Текст книги "1636. Гайд по выживанию (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава 18

На обратной дороге караван, в котором я ехал, остановился в Клеве на том же самом постоялом дворе. Потому что в Клеве был всего один приличный постоялый двор. Та же вывеска с потрескавшимся орлом, тот же запах пива и мокрой шерсти. Трактирщик взглянул на меня мельком, как смотрят на сотого за день путника.

– Комната есть? – спросил я.

– Да, найдется. Только вас ожидают наверху, – он мотнул головой в сторону лестницы. – Вторая дверь справа.

Я поднялся по скрипучей лестнице. В коридоре горела одна свеча, масла в плошке было мало, и она чадила. Дверь во вторую комнату справа была слегка прикрыта. Я толкнул её.

В комнате горел камин и по стенам плясали длинные, неверные тени. Де Мескита сидел в кресле у огня, откинув голову на высокую спинку, его глаза были закрыты. Камзол расстёгнут, воротник рубашки сбит набок. Рядом на столике стояла пивная кружка и в медном подсвечнике горела свеча.

Я закрыл за собой дверь. В комнате было тепло, но я почувствовал озноб, словно ночной холод пробрался под камзол.

– Де Мескита, – сказал я.

Он не сразу открыл глаза. Помолчал, потом медленно повернул голову, провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость.

– Садитесь, Бертран, – сказал он. Голос у него был чуть хриплый. – Не стойте как изваяние.

Я молча сел на стул напротив и посмотрел на него. Сейчас его было не узнать, и это была не игра. Обычно он был собран, подтянут, каждое движение выверено, каждая улыбка рассчитана. Сейчас он сидел в расстёгнутом камзоле, с нечёсаными волосами, и под глазами у него залегла глубокая тень. Он выглядел старым. Не просто уставшим – старым. Я не видел его таким никогда, и это было страшнее, чем если бы он встретил меня с пистолетом в руке.

– Вы хотели меня видеть, – сказал я.

– Хотел, – он взял кружку со столика, отпил глоток, поморщился. – Пиво здесь отвратительное. Впрочем, как и везде в Клеве.

Он поставил кружку, посмотрел на огонь, потом на меня.

– Как прошёл суд?

– Быстро, – ответил я. – Судья читал бумаги, я отвечал на вопросы. Всё заняло три часа.

– Три часа, – де Мескита усмехнулся, но усмешка вышла кривая, усталая. – Вы счастливчик. Я знавал процессы, которые тянулись годами.

Я промолчал. Мыши под полом завозились громче, будто начали спорить о чём-то. Де Мескита нагнулся, подобрал с пола полено и подбросил его в камин. Огонь притих на мгновение и вспыхнул чуть ярче.

– А мадам Арманьяк? – спросил он небрежно, не глядя на меня.

– Приехала, – сказал я осторожно. – Мы с ней немного повздорили. Точнее, она меня отчитала. Небольшие деловые разногласия.

– У вас ведь равные доли в двух совместных предприятиях. Это до сих пор так? Я не совсем понимаю ваши нынешние отношения.

Я помедлил с ответом. В комнате стало тихо, только дождь за окном шуршал по ставням.

– Мы партнёры, – сказал я. – По крайней мере, формально.

– Формально, – повторил он, и на этот раз в его голосе зазвучала прежняя ирония. – Вы, Бертран, выходит, большой любитель формальностей. А жизнь, она ведь формальностей не терпит.

– Жизнь это то, что мы о ней знаем, – ответил я. – Чем больше знаешь, тем меньше остаётся места для случайностей.

Де Мескита посмотрел на меня долгим взглядом. Потом улыбнулся своей прежней улыбкой и я на мгновение увидел прежнего де Мескиту. Остроумного, опасного, человека, который всегда на шаг впереди. Но улыбка быстро погасла, уступив место усталости.

