Текст книги "Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)"

Автор книги: Наташа Фаолини

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19

Звук голоса Джека доносится до меня через звон в ушах, и звучит, как мышиный писк.

В этот миг я думаю о том, что бога действительно не существует. По крайней мере, для нас. Может, на самом деле Он – хранитель Земли, а люди, как известно, относились к собственному дому с пренебрежением.

Может, теперь высшие силы хотят дать шанс другим, тем, кто на горьком опыте научился ценить грунт под ногами, и небо, и деревья, озера и океаны.

Потому что удача отвернулась от нас, я усвоила – можно полагаться только на себя. Конечно, иной сильный.

Но сейчас он не двигается. Потому что знает, какое хрупкое человеческое тело. Выстрел в голову убьет меня, и даже вся его скорость и беспощадность могут оказаться бессмысленными.

Может, они нас и превосходят, но воскрешать не умеют.

Почему-то я так важна для него. Он не убивает Джека, хотя мог бы попробовать, рискнув мной.

Не рискует.

– Сейчас ты встанешь на колени и снимешь шлем, а потом – руки за спину, – рычит командующий Джек возле моего уха, поэтому я слышу его достаточно хорошо. И морщусь.

Иной медлит.

– Я сказал, на колени! – выкрикивает командующий, содрогаясь.

Я тяжело вздыхаю. Кажется, я уже говорила о смерти, мне бы хотелось увидеть родителей, но умирать я не собираюсь.

Джек тянет время. Наверное, уже вызвал подкрепление из поселения. Несколько десятков оставшихся мужчин. Если придут сюда – большинство из них погубят свою жизнь, а может, и все разом.

И тогда я уж точно не выживу, потому что теперь меня прижимает к себе совершенно не тот, кто собирался меня защищать.

Все так и должно было закончиться с тех пор, как комендант Эдвардс арестовал меня в доме у Даниры. Слова Мики оправдались, но только частично, на меня напал не иной.

Для меня все должно закончиться трагичнее, чем для выжившей Мики.

Только я – не она.

Я крепче сжимаю в руке заколку-бабочку, которую Джек сам заставлял меня нацеплять на голову каждый день.

Бабочка означает свободу.

Знаю, что должна быть на стороне людей, знаю, что с рождения людям раз по разу говорят, что каждая жизнь ценна, капля по капле. Мы же все были такие милосердные.

Но мне не оставляют выбора. Как я могу выбрать сторону людей, когда один из них сейчас угрожает мне совсем не в шуточной форме?

Если его палец на курке дернется – я умру. Как Оззи, с вышибленными мозгами.

Поэтому я не доверяю никому. И не выбираю ничью сторону, разве что, только свою. Потому что выживание теперь – приоритет номер один, и я, как и любой человек, как и Джек сейчас, даже как иные, сражаюсь за собственную жизнь.

Дернувшись в сторону, я сдвигаю голову с дула Джекового пистолета, и в ту же секунду замахиваюсь и вгоняю заколку ему в глаз.

Джек выстреливает, но пуля проходит в паре сантиметров от моего уха и врезается в железную стену. Пистолет выпадает из его рук, он кричит, хватаясь за лицо. По его левой щеке течет алая кровь.

Я дергаюсь в сторону, но это уже и неважно, потому что я двигаюсь медленнее, чем иной.

Мгновение. Коридор наполняется звуком хруста Джекового черепа. И этот звук громче, чем его мышиный голос.

Иной поворачивает голову и смотрит на меня, я же могу видеть только фиолетовое стекло на его шлеме.

Пожимаю плечами.

– Кажется, тебе не понравилась идея становиться на колени.

Слышу какой-то звук, доносящийся из его шлема, похожий на смешок. Хорошо, что ирония ему не чужда, иначе я бы не стала с ним сбегать.

Пришелец берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Мы находим лестницу и быстро поднимаемся наверх. Я стараюсь не смотреть ни на его шлем, ни на наши сплетенные руки.

– Подожди, – говорю тихо, – надо освободить Мику.

На этаже, где я жила, или правильнее сказать, постоянно находилась в плену, когда не была в камере у иного, я нахожу правильную дверь.

