Текст книги "1636. Гайд по выживанию (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Глава 10

Я толкнул дверь. Кабинет оказался небольшим, но добротным. Тяжёлый дубовый стол, несколько стульев с высокими спинками, книжный шкаф с отчётами и картами. На стенах – пара морских пейзажей, карта побережья, часы в деревянном футляре. Единственное окно выходило во двор – узкое, с толстыми решётками.

За столом сидел Хагенхорн. Он был в простом тёмном камзоле, без знаков различия. Руки сложены на столе, пальцы сцеплены. Шрам через бровь, пустые глаза. Он не поднялся, даже не кивнул. Только смотрел, как я закрываю дверь за спиной.

– Садитесь, – сказал он.

Я сел на стул напротив. Дерево было холодным, хотя в комнате горел камин. Руки я положил на колени, чтобы они не дрожали. Письмо во внутреннем кармане жгло бок, словно раскаленное железо. Хагенхорн молчал. Просто смотрел. Секунда. Пять. Десять. Время текло как патока.

Я выдержал этот взгляд и достал письмо, положил на стол перед ним. Потом расшифровку – мелко исписанный листок, где я записывал слова по порядку.

– Что это? – спросил Хагенхорн, не притрагиваясь.

– Это письмо пришло в контору из Роттердама три дня назад. Это шифровка. Я её расшифровал. Письмо никто кроме меня не видел, даже ваш Восс.

Он взял сначала письмо. Прочитал набор слов – «корабль», «серебро», «вторник». Его лицо не изменилось ни на йоту, как будто он читал шифровки каждый день за обедом. Может быть, так оно и было. Потом взял расшифровку. Читал также долго, строчку за строчкой. Его глаза скользили по тексту, и я не мог угадать, о чём он думает.

Тишина давила на уши. Слышно было, как потрескивают дрова в камине и где-то в коридоре скрипят половицы под чьими-то шагами. Хагенхорн дочитал. Положил листок поверх письма. Поднял глаза на меня.

– Помните? Я вас предупреждал, – сказал он тихо. – Только попробуйте.

У меня внутри всё оборвалось.

– Это не то, что вы думаете, – сказал я, мой голос прозвучал хрипло. – Я не шпион. Я случайно наткнулся на это. Восс отлучился, письмо упало, я его подобрал.

– Почём вам знать, что я думаю? Зачем вы его расшифровали?

– Ну… Мне стало интересно. Я даже предположить не мог, что там такое.

– А поняв, что там такое, почему не отдали письмо сразу?

– Я боялся, – врать было бессмысленно. – Боялся, что вы решите, будто я шпион. Я и сейчас боюсь. Но молчать дальше нельзя. За мной следят все эти три дня. Если это ваши, то вы и так это знаете. Если чужие – я пропал.

Хагенхорн смотрел на меня. Его пустые глаза не выражали ничего.

– Единственное, что во всей этой истории есть хорошего, так это то, что вы пришли ко мне сами, – произнес он.

Он помолчал. Потом медленно поднялся, взял со стола бумаги, свернул их трубочкой.

– Ждите здесь, – сказал он. И пошёл к двери. У порога он остановился, обернулся. На его лице, впервые за всё это время, появилось что-то похожее на усмешку.

– Чёртов француз, – сказал он и вышел.

Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Я остался один. Несколько секунд я просто сидел, пытаясь осмыслить. Он не вызвал солдат, не начал допрос. Просто взял бумаги и ушёл.

Я встал, подошёл к окну. Во дворе было пусто. Воробьи по-прежнему копошились в пыли, штабеля пушечных ядер чернели у стены. Солнце пыталось пробиться сквозь тучи, но безуспешно. Я вернулся на стул. Посмотрел на часы, было без четверти девять. Хагенхорн ушёл пять минут назад. Или десять. Я потерял счёт времени. Мысли начали метаться в голове.

Возможно, он поверил. Тогда сейчас он пошёл докладывать наверх, проверять информацию, собирать людей. Через час, или два, или три он вернётся и скажет – «Вы нам нужны», или «Спасибо, проваливайте».

Возможно, он не поверил. Тогда он пошёл советоваться с кем-то, как меня лучше допросить. Или отдал приказ арестовать меня, и солдаты ждут за дверью, чтобы увести в подвал.

