Текст книги "1636. Гайд по выживанию (СИ)"

Автор книги: Ник Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 17

После того первого ужина на улице Ор-Шато всё пошло своим чередом. Раз в неделю, иногда чуть чаще, я получал приглашение через записку, которую приносил молчаливый слуга в серой ливрее. Я одевался в парадный камзол, надевал сапоги с пряжками и шёл к старому дому.

Снег сошёл совсем, лужи высохли. Воробьи орали по-прежнему, теперь к ним добавились скворцы и ещё какие-то птицы, названий которых я не знал. Кузницы работали без остановки, и дым над крышами стоял такой густой, что иногда казалось, что это не город, а одна большая печь.

На ужинах всё повторялось с завидным постоянством, с небольшими вариациями. Те же лица, тот же порядок, те же лакеи, двигающиеся как тени. Ван Лоон за столом, Хазебрук рядом, Мейер, Кокк, Гроций – они появлялись не всегда все сразу, иногда кто-то отсутствовал, иногда, наоборот, приезжали новые люди.

Первым появился фламандец. Это было в конце марта, когда вечера стали заметно длиннее. Я пришёл чуть раньше обычного, и Хазебрук встретил меня с ещё более широкой улыбкой, чем всегда.

– Местер де Монферра, у нас сегодня гость. Прошу любить и жаловать – месье Ванье из Лилля. Торгует сукном, но интересуется всем подряд.

Ванье оказался невысоким, плотным, с быстрыми глазами и руками, которые всё время что-то перебирали – то салфетку, то хлебную крошку, то край камзола. Говорил он много, громко, по фламандски, на каком-то своем диалекте, так что я едва понимал половину. Но говорил он в основном о пустяках – о дорогах, о погоде, о том, что в Лилле сейчас такие цены на шерсть, что хоть вешайся. За ужином он сидел рядом с Мейером и всё пытался заговорить с ним о чём-то своём, но Мейер только кивал и улыбался.

Я смотрел на этого Ванье и думал, что он здесь, возможно, так же, как и я – пробный шар, проверка. Интересно, знает ли он об этом.

Потом были испанцы. Эти появились в середине апреля. Их было двое. Пожилой, с седой бородой и тяжёлым взглядом, и молодой, похожий на него, вероятно сын или племянник. Их представили как господ Мендеса и Торреса, купцов из Антверпена. Испанские имена, но говорили они по фламандски чисто, без акцента, и я сразу понял, что это не из тех испанцев, которые из Испании, а из тех, что живут во Фландрии лет сто и торгуют со всеми подряд.

Мендес, тот что старше, почти ничего не ел, только пил вино и смотрел. Смотрел на меня, на Мейера, на Кокка, на Гроция. Смотрел так, будто видел не людей, а балансовые книги. Торрес, молодой, пытался поддерживать беседу, но всё время оглядывался на старшего и ловил его взгляд.

Иногда на ужинах появлялись местные купцы, оружейники, владельцы литейных мастерских. С ними было проще – они говорили о деле прямо, без обиняков, и я быстро находил с ними общий язык. Со многими из них я сумел договориться о поставках меди. Я подумал, что де Мескита будет доволен.

Де Мескита так и не появлялся. Я иногда ловил себя на мысли, что ищу его взглядом на улице, в тавернах, среди прохожих. Но его не было. Словно он растворился в воздухе. Я вспоминал его слова, его улыбку, его «suum cuique», и понимал, что он где-то рядом. Просто пока не хочет показываться.

К концу апреля я знал уже почти всех постоянных гостей в доме на Ор-Шато. Знал, кто с кем говорит, кто на кого как смотрит. Знал, что Мейер терпеть не может Кокка, но они компаньоны. Знал, что Гроций, самый умный из троих, но слишком молод, чтобы его слушали. Знал, что Хазебрук не только племянник, но и правая рука ван Лоона, и если надо что-то передать, лучше говорить с ним.

Однажды, в конце апреля, я сидел на своём обычном месте, между Гроцием и Хазебруком, и слушал разговор о новых пошлинах на ввоз оружия во Францию. Ван Лоон, как всегда, сидел во главе стола и молчал. Лакеи бесшумно меняли блюда. За окном смеркалось. И тут я поймал взгляд. Короткий, быстрый, но отчётливый. Мейер смотрел на меня, и в его глазах было что-то новое. Не оценка, не любопытство, а что-то похожее на констатацию факта.