– Вы стали говорить как философ. Общение с Дювалем до добра не доведет, помяните мое слово, – сказал он, – А знание это тяжёлый груз. Вы уверены, что готовы его нести?

– Так я уже несу, – ответил я. – По вашей милости.

Он кивнул, словно ожидал такого ответа. Откинулся в кресле, снова прикрыл глаза. Я сидел, смотрел на камин.

– Как там ваш знакомый, ван Лоон? – спросил де Мескита, не открывая глаз. – Всё так же принимает гостей?

– По-прежнему. Раз в неделю, иногда чаще.

– Интересно. И о чём же говорят за столом у ван Лоона?

– О разном. О пошлинах, о ценах на медь, о дорогах, – сказал я медленно, – Иногда я слышу разговоры, которые кажутся мне странными.

– Странными?

– Слишком осторожными. Слишком много намёков. Но дело не в разговорах. Дело в том, как всё выстраивается.

Де Мескита открыл глаза. Посмотрел на меня в упор, и в его взгляде не было иронии, только холодная, тяжёлая серьёзность.

– И вы, конечно, хотите знать, что это всё значит? – спросил он.

– Я хочу понимать, в чём я участвую, и что мне делать дальше, – ответил я.

Он долго молчал. Дождь за окном перестал. В комнате стало тихо, и в этой тишине я вдруг услышал шаги в коридоре. Неспешные, тяжёлые. Потом тихие приглушенные голоса, ничего не разобрать.

Дверь открылась без стука. Вошли двое. Обычные люди, в простых плащах, без оружия на виду. Они скользнули внутрь, один встал у стены, второй подошел к де Меските и что-то шепнул ему на ухо. Затем они так же тихо вышли и замерли за дверью в коридоре.

– Не обращайте внимания, – де Мескита махнул рукой в сторону двери. – Они здесь для того, чтобы мы с вами могли спокойно обсудить наше положение.

Он помолчал, прислушиваясь к звукам за дверью. Потом повернулся ко мне, и я увидел, что он собрался. Не то чтобы его лицо изменилось, оно оставалось таким же усталым, с глубокими тенями под глазами. Но куда-то ушла расслабленность, с которой он сидел в кресле, когда я вошёл.

– Вы слышали о сепаратном мире, Бертран? – спросил он.

– Читал, – ответил я. – В той фальшивкой шифровке, на которую вы поймали меня, как рыбу на крючок.

– В ней была правда. Почти правда, – он взял кочергу, поворошил угли. – Люди, которые собираются в доме ван Лоона, не обсуждают слухи. Они готовят дело. И переговоры состоятся.

Он замолчал, давая мне время переварить сказанное.

– С Испанией невозможно договориться, – продолжил де Мескита. – Я сейчас говорю это не как человек нации, а как гражданин Республики. Мы пытались. Перемирие продлилось двенадцать лет. Это было хорошее время, но потом они зализали раны и попёрли на нас снова. И так будет продолжаться вечно, пока мы их не победим.

– И вы хотите, чтобы я…

– Я хочу чтобы вы дослушали до конца, – перебил он. – И поняли, о чём идет речь. Сейчас всё по другому. Если мы предадим союзников, Голландия превратится в зону боевых действий. Так устроена география. Испанцы на западе, шведы на востоке, французы на юге. В Голландии им будет очень удобно, и церемониться они не будут. Вы слышали, во что превратился Антверпен? Когда-то это была торговая столица мира. Говорят, Амстердам ему и в подмётки не годился. А теперь это просто испанский военный гарнизон. Торговля и деньги ушли. Вместе с ними – все кто умеет торговать и зарабатывать. Вот так и Голландию просто задушат и разорвут на куски.

Де Мескита снова замолчал, давая мне время. Потом взял кружку, отпил глоток, поставил на место.