Вспоминаю, что ключ должен быть у Джека, но проблема решается быстро. Иной без лишних усилий срывает железную дверь с петель, как делал до того.

Из полутьмы Мика поднимает на нас перепуганные глаза. Видя иного, она вскрикивает, и вжимается в стену рядом со своей кроватью. Ее глаза выглядят совсем безумными. Она вскидывает руки и прикрывает ими лицо, боясь, что сейчас пришелец нападет и изуродует ее еще сильнее.

Вот только мой пришелец не тот же самый, что ранил ее.

– Идем, – говорю, подняв взгляд на шлем иного, он тоже смотрит на меня, – мы сделали для нее все, что смогли, с тобой она все равно не пойдет.

Слишком боится, как и все люди.

Родители бы подумали, что я сошла с ума – теперь я это знаю точно.

Мужчина снова берет меня за руку, и мы поднимаемся еще выше, выходим на улицу. Свежий воздух тут же бьет в лицо. Я не могу надышаться.

Я так скучала за звездами, за темно-синим полотном неба. Может, Земля и стала домом для завоевателей, но и моим она тоже пока что остается.

Поселение стоит перед нами, тусклое, темное, обнесенное не такой уж и крепкой стеной, даже менее величественное, чем разрушенные дома вокруг.

Когда иной вновь подхватывает меня на руки, и мы идем в другую сторону от колонии, что была мне домом последние семь лет, я вытягиваю шею, чтобы посмотреть над его плечом.

Кажется, вижу фигуру человека на вышке. В том, как прямо он стоит, я узнаю повадку коменданта Гидеона Эдвардса.

Он смотрит в нашу сторону и думает, что я не справилась, что подключать меня к миссии было большой ошибкой. Такими должны быть его рассуждения.

Но почему-то мне кажется, что наоборот – он улыбается. Считает, что я победила, и он – вместе со мной.

Глава 20

Даже держа меня на руках, иной двигается бойчее, чем я умею, даже когда бегу, сломя голову.

Мои волосы развиваются на ветру, и, если бы не скафандр пришельца, который каким-то образом сохраняет тепло и моего тела тоже, когда иной прижимает меня к себе – я бы замерзла.

Отвыкла от ночного воздух, а солнце над горизонтом встанет еще не скоро.

Как только наступит день – станет невыносимо жарко. Жара будет в десятки раз сильнее изматывать, чем ночной холод. Это один из вопросов, который интересует меня больше всего. Как им удалось настолько поменять климат на Земле?

Я помню, когда мне было четырнадцать, даже лето не было таким тропическим, а сейчас уже должна была наступить ранняя осень.

Иной преодолевает десятки метров в считанные секунды, и когда мы оказываемся от поселения на таком расстоянии, что я не вижу даже башен с патрульными, пришелец замедляется.

Он поворачивает голову влево и, кажется, прислушивается к чему-то, каменеет, даже грудная клетка больше не вздымается – будто впадает в транс. Я тоже пытаюсь уловить звуки и не дышать, но не слышу ничего, даже когда иной поворачивает в сторону и одним прыжком влетает в выбитое окно на пятом или четвертом этаже покосившейся многоэтажки.

Клянусь, оказавшись с ним в воздухе, я не кричу только потому что все звуки застревают в горле, вместе с комом каши, съеденной еще на подземной военной базе поселения.

Но обеими руками впиваюсь в его плечи, а щекой вжимаюсь в грудь. Наблюдаю за мелькающим пейзажем с широко открытыми глазами, то ли от страха, то ли от восхищения, потому что, пусть и недолго, мы парим в воздухе.

Он проделывает все так ловко, за две или три секунды, и так бережно меня держит, что, сигая через оконную раму, прямо в воздухе поворачивается боком, поэтому я не цепляюсь за стену ни головой, ни ногами.

И вот мы уже внутри помещения, что было раньше квартирой. Под обсыпавшимися камнями валяется плазма с потрескавшимся и запыленным экраном, у стены стоит неплохо сохранившаяся кровать с матрасом, из которого вылетели пружины, наверное, еще во времена бомбардировок. На всем этом столько пыли и грязи, что вся мебель в комнате кажется мумифицированной, погребенной под слоем сора и праха.