Теперь про меня в Льеже уже знали не только как о почтальоне. Не то чтобы я стал важной персоной, но теперь, когда я заходил в таверну «Три молотка», трактирщик сам нёс мне кружку, не дожидаясь заказа. Когда я проходил по улице, оружейники у входа в мастерские кивали мне – кто коротко, кто приветливо. Так, как кивают тому, с кем можно иметь дело.

Медный бизнес шёл в гору. Это была не монополия, конечно, до монополии мне было как до Амстердама пешком, но уже через месяц после первых поставок у меня было несколько постоянных заказчиков среди местных оружейников. Ещё человек десять заказывали от случая к случаю, когда их обычные поставщики не справлялись. Когда вокруг всё ходуном ходит, человек, который предлагает твёрдую цену на полгода вперёд, становится почти родным.

В нашей почтовой конторе теперь пахло не только углём и железом, но ещё и кожей. Я купил новое кресло, удобное, с высокой спинкой. Жак сначала косился, потом привык. Он сидел за своим столом, перебирал письма, звякал ключами и время от времени поглядывал на меня. В его взгляде появилось что-то новое. Какое-то опасливое любопытство. Как у собаки, которая видит, что хозяин принёс большую кость, и не знает, достанется ли ей хоть кусочек.

Иногда я ловил себя на мысли, что стал слишком циничным. Раньше бы меня такое положение дел – практически друг оказался шпионом – свело бы с ума. Теперь я только усмехался про себя. Льеж научил меня смотреть на вещи проще. Люди есть люди. Каждый ищет своё. Жак ищет денег и, может быть, чувства важности. Дюваль ищет информацию. Ван Лоон и его компания ищут влияния. Де Мескита строит свою комбинацию, и она разрастается, как грибница после дождя. А я…

Наверное, я ищу то же, что и все – чтобы меня просто оставили в покое и дали жить своей жизнью. Только вот в нашем мире, если ты чего-то стоишь, тебя никогда не оставят в покое. Придут с улыбкой, предложат выпить, поговорить, поужинать. А потом ты уже часть чьей-то игры, и выхода нет.

В мае случилось важное событие. Меня пригласили в гильдию оружейников. Не в члены, конечно, туда чужих не брали. На ежегодный ужин, который устраивали для крупных поставщиков и почётных гостей. Приглашение принёс лично старшина гильдии, старый оружейник по имени Ламбер Дефоссе, чья мастерская делала стволы для лучших мушкетов в Европе.

– Месье де Монферра, – сказал он, входя в контору и оглядываясь с любопытством. – Слышал про вас. Говорят, у вас отличная медь, прямо с рудника. Стабильные поставки. Мы таких людей ценим.

– Это честь для меня, месье Дефоссе, – ответил я. – Чем обязан?

– В нашей гильдии ежегодный ужин. В эту пятницу. Соберутся свои, поставщики, пара человек из магистрата. Посидим, поговорим, может, и о деле потолкуем. Приходите, будет интересно.

Я сказал, что обязательно приду. Он кивнул, ещё раз оглядел контору, задержал взгляд на Жаке, который делал вид, что очень занят письмами, и вышел.

Жак проводил его взглядом и присвистнул.

– Гильдия? Это, брат, серьёзно. Теперь ты не просто купец, ты почти свой.

– Да, похоже на то, – согласился я.

Ужин в гильдии оказался совсем не похож на вечера в доме на Ор-Шато. Там было тихо, чинно, лакеи двигались как тени, разговоры текли плавно, как вино. Здесь же было шумно, тесно, пахло потом, пивом и жареным мясом. Длинные столы, грубые скамьи, глиняные кружки, которые стучали о дерево так, что звон стоял по всему залу.

Зато люди здесь были настоящие. Оружейники, литейщики, кузнецы. Они говорили о деле прямо, без обходных маневров, и когда я рассказывал о своих поставках, меня слушали внимательно, кивали, задавали вопросы.

К концу вечера я договорился ещё о нескольких контрактах. И познакомился с человеком из магистрата. Мы разговорились, выпили, и он сказал:

– Вы, месье де Монферра, не пропадёте. У вас голова на плечах есть. И, говорят, за вами люди стоят. С такими людьми надо дружить.

