Текст книги "Герои на все времена"
Автор книги: Ник Перумов
Соавторы: Элеонора Раткевич,Вера Камша,Сергей Раткевич,Дмитрий Дзыговбродский,Валерия Малахова,Эльберд Гаглоев,Юлиана Лебединская,Антон Тудаков,Алена Дашук,Алесь Куламеса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]
Валерия Малахова
СОРОК ОТТЕНКОВ ЧЕРНОГО
Старый Шиммель Гернзон всю жизнь красил ткани в черный цвет, а потом пеленал ими покойных. Этим занимался отец его, и дед, и прадед, а насчет прапрадеда Шиммель не был уверен. Дело прибыльное, поскольку люди всегда плодятся и умирают – так уж они устроены. Но плодятся люди быстрей, чем умирают, и это хорошо: внукам Шиммеля будет с чего прокормиться, когда придет срок ныне рожденных.
Посему старый Гернзон радовался свадьбам и грустно цокал языком, если Вдаль уходили совсем молодые, которым еще жить да детей растить.
Но такого Шиммель и в кошмарах, случавшихся после пьянки с мельником Ивосей, не видывал. Труп девицы! Обезглавленный! Посреди его красильни! Да еще и ведерко с новой краской, совсем свежей, для пелен Мироськи Славеновой, покойной супруги господина помощника налогового инспектора, предназначенной… Вечные небеса! Заветное ведерко лежало опрокинутым в ногах у мертвой девицы, и краска некрасивыми пятнами уже присохла к ляжкам и коленям, голым просто бесстыдно… ох, о чем это он? Стражников сюда, немедленно!
Известие признали столь ужасным, что в красильню Шиммеля изволил прибыть сам начальник городской стражи, почтеннейший Роннен Крим. Человеком этот Роннен был нездешним, но происхождения благородного. Слухи ходили, что видали господина начальника стражи во времена оны при дворе Великого Патрона, однако Шиммель бабьим сплетням особо не верил. Известное дело: сегодня медяк найдешь, а завтра бабы растрезвонят, будто клад вырыл, разбойным атаманом Косем Зипуном сто лет назад запрятанный. Впрочем, господина Крима старый Гернзон весьма уважал. Нрава строгого, почти непьющий, взятки ежели берет, так пока никто за руку не схватил – чего еще городу от начальника стражи ждать? Большого ума? Так ведь и умом господина Роннена боги не обделили! Чтоб и взятки с умом, и на улицах порядок – это ж великим человеком нужно быть!
Роннена Крима сопровождала магичка. Тоже пришлая, снимала угол у солдатки Пусихи на Крапивных Выселках. Магичку старый Шиммель не уважал. Не мог себя заставить. Бабы должны детей рожать, а не порчу наводить. С нечистью хороводы хороводить – чего потом родится?
Магичка, видать, неуважение почувствовала – зыркнула на хозяина красильни недобро. Затем, правда, делом занялась. Чего-то у мертвой девки промерила, кой-чего пощупала (Шиммеля чуть не вырвало), краски чуток в платочек соскоблила… Вздохнула тяжело.
– В тягости она, Роннен… была.
Тут Шиммелю совсем плохо стало. Это какой же гнилой сучок на беременную руку поднял?! А господин начальник стражи желваки на щеках катнул, да и говорит:
– Думаешь, ее из-за этого убили?
Магичка глаза к потолку возвела, плечами дернула.
– Я тебе что – некромант? Хотя от некроманта тут пользы тоже с гулькин нос, если не меньше. Голову-то унесли!
– Голову унесли или тело перенесли?
– Сам видишь: крови нет совсем, девчонку сюда уже мертвую кинули! Рубили голову, похоже, топором – вон следы. А здесь топора нет и близко…
Надо же, глазастая какая! Верно все – не держит старый Шиммель в красильне топора. Зачем бы?
– Что тебе еще сказать, Роннен: ведро это, с краской, скорее всего сам убийца и толкнул, когда в темноте сюда зашел. Видишь следы? Небось лет через десять рыбаки в Дурной заводи подметки выловят… А вот это… похоже, краем длинной одежды вляпался. Кто в городе длинное носит?
– На гулянья даже я надеваю, если не при исполнении.
– Сто драных козлов, вчера же гульки были! Не смотри так, я уже три дня лишь твоими эликсирами и занимаюсь, света белого не вижу… Девчонка местная – видишь вышивку по рукаву? Тут у каждой второй такая. Юбка опять же – их на Вдовьей улице шьют.