Возможно, ему всё равно, и он просто забыл про меня. Тогда я просижу здесь до вечера, пока какой-нибудь писарь не найдёт. Но в это верилось с трудом.

Я снова встал, подошёл к двери. Ручка поддалась, дверь не была заперта. Я выглянул в коридор. Там было пусто, только в конце, у лестницы, маячила фигура часового. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я вернулся в кабинет, закрыл дверь. Сесть я уже не мог и просто ходил по комнате, как зверь в клетке. Три шага туда, три обратно.

Стол, стулья, карты на стенах, шкаф с отчётами. Всё чужое, казённое, равнодушное. Я представил, как здесь сидят чиновники, пьют кофе, обсуждают флотские дела. И им абсолютно всё равно, что в подвалах под ними пытают людей.

Чёртов француз. Что он имел в виду? Ненависть? Иронию?

Я остановился у окна. Внизу во дворе появился какой-то офицер, пересёк его, скрылся в боковом флигеле. Обычная жизнь. А я здесь жду приговора.

Может, сбежать, пока не поздно? Дверь не заперта, часовой далеко. Спуститься по лестнице, пересечь двор, выйти через калитку. И бежать. Бросить всё – Катарину, деньги, тюльпаны. Просто исчезнуть. Затеряться в какой-нибудь деревне, жить под чужим именем. Изображать немого, или сумасшедшего, а еще лучше – сумасшедшего немого. Без документов, без связей, без будущего. И каждую ночь ждать, что кто-то постучит в дверь.

Нет. Бежать, значит признать вину. Тогда они решат, что я шпион, и найдут меня. Хагенхорн найдёт. Такие как он всегда находят.

Я сел на стул, сжал голову руками. Ждать. Только ждать. Минуты тянулись резиновые. Часы на стене тикали громко и издевательски. Каждое тик-так приближало меня к чему-то – к смерти или к свободе, я не знал.

Я посмотрел на часы. Половина десятого. Прошёл час. Или полчаса? Я перестал понимать. Наконец, в коридоре послышались шаги. Я замер. Сердце ухнуло в пятки. Шаги приближались – тяжёлые, уверенные, не спешащие. Два человека, как минимум.

Дверь открылась. На пороге стоял Хагенхорн. Без солдат. Лицо – всё та же пустота. Он шагнул в сторону, освобождая проход. Второго человека, стоящего за спиной Хагенхорна в тени дверного проёма, я поначалу не заметил. Потом незнакомец шагнул в комнату, и я его разглядел как следует.

На вид он был лет тридцати, может, немного больше. Смуглый – это был не загар, а природная смуглость, которую не вытравить годами, проведенными под голландским небом. У него были короткие чёрные волосы, чуть длиннее, чем носят местные офицеры, и ранняя седина на висках – несколько светлых нитей, заметных только когда свет падал сбоку. Глаза тёмные, почти чёрные, живые. Он не смотрел на меня в упор, а скользил взглядом, словно оценивал.

Одет он был в обычный голландский мундир, тёмно-синий, добротного сукна, с офицерскими нашивками. Мундир сидел на нём ладно, как на человеке, который носит его каждый день. У него была обычная военная выправка. Пальцы на правой руке чуть шевелились, словно он отсчитывал ритм, но лицо оставалось спокойным.

Хагенхорн прошёл к столу, сел на своё место. Незнакомец остался стоять, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Жест был спокойный, хозяйский, как у человека, который умеет ждать и не тратить на это силы.

– Капитан Соломон де Мескита, – представил его Хагенхорн. – Он будет заниматься вашим делом. А я вас оставлю. Предупреждаю сразу, Монферра – я буду поблизости, и не дай вам бог выкинуть какую-нибудь глупость.

Он отпер ключом ящик стола, забрал какую-то тетрадь, запер стол, и вышел в коридор.

Соломон Де Мескита. Странное имя для офицера. Скорее всего, он сефард. Сефарды, выходцы из Испании и Португалии, бежавшие от инквизиции. В Амстердаме их было много – торговцы, банкиры, врачи, учёные, в общем, уважаемые люди. Военных среди них не бывает. Точнее, так я думал. До сегодняшнего дня.