Я улыбнулся, но ничего не ответил.

Возвращался домой поздно. Я шёл по пустынным улицам, и думал о том, что сказал тот человек. «За вами люди стоят». Он не знал, кто именно. Может, думал про ван Лоона. Может, про сефардов из Амстердама. Может, про кого-то ещё. Но главное – он знал, что я не сам по себе. И это было важнее любых денег.

Тот день выдался самым обычным. Солнце, пыль, воробьи на карнизе, грохот кузницы внизу. Я сидел за столом в своей комнате, перебирал бумаги. Дело с медью шло хорошо. Внизу хлопнула дверь. Я не придал значения – клиенты заходили постоянно. Потом раздался стук в дверь.

– Да, входите, – крикнул я.

Дверь распахнулась. В дверях стоял незнакомец. Средних лет, коренастый, с обветренным лицом, в запылённом плаще. В руках он держал кожаную сумку, которую сжимал так, будто боялся потерять.

– Местер де Монферра? – спросил он. Голос у него был низкий, с хрипотцой.

– Да, это я. Чем обязан?

Он расстегнул сумку, достал сложенный лист с печатью и протянул мне.

– Ян Питерсзон, – представился он. – Доверенное лицо местера Гийсберта де Витта из Неймегена. Вот, извольте.

Я взял лист. Бумага была плотная, официальная, с большой сургучной печатью внизу. Я развернул, пробежал глазами. Канцелярский язык, длинные фразы, ссылки на параграфы. Но суть я уловил сразу. Инсинуация. Официальное извещение от суда Неймегена. Я вызывался свидетелем по делу «ван Тилбург против де Витта».

Я поднял глаза на Питерсзона.

– Это что ещё за… – начал я, но он перебил.

– Здесь ещё письмо, – он кивнул на свою сумку. – От мадам Арманьяк. Она просила передать лично в руки.

Он достал второй лист, сложенный иначе, без печати, и протянул мне. Я взял, развернул, и узнал её почерк – аккуратный, почти каллиграфический.

«Бертран, – писала она. – Прости, что приходится тебя дёргать, но дело серьёзное. Некий ван Тилбург, врач, судится с неким де Виттом. Утверждает, что контракты подделаны и что де Витт обманул его. Де Витт клянётся, что все бумаги настоящие и что он купил их у нас. Суду нужен свидетель, который подтвердит, что контракты были оформлены по всем правилам. Придётся ехать в Неймеген и дать показания под присягой. Если ты не явишься, могут арестовать твои счета в Виссельбанке. Лучше не рисковать. Приезжай, как сможешь. Я буду в Неймегене, остановлюсь у старых знакомых. Всё объясню на месте. С. Арманьяк».

Я перечитал письмо дважды. Посмотрел на Питерсзона. Он стоял, ждал, с каким-то выражением отстраненной обреченности на лице.

– Вы давно в пути? – спросил я.

– Третий день, – ответил он. – Дороги весной, сами знаете. Местер де Витт велел передать, что оплатит все издержки и обеспечит ночлег в Неймегене. Ему очень нужен этот свидетель.

– Я понял, – сказал я. – Присядьте, местер Питерсзон. Отдохните с дороги. Мне нужно подумать.

Он кивнул, сел на стул у стола, положил сумку на колени. Я подошёл к окну, посмотрел на улицу. Внизу, как ни в чём не бывало, шла жизнь. Шли люди, ехала телега, кузница стучала своё. Тюльпаны. Чёрт бы их побрал. Я думал, что оставил это всё в Амстердаме, в другой жизни.

Выходила какая-то чушь. Нашей фирменной фишкой были нотариальные печати на контрактах. Неужели этого недостаточно для суда? И почему сама мадам Арманьяк не смогла решить вопрос без моего участия? Неужели дело настолько важное?

Я обернулся к Питерсзону.

– Что конкретно от меня требуется?

Он пожал плечами.

– Подтвердить, что контракты были оформлены в вашей конторе. Что контракты де Витта настоящие. Судья задаст вопросы, вы ответите. Обычное дело.

– Обычное, – усмехнулся я. – Если бы.

Я посмотрел в окно. Воробьи дрались на карнизе, солнце светило, облака бежали по небу. Всё как всегда. Только теперь мне надо было ехать в Неймеген, давать показания, объяснять, кто что где там подписывал.