– Понял. Пошлю людей, пусть выспросят.
Роннен с магичкой еще долго толковали, а Шиммеля Гернзона от их разговора мутило. И страшно становилось: вот девица лежит мертвая – ладно, не девица, но сути не меняет, – а эти двое о своем, о просе для лошадей, о травах для эликсиров… Нельзя же так, не по-людски!
Впрочем, уже вечером старый Шиммель срочно варил новую краску для пелен Мироськи Славеновой – пусть ей Вдали будет лучше, чем здесь! – и о загубленной молодке за работой не вспоминал.
А тело стражники забрали.
Им по чину положено.
* * *
Кто покойница такая, выяснили на следующее же утро. Пришел в дежурную караулку лесоруб Фенон Плесь, сказал, что дочка его, Агашка, домой не вертается. А девка не гулящая, справная…
От кого была брюхата справная Агашка Плесь, папаша ее не знал.
Старый Шиммель пелены выкрасил в лучший черный цвет – «глубокая ночь». И денег почти не взял – нехорошо. Горе-то у родителей какое…
Фенон напивался с мельником Ивосей каждый вечер и грозился погубителю дочери кишки через нос вытащить и на детородный орган намотать. А пока бил в кабаках посуду и рыдал по канавам, измордованный, – владельцам питейных заведений было наплевать на горе лесоруба.
Жена Фенона молча чахла. Она тоже не знала, от кого у Агашки дитя.
Впоследствии Шиммель утверждал, что его стопы направили сами боги – обычно старый Гернзон на похороны не ходил. А тут пошел. Может, и впрямь судьба…
На кладбище собралась целая толпа. Еще бы – Вдаль отправляют без головы, зато с довеском. Кумушки уже охрипли от споров, куда покойница попадет – в Черные ли Дали, в Светлые ли – и что ей за блуд будет. Фенон опять напился и чуть не свалился в могилу, а потом решил отколотить мельника Ивосю. Еле развели.
Вот там-то старый Шиммель и углядел рукав и часть подола мантии, выкрашенные в знакомый цвет.
Рукав и все остальное носил парень с лицом, может, и приятным, но красильщику оно показалось крысиной мордой. Экая гнусь! И серьга обручения в левом ухе – ах ты ж, выплодыш подзаборный, одну девицу загубил, а на другую заришься? Не бывать тому! Где кто-нибудь из стражи? Эй, стража!
Однако старый Шиммель опомнился быстро. Нечего убийцу пугать до срока. Пусть за все ответ даст!
Тем более что в толпе и плащ господина начальника стражи мелькал – богатая ткань, хорошая краска! У мастеров Роннен Крим одежу шьет, сразу видать. А придет срок – Шиммель Гернзон ему так пелены окрасит, что Вдали привратники ахнут. Чтоб он сто лет жил, наш начальник стражи…
Господин Крим слушал старого мастера, удивленно приподняв бровь. Пару раз попросил не тыкать в молодчика пальцем – «дабы не спугнуть». Сам бросил украдкой взгляд на многократно помянутую мантию.
– Не вижу ничего… Черный цвет – он черный и есть.
– Да как же так, господин Крим, – чуть не плакал Шиммель. – Ну что ж вы не видите, когда левый рукав обычной тополиной краской покрашен, ее из корней и стеблей вываривают, а правый – та самая, моя краска! «Глаза ревнивца», черный орех и змеевик в пропорции… Господин помощник налогового инспектора пеленами супруги весьма довольны были… Нету просто черного цвета, господин начальник стражи! «Глубокая ночь» есть, «глаза ревнивца», «бездна», оттенки опять же…
– Успокойтесь, почтенный мастер, я вам верю. Сколько же оттенков черного вы в состоянии различить?
Шиммель озадаченно захлопал выцветшими от старости ресницами.
– Сорок точно смогу, а там как боги укажут…
– Хорошо, почтенный мастер. Обещаю, что лично расследую ваше заявление со всем тщанием.
* * *
– Что скажешь, Иана?