Де Мескита уселся на место Хагенхорна и кивнул мне.

– Садитесь, местер де Монферра, – произнес он. – Итак, вы расшифровали письмо. Рассказывайте.

Голос у него был низкий, с акцентом – не голландским, не французским, а каким-то своим. Гласные чуть длиннее, согласные мягче. Он спотыкался на каждом жестком «г», превращая его в легкий выдох, и эта манера выдавала в нем южанина быстрее, чем его внешность. Так говорят люди, с детства впитавшие несколько языков.

Я рассказал – как Восс, уходя, задел письмо рукавом, и оно упало на пол. Как я его подобрал, развернул и увидел бессвязный набор слов. Как в конце стояла приписка про Седанскую библию и «Нидерландские истории». Рассказал, как потом, в лавке ван дер Линде, при свете свечи, бился над шифром, считал строки, мучился с порядком книг, ошибался и начинал заново, пока наконец не сложилась эта проклятая фраза о людях великого пенсионария и тайных переговорах с испанцами.

Де Мескита слушал не перебивая. Кивал изредка, когда я запинался. Глаза его не отрывались от моего лица – не давили, просто следили. Когда я закончил, он помолчал несколько секунд, слегка постукивая пальцами по столу.

– Ну и где вы выучились таким вещам? – спросил он.

– В книгах, – сказал я. – Я читал про шифры. И голова у меня есть. Пока.

Он коротко усмехнулся. Усмешка была без тепла, чисто формальная – он отметил шутку, но оценивать не стал.

– Что именно про шифры вы читали?

Именно про шифры я как раз таки читал, от скуки. В книжной лавке был роскошный фолиант, я запомнил название – «Скрытая письменность и криптография» некоего Густава Селенуса, издание 1624 года. О чём я и сообщил де Меските.

Он чуть наклонил голову, принимая ответ. Потом откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. Теперь он выглядел не как офицер на допросе, а как человек, который проводит время за приятной беседой.

– Местер де Монферра, – сказал он. – Вот скажите мне, как умный человек умному человеку. Если бы вы сидели сейчас на моём месте, а на вашем – какой-нибудь француз, который принёс вам расшифровку шпионского письма, в котором идет речь о государственной измене, что бы вы сделали?

Вопрос повис в воздухе. Я смотрел на него, пытаясь угадать подвох.

– Проверил бы информацию, – сказал я осторожно. – Отправителя. Получателя. Всё, что можно.

– Хорошо, уже проверяется, – кивнул он. – Что дальше?

– Попытался бы понять, можно ли верить этому французу.

– И как бы вы это поняли?

Я помолчал. Он смотрел выжидающе, без давления, но с явным интересом.

– Посмотрел бы, как он себя ведёт. Он ведь пришёл сам, не бежал, не прятался. Рассказал всё без утайки, – я пожал плечами. – И я спросил бы себя – если бы он действительно был шпионом, пришёл бы он с таким письмом к человеку, который вешает шпионов?

Де Мескита чуть улыбнулся. Улыбка была тонкая, одними уголками губ.

– Ответ неплохой, – сказал он. – Но недостаточно хороший. Шпионы, знаете ли, тоже умеют притворяться. Те ещё мастера. Иногда они приносят одно письмо, чтобы скрыть другое. Иногда они играют в очень долгие игры. Так как нам отличить честного человека от шпиона?

Я молчал, понимая, что это не риторический вопрос.

– Не знаю. Но я бы предложил ему сотрудничество, – сказал я наконец. – Если это человек умный и пришёл сам, значит, он уже сделал выбор. Осталось дать ему понять, что выбор был правильным.

Де Мескита посмотрел на меня долгим взглядом. Потом подался вперёд, положив локти на стол.

– Вы умны и умеете думать нестандартно. Вы оказались в нужном месте в нужное время, или в неправильном, это как посмотреть. Вы уже знаете то, что знают считанные люди в этой стране. И вы пришли к нам сами.

– У меня не было выбора, – сказал я.

– Выбор есть всегда, – возразил он. – Вы могли сжечь письмо. Могли бежать. Могли попытаться продать эту информацию. Но вы выбрали нас. Это чего-то стоит, правда?