Наверное, тут жила какая-то пара.

Когда иной ставит меня на ноги, я чувствую под подошвами треск. Наклонившись, поднимаю разбитую фотографию. Рамка тут же окончательно обсыпается мне под ноги, но фото остается в руках. Я вытираю его пальцами и действительно вижу молодую пару: мужчину с короткой щетиной и широко улыбающуюся женщину с карими глазами. У них на руках ребенок – малыш с соской во рту.

Ненадолго я перестаю дышать. Знаю, что этих людей уже точно нет в живых. Хорошо, если у мира остался один процент от восьми миллиардов людей. Вероятность того, что и мать, и отец, и их малыш спаслись и выжили в какой-то группе людей – такая мизерная, что ее невозможно рассматривать с серьезностью.

Мне горько от мысли о том, что в этой комнате под грудами пепла, а может и в виде пепла, могут быть тела этих людей.

– Айна, спрячься, – вдруг слышу голос иного и едва не вздрагиваю, выпустив фото из пальцев.

Никак не привыкну, что он все понимает, и более того – сам может говорить на человеческом языке.

Возможно, я близка к разгадке причины появления на нашей Земле иных, больше, чем кто-либо из людей до меня. Хотя, это вряд ли. Думаю, когда правительство еще было, они точно должны были выяснить хоть что-то.

Может, информация у их и была, но к широкому кругу людей она не попала. Тогда уже не было ни интернета, ни света, информация перестала распространяться образом, привычным для двадцать первого века – через социальные сети и сайты.

Мы откатились даже не в девятнадцатый век, а дальше, почти к первобытности, потому что теперь разжигали костры и жарили животных, которых удавалось поймать во время охоты.

Я слушаюсь пришельца, по крайней мере, потому что доверяю его силе.

Говорю, как велит – прячусь, прижавшись к стене возле окна с левой стороны. Он стоит с правой, повернув голову в мою сторону, смотрит. Я не могу сказать, куда точно: вниз, за пределы окна или на меня.

Как всегда, его шлем мешает понять его. Может, для этого он и создан – чтобы вгонять в ступор людей, а сейчас – конкретно меня.

Я хмурюсь, но ничего не говорю, потому что прятки подразумевают и тишину.

Выгнув шею, я чуть выглядываю наружу. И наконец-то понимаю, что именно услышал иной, и почему мы прячемся.

По улице внизу идут иные. Десять, может чуть больше. Они как клоны друг друга, и непонятно, где оригинал. Передвигаются бесшумно, один за одним, будто в строю.

Я никогда не видела их в таком количестве вблизи. Эти пришельцы, как животные, но у них нет правила ходить стаей, раньше, до попадания в поселение, я могла видеть одного или двух, пятерых, но стольких разом – никогда.

Мое сердце начинает стучать быстрее, и я наблюдаю за тем, как один из пришельцев в строю начинает поворачивать голову наверх, будто услышав шум органа под моими ребрами. Я замираю, потому что уверена – он собирается посмотреть прямо сюда.

Секунда. Меня что-то вжимает в стену, прикрывая собой от чужих глаз. Поднимаю лицо и вижу моего иного, моя рука на его груди, теперь я точно чувствую на себе его взгляд. Стекло на шлеме светится фиолетовым.

И каким-то непостижимым образом чувствую, что он отличается от тех. Я почти уверена, что смогла бы узнать его даже в толпе таких же скафандриков.

Но меня больше удивляет другое. Он защищает меня от них – от своих собратьев.

Он – убийца, которого спустили сюда с космоса для порабощения Земли и убийства людей.

Он – чудовище. Должен им быть.

И он меня защищает. Оберегает не только от людей, но и от своих сподвижников.

Почему?

Мне до дрожи в пальцах хочется снять с него шлем и наконец-то по-настоящему посмотреть в глаза. Узнать, какого они цвета, какой формы.

Вместо этого с моих губ слетает вопрос, который ужасно меня мучает:

– Как тебя зовут?

Глава 21

Иной стоит в нерешительности, кажется, еще минуту. А тогда быстро отстраняется. Отходит на несколько шагов и смотрит в окно.