– А что мне сказать-то, Роннен? – Магичка поежилась, тоскливо покосилась на бутыль с пивом. Похоже, выпивка откладывалась: для чароплетства нужна трезвая голова. Неплохо бы и попоститься немного… – Если и есть способ отделить краску от краски, то я его не знаю. Сорок оттенков, говоришь? Ну, можно гонца послать в Академию, запрос сделать…
– Некогда. Пару дней старик Шиммель язык за зубами подержит, а затем разойдется – не унять. Мне здесь только самосуда не хватало. И так на стражу уже косятся – дескать, не уберегли, куда смотрят… Мне нужно точно знать, виновен этот малый или нет.
Иана лишь головой покачала. Таков уж он, Роннен Крим: виновного в пыль сотрет, невиновного не тронет, хоть всем городом требуй. За то и любим.
– Кто он хоть, обляпанный этот?
– Младший писарь при бургомистерской канцелярии. Хвастан Киворов, двадцать лет парню, обручен с Маланкой Долговой, священнической дочкой. Ничего особенного, даже в запой не уходил ни разу.
– Серый, скучный человек, – хмыкнула магичка. – От таких всего можно ждать…
Помолчали. Затем Иана неуверенно тронула Роннена за рукав:
– Есть идея… Но учти: если он искренне считает себя невиновным – может не сработать.
– Даже если он убийца?
– Даже если так.
* * *
Идти потемну домой не хотелось. Но господин начальник стражи свалил на бургомистерскую канцелярию столько срочной работы, что выбирать не пришлось. И каракули эти разбери, и красиво перепиши, и господину бургомистру завтра к утру предъяви. А кому отдуваться? Верно, младшим писарям! Старшие-то еще к вечерней молитве засобирались. Эх, боги, за что караете?
Хвастан знал за что. Но знание это от себя гнал. Уходи, беда-горе, за три моря, на четыре ветра развейся пеплом… Он, Хвастан, самый умный. Еще в детстве видал, как приглашенный губернский некромант поднимает убитого в пьяной драке солдатика. Чтобы тот указал виновного, чтобы огласил, от кого принял смерть.
Дура-Агашка ничего не скажет. Хвастан ударил со спины, а потом еще и голову отсек для верности. Нечего к священникам на исповедь напрашиваться, нечего его, Хвастана, этим пугать!
Страшно было – ужас как страшно! Но девка виновата сама. Вначале на шею вешалась, а потом вдруг заартачилась. Замуж она хочет, ишь ты! Могла бы понять, что ему, почтенному горожанину из хорошего рода Киворов, не пара дочка пьянчуги-лесоруба!
– Ты сама во всем… – булькнул парень внезапно поднявшемуся с земли призраку. И лишь затем начал хватать ртом воздух и громко икать.
Призрак был красив и печален. Казалось, смерть придала Агашке Плесь утонченности. Правой рукой девушка прикрывала живот, в левой же покоилась голова. Распущенные волосы мели дорожную пыль.
– Чем же провинилась я перед тобой, любый? – Из мертвых глаз закапали слезы, серебряной дымкой развеиваясь в стылом ночном воздухе.
– Сама… ты сама! – завизжал младший писарь, отскакивая назад. Увы, там была стена скобяной лавки. Чувствительно приложившись копчиком, Хвастан, казалось, обрел второе дыхание. – Уходи… кыш, кыш, проклятая девка! Убирайся в Черную Даль, тебе там место!
– Ребенка тоже в Черную Даль погонишь, любый? – Призрак побледнел, но и не думал сдаваться. – Душу невинную зачем убил?
– Я тебе деньги совал, дура! Сама не взяла! И только посмей подойти к моей невесте или ее отцу – еще раз убью! Сто раз убью!
– Полагаю, довольно. – Холодный голос Роннена Крима казался абсолютно неуместным, однако призрак застыл, словно лишился и тех жалких остатков жизни, что его поддерживали. – Все ли вы слышали, почтеннейшие?
Запинающийся хор голосов, в котором Хвастан узнал и бас бургомистра, и скрипучий тенорок собственного начальника, подтвердил: да, слышали. Все.
Этого не может быть!
– Достаточно ли слов, услышанных вами, дабы обвинить сего юношу?
– О да!
– Вполне…
– Несомненно! – А это голос господина судьи. И он здесь?
– Тогда, я беру этого юношу под стражу. Иана, убирай фантом.
С тихим шелестом призрак развеялся, полыхнув напоследок зелеными искрами. Вперед выступили дюжие стражники. Хвастан затравленно огляделся, дернулся бежать, но вислоусый молодчик заступил ему дорогу, и парень поник.