Он сделал паузу, давая мне осмыслить.

– Так вот про выбор, местер де Монферра. Скажу вам честно, какой выбор стоит сейчас передо мной, – де Мескита посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде я прочитал свой приговор. – Вы теперь знаете то, что знать не должны. Поэтому, исходя из задач обеспечения безопасности нашего государства, я должен вас убить. Ну, не я лично, но вот такой у нас с вами есть выход. И он вполне разумный, согласитесь.

Де Мескита замолчал, тихонько постукивая пальцами по столу. Затем продолжил.

– С другой стороны, эта ваша идея с почтой, это знаете ли, совсем неплохо придумано. Да. Так вот, мой дорогой де Монферра, не буду ходить кругами. У вас остался только один выход, как вы прекрасно понимаете – сотрудничество. Мы составим две бумаги. Первая – это ваше заявление. Добровольно, по зову сердца и так далее. Вторая – ваш смертный приговор за участие в заговоре и государственную измену. А жизнь покажет, какая из них понадобится, а какая отправится в печь. Как вам такой подход?

Я попытался ответить, но в горле пересохло и я просто кивнул.

– Ну вот и славно. Да не переживайте вы так. Давайте-ка мы с вами выпьем немного отличного вина, – он вытащил из стола кувшин с пробкой и пару изящных фужеров.

Я взял фужер. Руки у меня всё ещё слегка подрагивали, но вино помогло – густое, слегка терпкое, оно разлилось по груди приятным теплом. Де Мескита пил медленно, смакуя, будто мы только что говорили не о смертном приговоре, а о ценах на зерно.

– Хорошее вино, – сказал я, чтобы хоть что-то сказать.

– Из моих запасов, – кивнул он.

Я отпил ещё. Мысли потихоньку начинали ворочаться, хотя в голове всё ещё звенела пустота.

– Капитан де Мескита, – произнес я. – Вы сказали о сотрудничестве. Что именно от меня потребуется?

Он поставил фужер на стол, чуть наклонил голову, разглядывая меня с лёгкой усмешкой.

– От вас, местер де Монферра, потребуется разыграть спектакль.

Я нахмурился.

– Знаете, я не актёр.

– О, нет, – он откинулся на спинку стула. – Весь мир театр. В нём женщины, мужчины – все актёры. У них есть выходы, уходы. И каждый свою играет роль. Шекспир, знаете ли. Читали?

– Да, читал, – сказал я. – Но одно дело читать, другое – играть спектакли, когда на кону голова.

– Вот именно поэтому вы и сыграете лучше любого лицедея, – де Мескита чуть подался вперёд. – Потому что у вас не будет права на ошибку. Профессиональные актёры могут позволить себе фальшь, в них за это кидают гнилые яблоки. Вам же за фальшь придется расплатиться своей головой.

Я молчал, переваривая.

– И кого я должен играть?

Он усмехнулся – тепло, даже почти дружески.

– Себя, местер де Монферра. Только себя. Сами понимаете, вы – французский аферист, торговец контрактами на тюльпаны, любовник вдовы, мелкий жулик при больших деньгах. Эту роль вы знаете лучше всех.

– Тогда в чём состоит спектакль?

– Не торопитесь, со временем вы всё узнаете. Можете поверить мне на слово – спектакль будет хорош. Потому что режиссёром буду я, – сказал де Мескита просто. – Вы будете жить своей жизнью, встречаться с вашей Катариной, пить кофе, торговать контрактами. Но теперь каждое ваше слово, каждый взгляд, каждое движение – всё это будет частью нашей игры.

Я смотрел на него, и внутри у меня снова зашевелился холодок.

– Капитан, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Те люди, что следят за мной. Серые плащи. Как мне себя вести?

Де Мескита допил вино, поставил фужер на стол. Посмотрел на меня с лёгким удивлением, будто я спросил что-то совсем глупое.

– Местер де Монферра, – сказал он мягко. – Ну посудите сами. Вы заметили слежку на третий день. Три человека. Один с книжкой на скамейке, второй чинит лодку, третий в сером плаще. Вы правда думаете, что профессионалы работают так топорно? Если бы они не хотели, чтобы вы их заметили, вы бы их и не заметили. Ни на третий день, ни на тридцатый.