– Вы человек умный, Бертран, я в этом не сомневаюсь. Иначе не стал бы тратить на вас время, – сказал он, не глядя на меня. – Скажите, что будет с Виссельбанком, когда французы объявят блокаду портов? Когда корабли Ост-Индийской компании перестанут выходить в море? Когда каждый, у кого есть деньги, начнет их выводить, захочет забрать свои вклады, чтобы купить хлеб, пока он ещё есть?

Он повернулся ко мне, и в его глазах не было иронии, только спокойное, почти ленивое внимание.

– Банк рухнет. Не сразу, но быстро. Счета заморозят. Ваши деньги станут цифрами в книге, которую никто не станет больше читать. Та афера с контрактами, которая приносит вам баснословные барыши, превратится в бесконечные юридические споры. И вы будете стоять в очередях в судебные заседания вместе с другими господами, которые тоже когда-то считали себя умными и предусмотрительными. А потом вы расплатитесь своим имуществом и отправитесь в работный дом.

Я молчал. Он подождал, усмехнулся.

– Выша замечательная почта по три гульдена за письмо, – продолжал он, – Станет роскошью, которую смогут позволить себе единицы. Когда нечего есть, не до писем.

Он усмехнулся еще раз.

– А наш с вами замечательный медный бизнес придется свернуть, потому что Амстердам из тихой гавани превратится в болото. Медь найдет себе новые пути, а вот вы окажетесь не при делах.

Он помолчал, глядя на огонь.

– Придется вам возвращаться к мадам Арманьяк на побегушки, – сказал он негромко, – Она женщина умная и практичная. Такими как вы не разбрасываются. Снова займетесь мелкой контрабандой. Или возьмётесь за старое – будете убивать для неё людей. Как тех двух несчастных французских проходимцев. А?

Он смотрел мне прямо в глаза, и я понял что он знает про меня всё. Почти всё. Я почувствовал как у меня раздулись ноздри, а горло перехватил спазм.

– Так вы знаете. Это всё что – месть?

Мескита рассмеялся.

– Да успокойтесь вы, только возни мне тут сейчас не хватало. Успокойтесь, говорю вам. Это не месть. Это скорее заверение в моем к вам почтении. Исполнено было безупречно, комар носа не подточит. Поэтому я вас заметил. Ещё тогда. Сначала мы хотели вас по тихому убрать, ну вы понимаете. Посчитали что вы перешли грань. Но потом… Вы как тот нож, которым кто-то порезался. Нож из-за этого не выбрасывают, его точат и используют.

Я медленно выдохнул. Спазм в горле отпустил. Де Мескита смотрел на меня с лёгким любопытством, как смотрят на зверя, который только что бросился на клетку и теперь остывает.

– Пива хотите? – спросил он. – Трактирщик наливает какую-то гадость, но других вариантов в Клеве нет.

Я не ответил. Он встал, подошёл к двери, приоткрыл её, что-то сказал в коридор. Вернулся к столу, сел. Я молча смотрел на де Мескиту, он молча смотрел на огонь. Через минуту вошёл трактирщик с двумя кружками, поставил, вышел.

Де Мескита подвинул одну ко мне.

– Пейте. У вас вид, будто вы лом проглотили.

Чёртовы идиомы. Я взял кружку, отпил. Пиво было тёплым, горьким, ничуть не лучше, чем в прошлый раз. Теперь я знаю, что он знает про мертвых французов. Это не угроза, не козырь, скорее маркер доверия. Просто факт, который он дал мне, как эту кружку пива.

– Вот такие дела, – сказал он. – Вы уже всё решили. Просто ещё не сказали себе вслух.

Я допил пиво и поставил кружку.

– Хорошо. Что дальше?

Де Мескита откинулся в кресле, сложил руки на животе.

– А дальше, – сказал он, – Мы с вами поговорим о том, что вам делать, когда вы вернётесь в Льеж. И это будет очень длинный разговор.