Судя по всему, другие уже ушли, не обнаружив нас. Кажется, в этот раз я слишком близко подошла к черте, за которой смерть.

Если бы тот иной повернул голову и все-таки заметил меня – случиться могло что угодно.

Ответа за моим вопросом так и не следует. Мужчина, с которым мы выпрыгиваем из окна, и он приземляется на ноги со мной на руках – вообще очень молчаливый.

Нелюдимый. Как вам такая шутка?

Мне не нравится, что я не могу передвигаться также быстро и уверенно, как и он, из-за этого ему постоянно приходится меня опекать и возиться со мной. Фактически нести на руках, потому что я намного медленнее и вообще – ходячая мишень.

Мы идем в другую сторону, не туда, куда ушла толпа незнакомых иных.

И я тоже молчу, потому что мне неловко что-то спрашивать и не получать никакого ответа. Мне неведомо, что происходит в его голове, пытаться понять пришельца, все равно что слепому пробовать представить фиолетовый цвет.

Но это не самый напряженный мысленный вопрос в моей ситуации, потому что пусть я его и не понимаю – он все-таки спасает меня. Пока что. Оберегает.

И пока что я запрещаю себе думать о том, что будет, когда я ему надоем.

Даже не это интересует меня больше всего, а вот что: что же все-таки под этим шлемом?

Я могу предполагать, что у него круглая голова, но это может быть ошибочным, вдруг с самого начала их скафандры делались по подобию человеческих. Пришельцы могли наблюдать за нами столетиями, тысячелетиями перед нападением, они знали, что, если пришьют к своим костюмам руки, ноги и круглую голову – человеческий мозг будет воспринимать их, как что-то похожее на людей.

И это создавало бы некие трудности в боях. Очеловеченный противник, такой, к которому проявляется больше жалости и сострадания.

Да и если бы эти бои вообще были. Говорят, правительства пали за пару дней, а остальную роботу должно было сделать время.

Думаю, пришельцам даже не пришлось прикладывать много сил, чтобы навести тумана войны, люди, все до одного, были дезориентированы, потому что сначала власти не признавались, что это такое в небе, что эти штуковины не человеческого происхождения.

А потом уже было поздно. По новостям даже не успели ни разу сказать, что на нас набросились гости из далекого космоса.

Почему они выбрали Землю? Вряд ли у кого-то есть на это ответ, кроме самих пришельцев, а верите или нет, ни один из них так и не дал интервью. Я не знаю, откуда именно они прилетели, но было бы отлично, если бы первой им попалась какая-то другая планета, заселенная кем-то, и нас бы оставили в покое.

Другой вариант еще краше – к ним все-таки долетел один из тех сотен сигналов, которые люди постоянно посылали в космос, чтобы выйти с кем-то на контакт.

Знаете, мы же даже отправляли во вселенную сообщения, где говорится про компоненты человеческого ДНК, наш геном, о человечестве в целом, и на сладкое – информация о солнечной системе, чтобы нас уж наверняка нашли.

Все, что нужно, для порабощения.

В любом случае, для меня не должно иметь значения, какая у него голова: как у рыбы зубатки или у Роберта Паттинсона, когда он играл в «Сумерках».

Не должно, но волнует.

Потому что, если он похож на человека – это все меняет, а если нет – тоже меняет, но в другую сторону. Мне не слишком хочется путешествовать с пучеглазой рыбой, у которой неправильный прикус. Как бы отчаянно она меня ни защищала.

И, знаете, даже если у него правда такие классные мускулы, но голова личинки-переростка – достоинства ни за что не перекроют такого чудовищного недостатка. Я листья с ним жевать не собираюсь, если он их ест, конечно. И если он вообще похож на личинку.

Ближе к утру мы с ним выходим из города и направляемся вперед по трассе. Когда солнце постепенно встает, я с волнением смотрю на своего спасителя, потому что знаю, что сейчас он должен спать. Днем они слабее.