Я молчал, переваривая.

– Мы хотели, чтобы вы знали, что за вами следят, понимаете? – продолжал де Мескита. – Чтобы вы почувствовали это спиной, загривком. Чтобы вы начали нервничать. Чтобы вы быстрее уже решились на что-нибудь.

– Значит, это были ваши люди.

– Мои, – кивнул он. – Им было приказано не прятаться, а наоборот, проявить свое присутствие.

Я откинулся на спинку стула. Вино во рту стало горьковатым.

– Значит, всё это время вы знали про письмо. С того самого момента, как Восс его уронил.

– Дорогой де Монферра, позвольте вам признаться. Я знал о письме с того самого момента, когда составил его собственноручно. А Восс его вам подсунул, – поправил меня де Мескита. – Он специально задел его рукавом, когда уходил. И следил краем глаза, подберёте ли вы. Вы подобрали.

У меня внутри всё похолодело. Я вспомнил эту секунду – письмо на полу, Восс уже за дверью, я наклоняюсь.

– Не понимаю. Зачем весь этот театр?

Де Мескита вздохнул, будто объяснял ребёнку, почему нельзя совать руку в огонь.

– Затем, что вы мне нужны, местер де Монферра. Вы мне нужны как союзник. Вы и ваша почта. По отдельности вы – просто француз с тюльпанами, а почта – просто голуби. Вместе вы – инструмент. Лучший канал связи, который сейчас есть в Амстердаме. И если бы мы пришли к вам с солдатами, вы бы никогда не стали работать на нас с охотой. А работать по принуждению в таком деле – гарантия провала.

– И вы решили меня разыграть.

– Мы решили вас проверить, – поправил де Мескита. – И заодно подготовить. Письмо, которое вы расшифровали, сочинил я сам. И очень переживал, знаете ли, хватит у вас мозгов, или нет. Вы справились. Молодец.

Я смотрел на него, и внутри клокотала смесь злости, обиды и какого-то странного уважения.

– Вы рисковали. А если бы я не взял письмо?

– Взяли бы. Вы не могли не взять, – он чуть наклонил голову. – Хотите верьте, хотите нет, но люди предсказуемы. Самые предсказуемые из живых существ. Я изучил вас, местер де Монферра. Вы аферист. Любите головоломки, любите риск, любите чувствовать себя умнее других. Такое письмо для вас – как красная тряпка для быка. Вы бы всё равно полезли. Такова ваша природа.

Я промолчал, потому что он был прав.

– Три дня ада. Я не спал, не ел, думал, что меня убьют.

– Это тоже было необходимо, – сказал де Мескита спокойно. – Чтобы вы прочувствовали тот холодок. Чтобы запомнили его на всю жизнь. Теперь, когда вам снова придёт в голову мысль поступить по-своему, вы вспомните эти три дня и поймёте, что выбор уже сделан. Вы пришли к нам сами. Назад дороги нет.

Я смотрел на него долгим взглядом. Тёмные глаза, спокойное лицо, чуть заметная усмешка.

– И что теперь?

– Спектакль. Вы – в главной роли. Ваш покорный слуга – скромный и незаметный, но очень талантливый режиссёр.

Я кивнул. Возражать было бессмысленно.

– Хорошо, – сказал я. – Я понял.

Он поднялся, поправил мундир.

– Ну вот и славно. Идите. Живите своей жизнью. Когда вы понадобитесь, мы позовём.

Я встал, направился к двери. У порога остановился, обернулся.

– Капитан де Мескита.

– Да?

– Я должен сказать что-то вроде «спасибо»?

Он снова усмехнулся.

– Не надо. Просто делайте свою работу. И помните – теперь вы наш. И да, приговор за государственную измену будет самый настоящий. Просто чтобы вы знали. То, что было написано в письме – правда. Отчасти. Теперь это наш с вами секрет. Не болтайте.

Я кивнул головой и вышел.

Коридор, лестница, двор, калитка, мост. Солнце садилось, вода в канале стала тёмной, почти чёрной. Я шёл и думал о том, что меня вели три дня, как марионетку. И теперь я «их».