И он не соврал. Мы проговорили почти до утра, пока камин не прогорел и в комнате не стало прохладно. Я плохо запомнил, с чего мы начали и когда именно разговор свернул туда, куда он хотел. Но главное я запомнил.

Он сказал:

– В первую очередь им будет нужна ваша почта для координации. Вас будут проверять. Вы поймете это, когда станет слишком тихо. Это значит, что за вами наблюдают. Постоянно. Ведите себя естественно. Забудьте про меня. В Льеже вы не шпион. Вы купец. Купцы думают о деньгах, о тарифах, о клиентах. Им плевать на политику. Человека проверяют по-разному. Самые частые проверки – эти. Первое – пустят слух. Слово, которое не должно уйти дальше ваших ушей. Если оно выплывет у нас, у французов, у испанцев или у кого еще – вы себя выдали. Второе – подсунут чужака. Придёт человек с деньгами, с письмами, с историей. Будет слишком любезен, слишком щедр. Это приманка – они ждут, что вы будете делать. Держите его на расстоянии. Не прячьте его письма и не спешите их отправлять. Отправляйте, но медленно. Пусть думают, что вы осторожны, а не предатель. Третье – разделят пути. Будут слать письма старым каналом и вашим одновременно. Сравнят, что придёт быстрее, чище, без пропаж. Если ваш канал вдруг станет идеальным – заподозрят, что вы уже чей-то. Если начнутся задержки и сбои – значит, кто-то держит вас за горло. Ещё есть долгая проверка – временем. Месяцы мелких дел, чтобы вы заскучали, расслабились, начали сами искать выгоду на стороне. Ещё – наблюдение. Глаза в подворотне, уши в таверне, пальцы в ваших счетах. Проверка на контрмеры – нарочно покажут вам хвост, чтобы увидеть, станете ли вы оглядываться, менять маршруты, к кому побежите за помощью. Проверка знания – спросят о чём-то, в чём вы не должны разбираться. Увидят, будете ли вы мямлить, или ответите гладко. Ну и последнее – допрос и пытки.

Он говорил это спокойно и отстранённо. А потом посмотрел на меня и сказал:

– Вы должны выучить это наизусть. К утру. Чтобы я мог спросить в любом порядке и не услышал запинки.

Я думал, он шутит. Но он не шутил. Я сидел напротив него, смотрел на догорающие угли и повторял. Сначала по порядку, потом он начинал кидать номера вразнобой. Первое. Пятое. Третье. Второе. Седьмое. Я путался, злился, начинал заново. Камин погас, но он не отставал. Иногда закрывал глаза и слушал, иногда перебивал на полуслове: «Не так. Вы ошиблись. Давайте заново, с пятого».

– Хватит, – сказал он наконец. – Теперь вы хоть к чему-то готовы.

Я вышел от него с тяжелой головой и с ощущением, что меня разобрали на части, а потом собрали заново, но кое-где перепутали детали. Позже, уже в Льеже, я понял, что это было единственным, чем он мог меня защитить. Но в ту ночь я просто сидел и думал – чёрт бы побрал этого человека со всеми его правилами.

Я вернулся в Льеж, и лето началось с такой внезапностью, будто кто-то открыл печь. Солнце пекло так, что воробьи теперь прятались в тени и экономили силы. По утрам я просыпался от света, который лез в окно уже в шестом часу, потом брился, надевал тонкую рубашку, в камзоле было не продохнуть, и спускался в контору.

Первое время ничего не менялось. Раз в неделю приходила записка, я надевал камзол и, чертыхаясь на духоту, шёл на улицу Ор-Шато. Там были те же лица, те же разговоры о ценах и пошлинах, тот же ван Лоон во главе стола. Я сидел, слушал, вставлял реплики. Всё как прежде.