– Не можешь без выкрутасов. Тут не красота нужна была, а достоверность, – шепнул начальник стражи магичке. Та пожала плечами.
– А это не я, Роннен. Такой Агашку видел убийца. И так он себе представлял мстителя из Дали.
– Почему же убил красавицу?
– Думаю, потому что богатство красивей.
* * *
Шиммель Гернзон видел в этой жизни многое. Даже на войну по молодости сходил. В обозе, правда, но кому, по-вашему, трупы доводится зарывать? Вот то-то же.
Происходящее старому Шиммелю не нравилось. И особенно ему не понравилось, когда судья отстранился от дела, провозгласив: «Пусть убийцу судит народ!»
Народ был хмур, зол и с утра пьян. Фенон Плесь рычал непристойности, и его слушали. Мельник Ивося принес дрын. Идея пришлась по вкусу, и скоро палками, топорами и засапожными ножами похвалялись многие.
Толпа требовала выдать Хвастана. Горячие головы предложили пустить Киворам на двор красного петуха, но на подступах к дому пьяных мужиков встретили стражники и магичка, тут же напустившая на бедолаг заклятье протрезвления. Противопохмельное заклятье Иана то ли забыла наложить, то ли силы не хватило… Пришлось снова идти в кабак.
Старый Шиммель любил свой город. Но сегодня друзья, знакомые и собутыльники представлялись ему уродливым зверем. Зверь хотел крови.
Город хотел растерзать убийцу.
Шиммель Гернзон не вышел бы на улицу – но выволокли, потащили к ратуше, что-то радостно и злобно горланя. Толпа уже знала, кто открыл Роннену Криму имя убийцы. «Герой ты, красильщик! – орал Шиммелю в ухо Ивося. – А ну, еще кого-нибудь выведи на чистую воду! Вот кто у меня прошлого месяца семнадцать медяков стащил? А ну, отвечай! Не покрывай злодеев!» Старый Гернзон отворачивался от бьющего в нос сивушного духа, хмуро молчал. Затем Ивося куда-то исчез: видать, толпа оттерла.
Бургомистр на крыльце ратуши втолковывал что-то трясущимися губами Роннену Криму. «Лучше для всех», – уловил Шиммель. Начальник стражи кривил губы в холодной усмешке. Глаза его были пусты.
Толпа напирала. «Айда в каталажку!» – завопил пьяный Фенон, но осекся, поймав взгляд Крима. Других, правда, это не остановило.
– В ка-та-лаж-ку!
– Айда!
– Смерть изуверу!
– Доколе ж…
– Смерть!
– Смерть!
И тогда бахнула городская пушка. В наступившей тишине начальник стражи громко и строго произнес:
– Господин бургомистр, правильно ли я понял ваш приказ: доставить арестованного на площадь и выдать этому… народу?
– Я… – Бургомистр выглядел жирной рыбой, вдруг обнаружившей, что вместо воды под плавниками сковородка. – Воля людей… Вы же видите, Роннен, вы сами все видите!
– Да или нет?
– Да…
Вопли народа едва не сбили бургомистра с ног. Роннен Крим стиснул зубы и резко кивнул. Затем развернулся и с небольшим отрядом из четырех здоровяков поспешил к зданию городской стражи. Следом увязалась магичка – и как успела от подворья Киворов до площади добраться? Точно с нечистью знается девка!
Роннен Крим зашел в здание и вскоре вышел.
Один.
Толпа глухо заворчала.
– Арестант мертв! – громко провозгласил господин начальник стражи, а один из сопровождающих, сплюнув, добавил:
– Со страху, видать, преставился. Ну, нелегкой ему Вдаль дорожки…
– Да… да как же так?! – вдруг срывающимся голосом завопил Фенон Плесь. – А что ж мы-то, люди добрые?
– А вы, – рявкнул господин начальник стражи, – расходитесь-ка по домам, добрые люди!
– Что-о-о?! Ах ты ж…
Стражники сомкнули рады. Зашуршала, выходя из ножен, сталь. Бабах!
Молнии среди ясного неба Иана устраивать умела.
– Следующего мужской силы лишу, – скучным голосом заявила магичка, глядя на бесчувственного Ивосю. – На десяток охламонов меня хватит. А может, на два десятка…
Заголосили бабы, разводя мужей по домам. Площадь потихоньку очищалась.