Я усмехнулся и пошёл к Катарине. Сегодня мне нужно было быть с ней. Просто чтобы поговорить с живым человеком.

Глава 11

Осень в Амстердаме – это когда дождь перестаёт быть просто погодой и становится образом жизни. Он моросит с утра до ночи, затекает за воротник, просачивается в щели ставней. В сентябре 1635 года дождь лил как из ведра, но я этого почти не замечал.

Потому что у меня было дело. Мой бизнес с контрактами работал как часы. Я сидел в самом центре паутины, новости о ценах приходили ко мне на день-два раньше, чем к купцам в Харлеме или Лейдене. Пока они только протирали глаза, мы уже успевали переуступить десяток обязательств там, где маржа была повыше. Арбитраж, спрос и предложение, чёртовы голуби, ничего личного – просто ветер дул в мои паруса.

Выходило четыре тысячи гульденов в неделю чистыми. Наша общая с мадам Арманьяк прибыль. Не знаю, что она испытывала, регулярно получая на свой счет в Виссельбанке круглую сумму. Думаю, она была довольна мной.

Я пересчитывал результат каждое воскресенье, когда садился подводить итоги. Цифры в моей тетради росли с пугающей регулярностью. Раньше я считал себя богатым, когда у меня завелись первые несколько тысяч. На тысячу можно было жить припеваючи, ни в чём себе не отказывая, прилично одеваться, и даже откладывать. Теперь у меня была тысяча за четыре дня. Две тысячи в неделю – это был уже не просто достаток. Это была роскошь, от которой у любого купца в Амстердаме глаза бы на лоб полезли.

Но я не транжирил. Я знал, для чего мне эти деньги. Они мне были нужны для того, чтобы сделать их ещё больше. У меня был план, и рисковать я не хотел. Деньги лежали в банке, не приносили ни стюйвера дохода. Я не переживал. Я вообще не сторонник теории, что деньги должны работать. Работать должны люди, чтобы деньги зарабатывать. Всё остальное – обман. Самое лучшее, это когда деньги можно в любую минуту обналичить или перевести на другой счет. Самое плохое – это бегать и судорожно пытаться вывести их из дела, когда они вдруг тебе понадобятся.

На жизнь нам с Катариной я оставлял ровно столько, сколько нужно, чтобы не думать о проблемах. Пятьсот гульденов в неделю. Катарина сначала ахала, когда я сказал ей, что мы можем тратить столько на еду, вино, дрова и прочую ерунду. Потом она привыкла. Пятьсот гульденов в неделю – это была даже не роскошь, это была свобода. Свобода не считать, не прикидывать, не экономить. Захотелось устриц – берём устриц. Захотелось хорошего бургундского – покупаем бочонок. Захотелось, чтобы у Катарины было новое платье – шьём у лучшей портнихи, и плевать, сколько это стоит.

Катарина говорила, что я стал реже вздрагивать по ночам. Что стал спать спокойнее, дышать во сне ровнее, и даже перестал храпеть. Я не знал, что храпел, но поверил ей на слово. Она вообще имела надо мной какую-то странную власть. Когда она была рядом, всё казалось проще и понятнее, даже деньги, даже эта дурацкая война, которая где-то там шла, пока мы тут грели ноги у огня.

Контора на Брейстрат тоже работала как часы. Жак больше не читал Вийона при посторонних – только в обеденный перерыв, когда не было клиентов. А их становилось всё больше. Я нанял двух мальчишек для доставки писем и они носились по городу как угорелые.

Восс по прежнему сидел в своём углу. Он всё так же пил кофе, всё так же читал письма, всё так же смотрел в стену. Иногда я ловил себя на мысли, что хочу подойти и спросить: «Ты вообще живой?» Но я не спрашивал, потому что знал ответ. Восс был жив ровно настолько, насколько это требовалось для его работы. Ни граммом больше.

Мы с ним почти не разговаривали. После той истории я ждал, что он как-то проявится, подаст знак, подмигнёт – мол, свои люди, одно дело делаем. Но нет. Восс оставался Воссом. Серым и незаметным. Иногда я думал – а был ли тот день? Может, мне всё это приснилось? Может, де Мескита это просто плод моего больного воображения, порождённый стрессом и недосыпом?