– Сколько у меня времени?

– Местер де Витт просил как можно скорее. Заседание назначено на конец мая. Если успеете к двадцатому числу, будет хорошо.

Сегодня было пятнадцатое мая. Пять дней.

– Хорошо, я поеду, – сказал я.

Питерсзон кивнул, встал, поклонился.

– Благодарю, местер де Монферра. Местер де Витт будет очень рад. Я остановился в «Трёх молотках», если будут вопросы, вы меня найдёте.

Он вышел. Я слышал, как он спускается по лестнице, как хлопает дверь внизу, как Жак что-то говорит ему вслед.

Я остался стоять у окна. Тюльпаны. Чёрт бы их побрал.

– Эй, Бертран!

Голос Жака снизу. Я подошёл к двери, выглянул на лестницу.

– Чего?

– Это кто был? Сразу видать, что издалека. Я таких рож здесь ещё не видал.

– Из Неймегена, – ответил я. – По делам.

– А-а, – протянул он. – Ну, дела делами, а обед скоро. Спускайся, я там пива взял.

– Иду.

Я спустился в контору. Жак сидел за своим столом, перед ним стояли тарелка с хлебом и сыром и две кружки. Он пододвинул одну ко мне.

– На, пей. А то засиделся там наверху, как сыч.

Я сел, взял кружку, отпил. Пиво было тёплое, чуть горьковатое. Жак смотрел на меня, ждал.

– Что-то случилось? – спросил он наконец.

– Нет, – ответил я. – Всё нормально. Просто в суд вызывают. Свидетелем.

Жак поднял брови, хмыкнул, но допытываться не стал. Только поглядывал на меня поверх кружки, и в этом взгляде было всё то же любопытство, опаска, вопрос, который он не решался задать.

Я доел сыр, допил пиво, встал.

– Мне надо будет съездить ненадолго, – сказал я. – Недели на две. Ты тут справишься с почтой?

– Справлюсь, конечно.

Я поднялся к себе, сел на кровать, достал письмо мадам Арманьяк, перечитал ещё раз. Потом сложил, спрятал в сумку, туда же, где лежали документы. Неймеген. Суд. Присяга. Тюльпаны.

В Неймеген я выехал на рассвете. Караван собирался у восточных ворот – десяток крытых повозок со всякой всячиной, полтора десятка вооружённых охранников, несколько купцов и их приказчиков. Я пристроился в повозке с тюками тканей, рядом с толстым торговцем сукном из Арнема, который почти всю дорогу проспал. Мы ехали на восток, потом на север, к Неймегену, через Клеве и Юлих. Путь был неблизкий, пять дней.

В первый день я думал об этом судебном деле. Не о о самом суде. А о том, что Арманьяк могла бы решить этот вопрос без меня. А раз не решила, то за всем этим стоит кто-то другой. Де Мескита, кто же ещё. Ему нужно было вытащить меня из Льежа, и он придумал способ. Если кому-то придёт в голову проверять, куда и зачем я ездил, этот кто-то наткнется на целый ворох судебных бумаг, из которых будет ясно что Бертран де Монферра такого то числа действительно был в Неймегене и участвовал в судебном заседании в качестве свидетеля. Официальная инсинуация, судебные документы – всё будет выглядеть чисто. Я усмехнулся. Де Мескита любит театр. Значит, сейчас где-то в Неймегене готовится сцена. Вопрос только, какой он теперь заготовил для меня текст.

Дорога шла через равнину, по сторонам тянулись поля, редкие деревни. Я поначалу разглядывал попутчиков. Их было примерно дюжина. Купцы, приказчики, какие-то люди, едущие по своим делам. Я перебирал их в уме и прикидывал, кто из них может быть глазами де Мескиты. Вон тот тип в сером плаще, слишком уж часто он оглядывается. Или старушка в очках, которая едет в повозке, груженой сыром. А может, это вообще люди ван Лоона. Или чьи-то ещё. Или это просто попутчики.

Я поймал себя на мысли, что это начинает меня развлекать. Словно игра, правила которой ты понимаешь, но не знаешь, кто твой партнёр. Напротив меня ехал пьяный монах в драной рясе, он всю дорогу пил из фляги и бормотал себе под нос псалмы. Я сначала думал что это испанский шпион-иезуит. Потом – что он слишком яркий персонаж, для того, чтобы это было правдой. Потом я начал думать, что может, наоборот, такого дурака, никто и не заподозрит. Потом я плюнул и перестал гадать.