– Господин красильщик… мастер Гернзон! – Шиммеля тронул за рукав стражник – из тех, что были с Ронненом Кримом. – Вы не могли б со мной пойти? С новопреставившегося мерки снять надо… чтоб, значит, пелены… по-человечески чтоб… Вы не волнуйтесь, стража заплатит!
– Я совершенно не волнуюсь, – сказал старый Гернзон, утирая пот со лба. – И я пойду.
* * *
Пелены Шиммель покрасил дешевой краской. Не хватало убийце Вдаль уходить в хорошем виде! Отец Хвастана, забирая тело сына, не проронил ни слова.
Шиммель Гернзон тоже молчал. Молчал о запекшейся ране между четвертым и пятым ребром – там, где у гнусного убийцы раньше билось сердце. Молчал о нарочито равнодушном взгляде, которым встретил и проводил старого красильщика Роннен Крим. Молчал о нервном смехе магички, когда ее спросили о лишающем мужской силы заклятье. «Коленом надежнее», – ответила она удивленному стражнику.
Есть вещи, о которых не стоит болтать.
Есть люди, спасающие нас от нас же самих.
Пусть смилостивятся боги над теми, чья душа темна лишь потому, что они забрали тьму у ближнего своего!
Антон Тудаков
НАРОД ШЕСТЕРНИ
Первые удары Биг-Бена донеслись до слуха отчаянно спешащего Чарльза Клемента словно издалека, с трудом прорываясь через совсем не лондонский плотный снегопад. К вящему ужасу Клемента, это означало, что он самым непростительным образом опаздывал на девятичасовое заседание в Департаменте машинного анализа. Единственным и малоубедительным оправданием случившемуся служил тот факт, что за два дня до конца 1899 года даже городская подземка замерла в ожидании наступления новой эры, и именно поэтому на станции Вестминстер он сошел на двадцать минут позже, чем рассчитывал. Вместе с тем Клемент как математик, действительный член Лондонского Королевского общества, ответственный секретарь Аналитического общества и преподаватель Королевского колледжа прекрасно осознавал абсурдность подобного утверждения – любой мало-мальски просвещенный человек знал, что на самом деле двадцатый век начнется 1 января 1901 года, а никак не 1900-го.
Так что скорее в опоздании винить приходилось несколько более прозаические причины – а именно внезапно нагрянувший ночью снегопад и ленивых лондонских дворников. Заметенные улицы превратились в почти непроходимое для кэбов и автомобилей пространство, а составы подземки начали движение только после того, как с Черинг-кросс пошли локомотивы со снегооотбрасывателями. [7]7
Значительная часть лондонского метро проходит по поверхности.
[Закрыть]Бесчисленные провода, расчертившие пасмурное городское небо, снег одел в толстенные шубы, под тяжестью которых они рвались, роняя искры, что только прибавляло неразберихи. Как это часто бывало, технический прогресс пасовал вперед матерью-природой.
В вестибюль департамента Клемент влетел, пуская пар, ровно паровоз. Зажав зубами поля отсыревшего котелка, расстегивая на ходу пальто одной рукой, другой он стряхивал снег с плеч и головы. И он готов был поклясться, что «бобби», [8]8
Прозвище британских полицейских.
[Закрыть]стоящие навытяжку за резными дверьми из мореного дуба, оглядели его крайне неодобрительно, словно знали об опоздании. Впрочем, такие лица у них были почти всегда. Ну в самом деле, что это за работа такая, что даже в рождественские каникулы приходится торчать на посту?
Не сдавая одежду гардеробщику, Клемент пронесся по коридору, оставляя за собой отвратительного вида мокрые следы, и немного сбавил ход лишь перед приоткрытой дверью в приемную сэра Джона Тьюринга, министра машинного анализа. Кое-как приведя волосы в порядок, он сунул котелок под мышку, сделал глубокий вдох и шагнул в оглушающую тишину приемной.
Секретаршу Тьюринга, мисс Братт, выкуривавшую в день не менее пяти-шести трубок ядренейшего ямайского табака, Клемент застал за процедурой заваривания чая. Глядя на порхающую над чашками вересковую трубку (личный подарок Тьюринга), из которой снопами летели искры, Чарльз позволил себе усомниться в том, что табачный пепел пойдет на пользу вкусу министерского «эрл грея».
– Доброе утро, мисс Братт. – Он ловко скинул с себя пальто прямо на древний кожаный диван.