Но потом я вспоминал, как Хагенхорн смотрел на меня через стол, как де Мескита наливал вино, как говорил про две бумаги – заявление и приговор. И внутри у меня всё холодело.

Однако дни шли, недели складывались в месяцы, и холодок становился всё слабее. Человек ко всему привыкает. Даже к тому, что в столе у какого-то капитана лежит смертный приговор с его именем.

Октябрь сменился ноябрём. Дождь сменился мокрым снегом, который тут же таял, превращая улицы в месиво из грязи и воды. Я купил себе новые сапоги – высокие, до колена, на толстой подошве. В них можно было ходить по улицам, не боясь промочить ноги. Катарина сказала, что я теперь выгляжу как настоящий голландец. Я не знал, обижаться или гордиться.

В одно из воскресений, когда дождь наконец прекратился и выглянуло бледное солнце, мы с Катариной гуляли по набережной. Она взяла меня под руку, прижималась плечом, и я чувствовал тепло даже сквозь толстое сукно.

– Ты изменился, – сказала она.

– В какую сторону?

– В хорошую. Раньше ты был как натянутая струна. Я смотрела на тебя и боялась, что ты лопнешь. А теперь…

– Что теперь?

Она улыбнулась. Я хотел пошутить, но вместо этого поцеловал её в висок. Она пахла лавандой и свежим хлебом – запах дома, которого у меня никогда не было. В последнее время мне стало казаться, что даже в детстве, которого я не помнил, наверное, не было такого момента, чтобы я мог просто жить и чувствовать себя в безопасности.

Вечером мы сидели у неё, пили горячее вино с корицей, смотрели на огонь в камине. Я рассказывал про контракты, про Жака, который опять проиграл в кости половину жалованья, про нового клиента из Утрехта, который хотел отправить любовное письмо, но так, чтобы жена не узнала. Катарина слушала, смеялась, и в какой-то момент я поймал себя на мысли, что счастлив. Настоящее, обычное, человеческое счастье. То, которое не продаётся за гульдены и не кончается, когда закрываешь глаза.

Я даже не вспомнил ни разу за весь вечер про де Мескиту.

В один из дней я сидел за своим столом, перебирал бумаги. Жак что-то говорил про нового клиента из Делфта – я кивал, не слушая. Мальчишки прибегали и тут же уносились обратно под дождь. Всё было как всегда.

Ближе к вечеру Восс подошёл к моему столу. Просто подошёл, будто за пером или за очередной бумагой. Жак в это время возился с письмами у дальней стены и не смотрел в нашу сторону.

– Сегодня в семь, – сказал Восс негромко, перебирая какие-то бумаги у меня на столе. – Сингел, семнадцать. Постучите в зелёную дверь, скажете, что вы от Яна. Вас проводят.

Он взял со стола пустой бланк, повертел в руках, положил обратно. Мельком глянул на меня – и пошёл на своё место. Я даже кивнуть не успел.

Я просидел в конторе до вечера. В половине седьмого я вышел. Дождь моросил, фонари на мостах горели тускло, жёлтые пятна света дрожали в воде каналов. Я шёл и думал о том, что Восс, оказывается, умеет вести себя как обычный человек, когда ему это нужно.

Сингел был недалеко. Дом семнадцать – трёхэтажный особняк с зелёной дверью и медной табличкой. Я постучал. Дверь открыл пожилой слуга в тёмном сюртуке, оглядел меня с ног до головы.

– Я от Яна, – сказал я.

Слуга кивнул, посторонился, пропуская внутрь. В холле горели свечи, пахло воском и деревом. Лестница уходила наверх – узкая, крутая, с резными перилами.

– Вас ждут, – сказал слуга. – На втором этаже, третья дверь.

Я поднялся. Лестница скрипела под ногами, но скрип был тихий, почти музыкальный. Коридор с высокими дверями. Я постучал в третью по счету.

– Войдите.

Комната оказалась большой и тёплой. Высокие окна выходили на канал, за ними темнела вода и дрожали огни фонарей. В камине горел огонь, на столе стоял графин с вином, два подсвечника, тарелка с сыром и фруктами. В кресле у камина сидел де Мескита. На нём был домашний камзол из тёмно-синего бархата, расстёгнутый у ворота. В зубах дымилась длинная глиняная трубка. Он кивнул на стул напротив.