Потом разговоры изменились. Не сразу, не резко, просто записки стали приходить реже. Я начал замечать, как изменилось отношение ко мне. Раньше на меня смотрели как на нового, интересного, требующего присмотра. Теперь – как на бедного родственника, которого скорее жалеют, чем любят, и терпят в собственном доме. Приветливое, ровное, совершенно безразличное внимание. Хазебрук, если встречал на улице, улыбался, махал рукой, мы раскланивались и каждый шёл своей дорогой. Мейер изредка посматривал на меня как на диковинного зверька. Гроций вообще, кажется, перестал замечать.

Это случилось не в один день. Однажды я поймал себя на том, что смотрю в окно слишком долго. Не на кого-то конкретного, просто смотрю. На улице было пусто. Старуха тащила корзину. Мальчишки спорили у колодца. Всё как всегда. Но я смотрел и ждал. Чего – сам не знал.

Ночью я лежал с открытыми глазами и прокручивал в голове каждую встречу за последние две недели. Хазебрук махнул рукой. Мейер кивнул. Гроций прошёл мимо. Всё правильно. Всё естественно. Так почему я думаю об этом в третьем часу ночи? Я сказал себе. Бертран, ты превращаешься в идиота. Люди просто перестали тебя звать. Это нормально. Ты не центр вселенной. У них свои дела.

На следующую ночь я снова не спал. Теперь я вспоминал не встречи, а свои собственные слова. Что я сказал Хазебруку на прошлой неделе, когда он спросил о ценах? Не слишком ли бодро ответил? Не слишком ли тихо? Может, надо было промолчать? Или, наоборот, сказать больше? Я перебирал варианты, менял интонации, искал ошибку. Ошибки не было. Я просто сходил с ума.

К середине июня я придумал себе систему. Я просыпался, брился, надевал чистую рубашку – если меня убьют сегодня, пусть убивают в чистом. Потом я шёл на рынок, покупал рыбу, торговался с торговкой. Я улыбался, шутил про жару, пил пиво в таверне. Я был весел, беззаботен и абсолютно естественен.

Но внутри у меня всё ходило ходуном. Каждый прохожий казался наблюдателем. Каждый взгляд – проверкой. Я шёл по улице и чувствовал спиной, что за мной следят. Оборачивался – никого. Только старуха у фонтана полоскала бельё. Только мальчишка нёс корзину с углём. Только толстая торговка вытирала лоб фартуком. Обычные люди. Обычный день. Я смеялся над собой. Бертран, ты параноик. Ты думаешь, что за тобой следит старуха с бельём? Она еле ноги таскает, а ты приписываешь ей шпионские таланты. Остановись.

Я останавливался. На день, на два. Потом снова ловил себя на том, что рассматриваю лица прохожих, запоминаю приметы, ищу повторяющихся. Я стал считать. Если я видел одного и того же человека дважды за день – в моей голове загоралась желтая лампочка. Трижды – красная и сигнал тревоги. Я запоминал куртки, шляпы, походки. Я составлял в голове картотеку лиц, а потом проверял себя. Этот толстый в зелёном, я видел его вчера у фонтана. Или нет? Может, у него просто такая же куртка? А этот, с родимым пятном, он что, идёт за мной?

К концу июня у меня в голове жило своей жизнью несколько десятков лиц, и каждое казалось подозрительным. Я сказал себе. Бертран, ты идиот. Ты сам себя загоняешь в петлю. Эти люди просто живут в том же городе, ходят по тем же улицам, покупают ту же рыбу. У них есть свои дела, и им плевать на тебя.

Я почти поверил в это. До следующего утра. Утром я вышел из дома и увидел старуху с бельём. Она стояла у фонтана, полоскала тряпки, смотрела в мою сторону. Я прошёл мимо, свернул за угол. Через минуту я повернул обратно. Она стояла на том же месте, полоскала бельё. Она просто полощет бельё, сказал я себе. У неё есть чёртово бельё, которое нужно полоскать. Это её работа. Она не следит за тобой.