В Клеве мы заночевали в постоялом дворе. Я сидел в углу, пил кислое пиво, смотрел на людей. Монах уснул прямо за столом, уронив голову рядом с миской. Старуха пыталась торговать сыром и спорила с трактирщиком о цене. Серый плащ сидел у окна, читал книгу. Обычные люди. Или нет. Мне то какое до этого дело? Я допил пиво и пошёл спать.

На четвёртый день я снова вернулся к де Меските. Что ему нужно? Зачем вытаскивать меня из Льежа? Может, он хочет проверить, как я вёл себя с ван Лооном. Может – дать новые инструкции. Может, просто перестраховаться, убрать меня из города, пока там что-то готовится. Я не знал. И это было хуже всего.

Сначала, когда всё это только начиналось, я злился на де Мескиту. Точнее, практически ненавидел его за то, что он использует меня в тёмную и не говорит о своих планах. Потом я понял. Де Мескита готовил эту свою операцию, как хороший стрелок готовит выстрел. А я был для него всего-лишь пулей, и на спусковой крючок он нажмет тогда, когда это потребуется ему, а не пуле. А пуле лучше не знать лишних деталей, так лучше для всех.

Неймеген встретил меня стенами и башнями, караван остановился у южных ворот, нас пропустили после недолгой проверки. Я отыскал постоялый двор, который указал Питерсзон, бросил дорожную сумку в комнате и вышел на улицу. Солнце клонилось к закату, народ спешил по домам. Я прошёлся по набережной, посмотрел на Ваал, на мост, на баржи. И подумал – где же ты, де Мескита?

Судебное заседание длилось часа три. Судья, старик с красным лицом и белыми бровями, читал бумаги медленно, с натугой, будто каждая строка стоила ему усилий. Секретарь шуршал страницами, стороны переглядывались, зевали. Я сидел на скамье для свидетелей, ждал своей очереди и смотрел в окно.

Окно выходило во двор. Там росло дерево, старая липа, покрытая зелеными листочками. Ветви слегка покачивались на ветру. Обычный день. И я вдруг поймал себя на том, что не могу вспомнить, какое сегодня число. Я перебирал в голове – из Льежа я выехал в пятницу. Мы ехали пять дней. Значит, приехал в среду. Вчера был четверг. Сегодня, выходит, пятница. А какое число? Я не знал. Я точно знал даты всех контрактов за последние полгода, помнил, когда и кому отправил каждое письмо. А сегодняшнее число выпало из головы. Я сидел и тупо смотрел на липу, пытаясь восстановить календарь в уме.

В голове было пусто. Это испугало меня сильнее, чем всё, что случилось за последние месяцы. Сильнее, чем Хагенхорн. Сильнее, чем приговор де Мескиты. Раньше я мог назвать дату любого события, любого разговора, любой сделки. Это был не повод для гордости, это была моя работа. А теперь я сидел и смотрел на ветви, а внутри шевелилось что-то нехорошее, липкое, как тот туман над каналом, в котором нельзя различить ни берега, ни собственных ног.

– Местер де Монферра? – секретарь смотрел на меня с вежливым недоумением. – Ваша очередь.

Я встал, подошёл к столу, произнес слова присяги. Отвечал на вопросы ровно и коротко. Да, эти контракты оформлялись в моей конторе. Да, печати настоящие. Да, я узнаю подпись нотариуса. Судья кивал, стороны слушали, секретарь записывал. Через полчаса меня отпустили. Всё было кончено.

Я вышел на крыльцо, щурясь от солнца. Двор был пуст. Только старый клерк курил трубку у стены и смотрел на меня без всякого интереса.

Де Мескита так и не появился. Я ждал его всё утро. Смотрел на входящих, на скамьи для публики, на адвокатов. Его не было. Всё это время я был уверен, что он где-то рядом, что вызов в суд это его рук дело, что он вытащил меня из Льежа, чтобы поговорить. А теперь суд кончился, а его нет. И я не знал, что это значит.

Я стоял на крыльце и смотрел на пустой двор.

– Бертран.