– Проходите, местер де Монферра. Садитесь. Давненько мы с вами не виделись. Не скучали?

Я молча сел. Комната была тихой – ни шагов сверху, ни голосов снизу. Только дождь за окном да потрескивание дров в камине. Хороший дом для разговоров, которые не должны быть услышаны посторонними.

За спиной де Мескиты, на стене, висела карта Европы. Большая, подробная, с городами, реками и границами. Голландия на ней была размером с таракана – маленький клочок земли между морем и империями. В этого таракана были воткнуты десятки булавок с цветными головками – красные, синие, зелёные, желтые.

– Хорошая карта, – сказал я.

– Лучшая, какая есть, – ответил де Мескита, выпуская дым. – Полезно иногда взглянуть на мир целиком, чтобы понять, какое место ты в нём занимаешь.

Он помолчал, раскуривая трубку. Потом отложил её в сторону, скрестив руки на груди и посмотрел на меня в упор. Лицо его стало мягче, глаза – теплее.

– Знаете, мой дорогой де Монферра, я тут всё время думал, чем бы нам с вами заняться так, чтобы оба мы оказались в выигрыше. И вот что я придумал. Вы ведь любите деньги? – спросил он. – В Льеже есть оружейники. Лучшие оружейники в Европе. Они делают лучшие стволы, замки, аркебузы, мушкеты, пушки, пистолеты – всё, что стреляет. Причем это не редкие и дорогие экземпляры для охотников или коллекционеров, как у немцев, или итальянцев. Нет, они делают огромные партии недорогого и отличного оружия для войны. Льежскими стволами воюют испанцы, французы, шведы, датчане. Мы тоже. Но есть проблема.

Я молчал и ждал продолжения.

– Представьте себе, у этих оружейников золота столько, что они могут купить весь Амстердам. Они умеют делать стволы, но не умеют быстро связываться с заказчиками и поставщиками. А им нужна скорость. Цены на сырье, потребность в оружии – всё это бесценная информация. Ваша почта им бы очень пригодилась.

Я слушал, и внутри у меня медленно закипало. Я уже догадывался, к чему он клонит.

– Вы хотите читать их письма?

– Я хочу, – де Мескита рассмеялся, словно человек, услышавший шутку, – чтобы вы просто открыли там свое отделение и просто доставляли письма. Читать мне их совсем не интересно. Зачем они мне? Понимаете?

– Не совсем.

Он снова усмехнулся, взял трубку, раскурил снова. Затянулся, выпустил дым.

– Война, местер де Монферра, это не только пушки и солдаты. Война – это деньги. Льежские оружейники очень любят деньги. И если они будут знать, что их заказы доходят до нас и шведов быстрее, чем до испанцев, то они будут работать на нас и шведов. И если они будут знать что медь, олово, селитра в Амстердаме стоят дешевле, то будут их закупать в Амстердаме. В итоге в испанцев будет стрелять больше голландских и шведских пушек, чем наоборот.

Он замолчал, давая мне переварить.

– Но если они узнают, что их письма кто-то читает, – продолжил он, – они найдут другой способ. Поэтому вы будете делать то, что делаете всегда – доставлять письма. Быстро, надёжно, без задержек. Ничего больше.

– И сколько я получу за это? – спросил я.

Де Мескита улыбнулся.

– От меня – ничего, – сказал он. – Но оружейники отвалят вам целую кучу денег. Вот увидите, дело верное. Много денег. Оружейники платят хорошо.

Я молчал, прикидывая.

– Но если меня поймают? – спросил я наконец. – Если испанцы или эти, из Льежа, узнают, что я работаю на вас?

– Разве я просил вас работать на меня? – сказал де Мескита спокойно. – Вы будете работать на себя и на тех оружейников. Обычный бизнес. Быстрая почта между Голландией и Льежем.

Я просто смотрел на него. Спектакль, о котором он говорил в прошлый раз, начинался. И мне в нём отводилась главная роль.

– Вы хотите, чтобы я лично занялся этим отделением в Льеже?

Де Мескита затянулся трубкой, выпустил дым, посмотрел на меня с лёгким удивлением.