. Ты должен улыбаться, когда он приходит. Ты должен говорить «да, местер», когда он несёт чушь про голубей, хотя в жизни не держал в руках птенца.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Я этого не умею. Не умею улыбаться начальству. Не умею торговать. Нам понадобятся ученики, помощники. Но я не буду никого учить, если ученик не захочет учиться. И ещё. Если кто-то, ваш человек, Жака, или мадам Арманьяк, неважно, если кто-то тронет птиц без спроса, я этому человеку переломаю руки. Это мои птицы. Это не обсуждается.

В комнате стало тихо. Даже дождь за окном, казалось, притих. Жак замер с кружкой у рта.

– Договорились, – сказал я.

Он встал, одёрнул жилет. У двери обернулся.

– Месье де Монферра.

– Да?

– Жак говорил, что вы тоже придерживаетесь нашей веры.

– Да, так и есть.

– Из какой вы провинции?

– Из Лимузена.

Он чуть заметно кивнул, пошевелил уголками губ.

– Моя мать была из Лимузена, из Лиможа. Это ничего не значит, конечно. Просто мы с вами земляки.

Он вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

Жак поставил кружку на стол и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

– Триста гульденов, – сказал он. – За француза с одним глазом, сотней голубей и обещанием калечить моих сотрудников.

– Ты сам сказал, что он лучший, – ответил я.

Жак усмехнулся и потянулся за кувшином.

– Ну, – сказал он, наливая себе ещё. – За Лимузен.

Я взял свою кружку. Пиво было тёплое, за окном всё так же накрапывал дождь.

И тут я увидел её. Она стояла под навесом и о чём-то разговаривала с другой женщиной.

– Хватит пялиться, де Монферра. Она не картина в ратуше.

Жак Левассёр оторвался от своего пива и смотрел на меня с ленивым интересом сытого кота.

Я перевёл взгляд на стол.

– Я не пялюсь.

– Ты пялишься уже третью минуту. У неё юбка не загорится от твоего взгляда, даже не надейся.

Я взял свою кружку. Пиво было тёплое и горьковатое, но лучше уж такое пиво, чем продолжать этот разговор.

– Это просто соседка, мы знакомы, – сказал я.

– Ага, соседка, – повторил Жак. – Которая живёт через два дома от тебя. Которую ты трижды провожал с рынка. Которой нашёл покупателя на секстант её мужа.

– Она вдова, – сказал я. – У неё нет мужа, который мог бы сделать это за неё.

– Ах вот оно что, – Жак поставил кружку и сложил руки на животе. – Так это благотворительность. Чистое милосердие. Я-то грешным делом подумал, что ты, как нормальный мужик, просто хочешь её трахнуть.

Я промолчал.

– Или не просто, – добавил Жак, внимательно глядя на меня. – А как следует. Что ещё хуже.

– Ты закончил?

– Нет. Я только начал. Ты хоть знаешь, кто она?

– Вдова капитана.

– Вдова капитана, который три года назад утонул вместе с кораблём где-то в Ост-Индии, – сказал Жак. – У которой нет детей, есть свой дом и нет желания снова выходить замуж. Которая послала куда подальше уже четверых претендентов, включая одного очень состоятельного пивовара из Харлема. И всё это, – он поднял палец, – идёт в комплекте с язычком, острым как бритва, и характером, которым можно мостовую мостить.

Он помолчал.

– Ты уверен, что тебе это надо?

Я смотрел в свою кружку.

– Перестань, я ни о чём таком не думаю, – сказал я. – Я просто помог соседке.

– Помог соседке, – кивнул Жак. – И с книгами помог. И с картами поможешь. И с мебелью. И с домом. А потом она скажет тебе спасибо, закроет дверь и будет жить дальше, потому что она не ищет мужа, де Монферра. Она тебя сразу не предупредила, раз ты сам ещё не понял?

Я поднял голову.

– Понял, – сказал я.

– И?

– И ничего. У меня тоже нет желания жениться. Мне нужны деньги, а не жена.

Жак долго смотрел на меня, потом вздохнул и потянулся за кувшином.

– Врёшь ты, у тебя всё на лице написано, – сказал он. – Пиво-то будешь?

– Буду.

Я познакомился с Катариной Лодевейкс за две недели до этого разговора. Я сидел в лавке ван дер Линде, листал новый атлас, когда она вошла. Я узнал её сразу. Не потому, что был знаком. Хотя мы жили по соседству, но так ни разу не разговаривали. А потому, что такую фигуру трудно было не заметить. Высокая, тонкая в талии, лет двадцати пяти, с серыми глазами, которые смотрели на мир так, будто он задолжал ей деньги и не спешил отдавать назад.

На ней было тёмно-синее платье, не новое, но добротное, с глухим воротником и длинными рукавами. Никаких украшений, ни лент, ни кружев. Простой чепчик, без вышивки. И при этом она выглядела так, что сидевший в углу студент-медик уронил книгу и полминуты шарил по полу, не в силах отвести взгляд.

Она подошла к прилавку и заговорила с ван дер Линде вполголоса. Я не слышал, о чём, но видел, как старый книготорговец развёл руками и покачал головой.

– Увы, мефру, – сказал он. – Таблицы Блау сейчас не найти. Издатель говорит, новый тираж будет только к осени.

Она кивнула, и в этом кивке было столько сдержанного разочарования, что я вдруг сказал:

– У меня есть Блау. Третье издание, с поправками.

Она обернулась.

Я увидел её лицо вблизи. Ровные брови, чуть длинноватый нос, красивые губы. Ничего особенного, если перечислять по отдельности. Но вместе – взгляд, посадка головы, эта спокойная уверенность женщины, которая привыкла жить своим умом – это работало как удар в солнечное сплетение.

– Продаёте? – спросила она.

– Нет. Даю почитать.

Она чуть приподняла бровь.

– Незнакомому человеку?

– Мы перестанем быть незнакомыми, если вы скажете, зачем вам Блау.

Она помолчала, словно оценивая меня.

– Мой муж был капитаном, – сказала она наконец. – У него остались карты. Я пытаюсь разобрать его пометки, но там нужны таблицы приливов.

– Тогда Блау вам не поможет. Вам нужен Янсзон.

Она смотрела на меня уже по-другому. С интересом.

– И у вас есть Янсзон?

– Есть.

– Продаёте?

– Даю почитать.

Она чуть заметно усмехнулась.

– Вы всегда так заводите знакомства, местер…

– Де Монферра. Бертран де Монферра. Нет, не всегда. Только с красивыми женщинами, которые разбираются в навигационных таблицах.