– Доброе утро. – Трубка прочертила над чашками рассыпающуюся огнями синусоиду в такт движениям челюстей старой перечницы. – Сэр Тьюринг и его посетители вас ждут… – Она сделала паузу, словно оценивая, достойно ли имя Клемента прозвучать из ее уст, и все-таки прочертила еще одну кривую: – Мистер Клемент.
Тот не замедлил воспользоваться приглашением. У Тьюринга оказалось накурено не меньше, чем в приемной, но окно открыть никто не удосужился. Глаза Клемента заслезились, и он не сразу смог различить сидевших за столом.
– Чарльз, мальчик мой! – Тьюринг радостно вскочил из кресла, едва не разметав многочисленные бумаги, придавленные пресс-папье. – Ну наконец-то! Мы уже думали, что вас замело, как Перкинса! Представляете, звонил десять минут назад из уличной будки – застрял на Лавингтон даже на своем хваленом «Даймлер-Бенце»!
За время бурной речи Тьюринга взгляд Клемента немного прояснился, что позволило ему узнать в присутствующих генерала Генри Бэббиджа, [9]9
В нашем мире Генри Бэббидж построил по чертежам отца действующую модель аналитической машины лишь в 1906 году. Увы, до мощности машины, описанной здесь, ей оказалось далеко.
[Закрыть]почетного председателя Аналитического общества и члена совета директоров компании «Монро», с несколько ошеломленным видом изучающего какую-то бумагу, а также председателя Королевского общества Джозефа Листера. [10]10
В нашем мире – председатель Лондонского Королевского общества с 1895 по 1900 год.
[Закрыть]Всех их он знал не один год, так как связи между Департаментом анализа, обоими обществами и компанией «Монро» при нынешней ситуации в Соединенном Королевстве представлялись неразрывными. Третий гость, облаченный в более чем скромную сутану, оказался ему незнаком.
– Присаживайтесь скорее. – Тьюринг поманил Клемента к столу. – Боюсь, дело, собравшее нас здесь, не терпит отлагательства. Сэра Джозефа и сэра Генри вам представлять не надо, а это преподобный Бенедикт из Вестминстерского аббатства.
Клемент поздоровался со всеми, после чего пристроился в важно поскрипывающем кресле напротив Бэббиджа.
– Чарльз, вне зависимости от того, что мы решим сегодня, наш сегодняшний разговор не должен выйти за пределы этого кабинета. – Тьюринг вернулся в кресло. – Равно как и его последствия. Проблема, выявленная… – Он запнулся. – Э-э… Выявленная нами проблема на машиносчетной станции «Вестминстер» и без того грозит серьезными последствиями, но еще хуже будет, если сведения о ней попадут в прессу.
– Обещаю, что буду нем как могила. – Клемент уставился взглядом в лакированную поверхность стола, пытаясь скрыть удивление. – Тем более что я до сих пор ничего не знаю.
Какие могут быть проблемы в Департаменте машинного анализа, он представлял с трудом. Всего-то и дел было – следить за тем, чтобы машиносчетные станции страны и малые аналитические машины, сконструированные полсотни лет назад отцом Генри Бэббиджа, сэром Чарльзом, работали как часы. Конечно, на самой главной машиносчетной станции, «Вестминстере», иногда случались технические проблемы, бывало, приключалась и путаница с картами переменных, скажем, карты с данными для машин Уилтшира отправлялись в Эссекс… Но такие ситуации успешно решались рассылкой новых карт телеграфом или с курьерами. Клемент, сам спроектировавший несколько дополнительных элементов главной машиносчетной станции страны, повысивших ее мощность, никогда не слышал о том, чтобы чудовищный многотысячетонный механизм, занимающий все подземное пространство под Вестминстером и заправлявший к концу XIX века большей частью деловой и государственной жизни Британии, давал хоть сколько-нибудь серьезный сбой.
Впрочем, Клемент ощущал себя больше теоретиком, нежели практиком, и хотя он изучил по чертежам Бэббиджа устройство аналитической машины, в самих подземельях Вестминстера, или, как говорил создатель машины, на «мельнице», не бывал ни разу, но машина уже понемногу захватывала и поверхность. Ввиду нехватки подземных площадей все новые элементы машиносчетной станции устанавливали наверху, для чего нещадно вырубались крохотные вестминстерские скверы. Поскольку дополнительные механизмы обычно служили для решения задач весьма узкой специфики, их сменяли новыми, как только получали готовое решение. Из-за этого зимой и летом Вестминстер напоминал конструктор в руках энергичного ребенка, который собирал и разбирал свои чудные машины по несколько раз в год. [11]11
Конечно, первый конструктор Meccano был создан только в 1901 году, но, надеюсь, читатель простит автору вольность в обращении с такими событиями.