Я обернулся. В дверях стояла мадам Арманьяк. Она была в тёмно-сером платье, без кружев, без украшений, просто и строго, как всегда. Но что-то в ней было не так. Я не сразу понял, что именно. Она смотрела на меня не своим обычным холодным, оценивающим взглядом деловой женщины, которая всё давно просчитала. Она смотрела с интересом. С таким интересом, с каким может смотреть кошка, которая увидела мышь размером с собаку.

– Мадам Арманьяк, – сказал я, и мой голос прозвучал глуше, чем мне хотелось бы.

– Пойдём, – сказала она. – Пройдёмся.

Она не ждала ответа. Развернулась и пошла к воротам, и я послушно двинулся следом. Мы вышли на улицу, потом свернули к набережной. Солнце уже клонилось к закату, и Ваал блестел так, что глазам было больно. На реке стояли баржи, гружёные чем-то тяжёлым – низко, почти по самые борта в воде. С берега тянуло рыбой, тиной и ещё чем-то, чем всегда пахнет от больших рек.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала она, когда мы остановились у парапета. – Льеж, видно, идёт тебе на пользу.

– А вы выглядите… – я запнулся. – Вы выглядите так, будто знаете что-то, чего не знаю я.

Она усмехнулась, но не ответила. Оперлась локтями о каменную кладку, посмотрела на воду.

– Ты искал его сегодня? – спросила она не глядя.

– Откуда вы…

– Я знаю не всё, Бертран, – она повернула голову, посмотрела на меня в упор. – Но про де Мескиту знаю. Знаю, что ты думаешь, будто он тебя использует.

– А разве нет? – спросил я.

Она помолчала. Потом достала из кармана трубку, короткую, чёрную, с потёртым мундштуком, неторопливо набила её табаком, зажгла от огнива. Я смотрел на неё и не верил своим глазам. В Амстердаме она курила только в своей комнате, за закрытыми дверями, и если кто-то из клиентов или приказчиков заставал её с трубкой, она убирала её быстро, почти виновато, словно её поймали на чём-то неприличном.

– Я тоже думала, что меня используют, – сказала она, выпуская дым в сторону реки. – Давно думала. Лет двадцать назад, наверное. А потом перестала.

– И что изменилось?

– Я, – она усмехнулась. – Понимаешь, есть люди, которые плетут нити. А есть те, кто в этих нитях путается. Я долго путалась. А потом решила, что если уж ты всё равно в паутине, то лучше быть пауком. Он хотя бы знает, где находится и что ему делать.

Я смотрел на неё, пытаясь понять, к чему она ведёт, но она молча смотрела но воду.

– Это вы вызвали меня сюда? – спросил я прямо.

Она вынула трубку изо рта, повертела в пальцах.

– Я не вызывала тебя. Это де Мескита устроил этот суд. Ты же сам это понял, верно?

Я кивнул.

– Но он не пришёл, – она посмотрела на меня, и в её глазах снова появился тот самый кошачий интерес. – И это тебя тревожит. Даже больше, чем если бы он пришёл.

– Я не люблю, когда мной играют, – сказал я.

– О, – она усмехнулась. – А ты думаешь, я люблю? Думаешь, мне нравится, когда меня дёргают как марионетку?

Она замолчала, отвернулась к реке. Баржа на середине Ваала подняла рваный серый парус, заплатанный кое-где светлой мешковиной.

– Мескита ждет тебя на постоялом дворе в Клеве, на обратной дороге, – произнесла она, выпустив облачко дыма.

– Так вы с ним заодно?

– Нет. Мои люди его выследили. Для моей безопасности, раз уж он надумал вытащить меня сюда.

– И зачем вы ему здесь понадобились?

– Не знаю. Может быть, для того, чтобы всё выглядело убедительно. А может, он что-то задумал. Поживем – увидим. Он слишком умен, этот де Мескита. Или слишком безумен. И его люди сейчас наблюдают за нами. Надеюсь, ты не станешь крутить головой по сторонам, как идиот.

Она молча смотрела на воду и курила свою трубку. Затем взглянула на меня.

– Мы должны с тобой поругаться.

– Что?

– Я очень недовольна тобой. Ты бросил наши дела на самотек, и, видишь к чему всё это привело? Только по судам таскаться мне не хватало. Я тебе больше не доверяю. Ты нас разоришь. После того, как мы с тобой поругаемся, у меня будет повод приехать к тебе в Льеж, проверить, до чего ты довел нашу почту. Ты понял?