По пути в контору я встретил Хазебрука. Он шёл с другой стороны улицы, увидел меня, махнул рукой, улыбнулся. Прошёл мимо, не останавливаясь. Он просто идёт по своим делам, подумал я. Ему некогда с тобой разговаривать. У него дела. Ван Лоон. Ужины. Проверки.

Я зашёл в контору, сел, уставился в счета. Цифры плыли перед глазами. Я видел не их, я видел улыбку Хазебрука. Слишком широкая? Слишком быстрая? Он всегда раньше так улыбался? Я не помнил. Я вообще перестал помнить, как выглядит нормальная улыбка.

Ночью я лежал, смотрел в потолок и думал – они проверяют меня тишиной. Просто оставили в покое и смотрят, что я буду делать. Буду ли я искать встреч, задавать вопросы, нервничать. Или займусь своими делами, как и положено купцу, которому плевать на политику.

Я занимался делами. Я был скучен, предсказуем и абсолютно естественен. Я даже перестал думать о проверках днём, только ночью, когда темнота сгущалась и мысли лезли в голову, как тараканы. Я прокручивал каждый день, каждую фразу, каждый взгляд. Я искал ошибки. Я находил их в изобилии.

Сегодня я слишком долго смотрел на старуху. Она заметила. Она обязательно кому-нибудь скажет. Кому? Кому она может сказать? Она старуха с бельём, ей плевать. Вчера я слишком быстро ответил на вопрос о ценах. Надо было подумать дольше. Или меньше? Я не помню, сколько я думал. Может, я вообще не думал. Это подозрительно. Или нет? На прошлой неделе я сказал «здравствуйте» соседу. Он ответил. Обычный разговор. Он посмотрел на меня как-то странно. Или мне показалось?

К утру я убеждал себя, что всё в порядке. Ошибок нет. Я просто обычный купец, который занимается своими делами и не лезет в политику. Меня не проверяют, меня просто забыли. Это даже хорошо. Меньше риска. Потом наступал новый день, и всё начиналось заново.

Я стал замечать, что начал разговаривать сам с собой. Тихо, одними губами, чтобы никто не видел. Я повторял катехизис де Мескиты по сто раз на дню, как молитву. Иногда я ловил себя на том, что шевелю губами в таверне, и пугался – вдруг кто-то заметит.

Когда страх подступал к горлу, я говорил себе. Ну что, параноик, сегодня тебя убьёт старуха с бельём? Или соседский мальчишка? Или, может быть, торговка рыбой, у которой ты вчера отказался покупать тухлую треску? Это помогало. Ненадолго.

Я думал о де Меските. О том, как он сидел в кресле, усталый, похожий на старика, и перечислял проверки. О том, как заставил меня учить их наизусть. «Вы должны выучить это наизусть. К утру». Ну вот, я выучил. Я помнил каждое слово. Я повторял их так часто, что они стёрлись в памяти и превратились в бессмысленный набор звуков.

Я не знал, какая проверка сейчас идёт. Может, никакой. Может, меня просто забыли. Может, я сам себя загнал в эту ловушку, а ван Лоону плевать, жив я или умер. Да и де Меските тоже. Отработал по своей методичке, поставил галочку – агент подготовлен. Как к такому можно вообще подготовиться?

Я ловил себя на том, что почти хочу, чтобы проверка была. Потому что если её нет – значит, я просто сошёл с ума. В конце июня, в один из тех дней, когда жара стояла такая, что даже мысли текли медленно, я сидел в конторе, перебирал накладные, и вдруг понял, что уже больше месяца не сплю нормально. Больше месяца я живу с мыслью, что сегодня меня могут убить. Я улыбаюсь, торгуюсь, пью пиво и чувствую спиной взгляды, которых нет.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Я провёл ладонью по лицу. Кожа была горячая, сухая. Я встал, подошёл к окну. На улице было пусто. Только солнце висело над крышами, и тени от труб ложились поперёк мостовой.