[Закрыть]
– Сэр Генри, передайте Чарльзу записку.
Бэббидж оторвался от своего листа. На лице его было написано столь явное недоумение, словно он неожиданно увидел призрак своего отца, отчаянно ругающегося на кокни.
– Сэр? – Клемент вопросительно посмотрел на генерала.
– Ах да, конечно. – Взгляд Бэббиджа приобрел осмысленное выражение. – Боюсь, в это трудно поверить, но даже гении могут ошибаться.
Заветный листок наконец очутился в руках Клемента. Бумажка как бумажка, с одной стороны заполнена неровным, почти детским почерком, с другой и вовсе изрисована какими-то каракулями. Впрочем, едва погрузившись в чтение, Клемент забыл и о почерке, и о каракулях. Приведенные в бумаге формулы и следовавший из них вывод оглушали почище хорошего удара полицейской дубинкой.
– Невероятно. – Клемент поднял взгляд. – Расчеты верны?
– До последней запятой. – Бэббидж помахал в воздухе несколькими исписанными листами. – Я с трудом верю, что отец мог ТАК ошибиться!
– Подозреваю, что это не ошибка и не очередное проявление странного чувства юмора вашего отца, сэр Джозеф. – Клемент отложил листок и потер руками виски. – Боюсь, он просто не предусмотрел этого. А мы не потрудились проверить, уверовав в непогрешимость его гения.
– В свое время ваш дед, Чарльз, сомневался вообще в целесообразности выделения денег на первую разностную машину… – подал голос Листер. – Возможно, он не был так уж не прав. [12]12
В нашем мире Джозеф Клемент оказался именно тем, кто поставил крест на создании первой разностной машины. С его подачи правительственное финансирование проекта Бэббиджа было прекращено в 1834 году.
[Закрыть]
В ответ Листер заработал исполненный яда взгляд Генри Бэббиджа. Эти двое всегда плохо ладили.
– Господа, не время ворошить прошлое! – Тьюринг ударил ладонью по столу, заставив свои бумаги нервно взметнуться из-под пресс-папье. – Надо решать, что делать сейчас. Первые несколько дней после Нового года мы еще продержимся, но в преддверии рождественских каникул карты уже разосланы! Вы представляете, что случится, если мы не успеем внести исправления?!
Листер хотел было высказаться, но наткнулся на гневный взгляд министра и счел за благо промолчать.
– Чарльз и вы, сэр Генри, возможно, лучше всех в Англии знаете устройство машиносчетной станции «Вестминстер», да и устройство аналитических машин в целом… Нам необходимо принимать срочные меры! Мы можем что-то изменить?
За обрушившейся на него проблемой Клемент забыл и о том, что интересовался происхождением расчетов и непонятно зачем приглашенным на совещание священником.
– Планы, нам нужны чертежи станции. – Клемент взлохматил волосы. – Все, включая разработанные вашим отцом, сэр Генри, и все новые, которые делали за последние тридцать лет!
– Мисс Братт! – Трубный глас Тьюринга заставил вздрогнуть даже портрет ее величества Виктории на стене. – Тащите сюда багаж генерала Бэббиджа немедленно!!!
Без чертежей в уме Клемента царил хаос. Ни в одну даже самую светлую голову в мире невозможно было вместить мили шестеренок, рычагов, передач и валов, которые приводились в движение огромными колесами с лопастями, тянувшимися вдоль побережья Темзы до самого Вестминстерского моста. Возможно, эти же масштабы сыграли дурную шутку и с Чарльзом Бэббиджем.
Иначе как тогда, черт побери, он не смог предусмотреть, что проклятые аналитические машины оперируют с датами на основании двух десятичных цифр и наступление 1900 года воспримут как наступление 1800-го?!
– Понимаете, преподобный Бенедикт, главная беда заключается в том, что, как только наступит Новый год, все крупные аналитические машины станут считать, что с 31 декабря 1899 года прошло уже сто лет. – Джон Тьюринг пристроился с чашкой чая на подоконнике приемного зала, из которого вынесли всю мебель и кадки с растениями.