– Да, – я вздохнул поглубже. − Мадам Арманьяк, я хочу вам кое-что рассказать.

Она подняла бровь. Трубка замерла в её пальцах. Она молчала, смотрела на меня. Я вдруг почувствовал, что не могу смотреть ей в глаза, и уставился на баржу, которая всё так же стояла на середине реки, почти не двигаясь.

– Я влез во что-то, – сказал я. – Во что-то очень крупное. И очень опасное.

– Я знаю, – ответила она спокойно.

– Возможно, вы знаете не всё, – я повернулся к ней. – Вы знаете про де Мескиту. Знаете, что он меня использует. Но вы не знаете, зачем.

Она вынула трубку изо рта, положила руку на парапет. Смотрела внимательно, не перебивала.

– У меня нет прямых фактов, – продолжил я. – Только куски. Обрывки разговоров. Взгляды. Люди, которые смотрят друг на друга так, будто знают что-то, чего не знают остальные. Ван Лоон, Хазебрук, Мейер, Кокк, Гроций, какие-то испанцы. И де Мескита, который выстроил всё так, что я оказался именно там. Понимаете?

Я перевёл дыхание. Она ждала.

– Я не знаю точно, – сказал я. – Но похоже, что кто-то готовит секретные переговоры. С испанцами. О мире. За спиной статхаудера. Вы понимаете, чем всё это закончится?

– Миром, – сказала она тихо. – Это плохо?

– Вы сами знаете, что никакого мира не будет. Будет война с нынешними союзниками – с Францией, со Швецией. Они этого мира нам не простят. Ещё будет внутренний раскол. И те куски, которые урвут переговорщики, застрянут у них в глотке. Да чёрт бы с ними. Вы представляете, что начнется в Республике?

Я замолчал. А она смотрела на меня долго, очень долго.

– Всё так. Но доказательств у тебя нет. И переговоры ещё даже не начинались. Так ведь?

– Да, – больше мне нечего было ей ответить.

Она помолчала, выбила трубку о камень, новую забивать не стала и спрятала в карман.

– Ты хочешь сохранить свою голову, – сказала она. Это был не вопрос, а констатация.

– Нет, – я посмотрел на неё. – Не только. Я хочу получить своё место под солнцем. Если у меня будут доказательства, мне нужна охранная грамота от статхаудера. И мне нужны предварительные гарантии, что я её получу.

Она усмехнулась. Коротко, одними губами. Потом снова замолчала. Смотрела на воду, на баржи, на закат, куда угодно, только не на меня. Я ждал.

– Я знаю человека, который даст тебе такие гарантии, – сказала она наконец. – Когда будешь готов, дай мне знать. Напиши письмо. Я приеду в Льеж и привезу этого человека.

– Хорошо.

Она отвернулась. Я стоял рядом, смотрел на реку, и в голове было пусто. Не страшно, не тревожно – пусто. Как после прыжка с моста перед ударом о воду.

– Мадам Арманьяк, – произнес я.

– Что?

– А если я ошибаюсь? Если там ничего нет? Если я всё это придумал?

Она помолчала, хмыкнула.

– Тогда ты вернёшься в Льеж. Будешь торговать медью. Ужинать у ван Лоона. Жить прежней жизнью. А то, о чём мы сейчас говорили, останется между нами.

Я кивнул, и почувствовал холод – ветер с реки бил прямо в спину.

Потом она вздохнула, поправила воротник, и её голос вдруг стал другим – громким, резким, с визгливой ноткой, которую я никогда у неё прежде не слышал.

– Месье де Монферра, вы ведёте себя как последний подонок! Я доверила вам дело, а вы…

Я не сразу понял. Она продолжала, голос становился всё громче, я пытался подыгрывать, бормотал что-то про обстоятельства, но она не давала мне вставить ни слова. Она отчитывала меня, словно мальчишку. Упоминала расторгнутые контракты, потерянное доверие, то, что из-за меня ей теперь приходится таскаться по судам. Потом развернулась и пошла прочь, оставив меня стоять у парапета с открытым ртом.

Я смотрел ей вслед. Тёмно-серое платье мелькало между прохожих, у моста она свернула и скрылась за углом.