По расстеленным на паркете на манер пазла чертежам ползали Клемент и Бэббидж, замеряя что-то линейками и транспортиром. Им было не до разговоров – на протяжении четырех часов они выяснили, сколько дополнительных узлов передач надо ввести в эксплуатацию, чтобы начать отсчет дат по новой системе.
– Иначе говоря, у нас есть некто, кто на днях взял кредит в банке до 1902 года, – продолжил Тьюринг. – Но наша машиносчетная станция, где большинство банков хранят сведения о своих клиентах, оперирует только с двумя последними цифрами года, и поэтому «02» будет воспринято ею фактически как 1802 год. Следовательно, срок кредита миновал почти сто лет назад, и ничего не подозревающему клиенту выставят гигантскую сумму долга. Конечно, потом банк разберется, но представляете, какая возникнет паника и неразбериха? А что ждет налоговое ведомство, даже представить страшно…
– Еще вы забыли про транспортные компании и расписание движения, сэр Джозеф, – подал голос Клемент, не отрываясь от чертежей. – Что будет твориться с графиками движения транспорта, мы можем только догадываться.
– Верно, Чарльз. – Тьюринг кивнул. – Золотая голова этот Чарльз Клемент, – добавил он для преподобного Бенедикта. – Самый светлый ум в Королевском обществе со времен Бэббиджа и Лавлейс. Хотелось бы, чтобы и мой сын, как я и Чарльз, интересовался математикой и аналитическими машинами… Но нет, Джулиуса потянуло в Индию! Остается надеяться, что внуки не пойдут в него. [13]13
Внуком Джона Тьюринга стал Алан Тьюринг, математик, первый теоретик современного программирования, знаменитый создатель «машины Тьюринга», автор теории алгоритмов и первый в мире хакер. Я серьезно.
[Закрыть]
– Достаточно, сэр Генри. – Клемент поднялся с колен и разогнул ноющую спину. – Все и так ясно. Проклятая автоматика свое дело знает, и уж коли в нее заложена ошибка, то она будет нас самым настойчивым образом тыкать в эту ошибку носом.
Бэббидж молча откинулся к стене. Судя по бледности, сил подняться у него уже не оставалось – сказывался возраст.
– Мы можем что-то сделать? – поинтересовался Тьюринг, отставляя чашку.
– Проблема разрешима. – Клемент отодвинул горшок с фикусом и взгромоздился на подоконник. – Мы с сэром Генри пришли к выводу, что нужно срочно собрать небольшую машину, которая, будучи подсоединенной к вестминстерской станции, осуществит перевод системы исчисления даты на четырехзначные числа годов… Но для этого нужно изъять один из элементов внутри самой станции. Прямо из «мельницы».
Тьюринг и преподобный Бенедикт переглянулись.
– Это действительно необходимо? – неожиданно спросил священник, до этого спокойно внимавший рассказу Тьюринга.
– Абсолютно. – Клемент нахохлился, как воробей на ветру. – Если вас смущает моя квалификация, то я…
– Успокойтесь, Чарльз, – встрял в назревающую склоку Тьюринг, судя по лицу, встревоженный не на шутку. – Вопрос действительно серьезный. Вы хотите сказать, что кто-то должен проникнуть на «мельницу» и удалить лишний механизм?
– Проникнуть? – У Клемента даже глаза округлились. – Сэр Джон, вы говорите так, как будто собираетесь заслать шпиона во Францию!
– Я не пойду, Джон, даже не думай. – Бэббидж закашлялся. – Сам видишь: возраст уже не тот.
– Да, но… – начал было Тьюринг.
– Пойдет Чарльз, – перебил его Бэббидж. – Преподобный, вы готовы провести его?
– Рано или поздно это должно было случиться, – пожал плечами тот и повернулся к Клементу. – Сын мой, вы хорошо представляете, что вам надобно произвести над машиной досточтимого сэра Бэббиджа?
Ошарашенный Клемент заозирался, ища поддержки у генерала и Тьюринга.
– В принципе представляю, – наконец выдавил он. – Понадобится кувалда и еще кое-какие инструменты потяжелее, сэр Чарльз делал свою машину на совесть… Нужно сбить с осей и отсоединить от общей системы с десяток крупных шестерен, по счастью, все они расположены в одном узле…
– Значит, вдвоем мы вполне управимся, – в голосе преподобного Бенедикта прозвучало облегчение.