Он сворачивает в лес, по которому мы идем еще минут десять, и ближе к полудню разводим костер. Иной ловит для меня нескольких зверьков. И я с завистью смотрю на его охоту. Если бы только у меня был лук и колчан со стрелами…

Хоть он и не говорит, но, кажется, я улавливаю ход его мыслей. Днем большинство пришельцев спят, может даже у них ухудшается зрение, поэтому есть хорошая вероятность, что дым от нашего костра не заметят.

Когда мы садимся на какое-то поваленное дерево, и я принимаюсь есть, а он – смотреть на это, я не выдерживаю этой тишины и вообще всей неловкости.

Может ему так и нормально, но мне – совершенно нет.

– Ты не любишь говорить? И не любишь отвечать на вопросы? – спрашиваю у него, может, если перестанет таращиться на то, как я ем, то и сам проголодается.

Я еще ни разу не видела, как они употребляют пищу. Может, для этого им надо снять шлем.

Но не похоже, чтобы он был зверски голодным после пленения. Всю дичь он поймал, чтобы наелась я.

– Нет, Айна, – вдруг его ответ доносится из-под шлема и от внезапной бархатности его тембра по моему телу разносятся мурашки, хоть я и стараюсь не выдать этого. Застываю с куском мяса в руках, впившись в него зубами.

Проглатываю и спрашиваю:

– Это ответ на оба вопроса?

– На вопрос о моем имени. У меня нет его, и никогда не было.

Глава 22

Я застываю с костью в руках, никак не ожидая услышать подобное, но с другой стороны понимаю – только что передо мной приоткрылась завеса того, что всегда было скрыто от людей.

У существ, что наблюдали за людьми, может быть, сотни, тысячи лет из космоса, прежде, чем напасть, нет даже своих имен.

Я часто задумываюсь о том, что в детстве мнимо ощущала себя в безопасности, потому что с тех пор, как иные нашли нас и стали созерцать – все было предрешено. Все было кончено не только для меня, но и для моих родителей, для бабушки с дедушкой, для таких далеких предков, что я даже имен их не знаю.

Потому что в моменты их рождения иные уже следили за нами, их взгляды были прикованы к нам, муравьям, а умы придумывали план, по которому нас можно было эффективно уничтожить.

А мы даже не подозревали.

Они позволяли людям идти в лживое будущее, будто тигры, из кустов наблюдающие за антилопами, которые почему-то уверились в том, что тысячи лет эволюции позволили им перестать быть добычей.

Прошло бесконечно много времени с тех пор, как человек был наживой. Никто из нас не думал, что все это ложь, что с неба на нас могут охотиться существа куда старшее мамонтов или саблезубых тигров.

Может, потому им понадобилось столько времени, чтобы собраться с нападением и нашим порабощением, потому что они все никак не могли понять сущность людей, ведь у них самих даже нет имен.

Они другие. Но насколько?

Иной, сидящий рядом, не кажется настолько уж чужим. У него есть ноги, и руки, и голова. И он знает мой язык.

Говорят, люди сильнее всего бояться существ, которые не похожи на людей, например, пауков, но этот мужчина похож так сильно, что иногда я даже забываю о том, что он один из них.

Между нами высокая стена, состоящая из мертвого человечества и столетий эволюции – не в мою пользу.

Все эти годы иные бережно хранили свои тайны. Не позволяли людям узнать о них даже малейший клочок информации, но в последние дни я узнаю о своем сопровождающем столько, что иногда становится даже страшно.

Боязно осознавать – со всем тем, что мне известно, иной не позволит мне вернуться к прежней жизни. Может, я и сама пошла с ним, но я у него в заложниках. Потому что знаю слишком много.

Пускай так, но я не хочу об этом думать, заложница – так можно сказать обо всей моей жизни. Знаю, это странно, но он первое существо с тех пор, как все началось, о котором я могу допустить хотя бы мысль о доверии. Правда, дальше мысли не позволяю себе зайти.

Я все еще не собираюсь отказываться от своего главного правила – не доверять никому!

Непроизвольно бросаю взгляд на лес. Почти уверена, что иной не должен этого заметить, потому что сейчас смотрит в другую сторону, и едва не вздрагиваю, когда улавливаю его спокойный голос.

– Тебе не надо бояться меня, Айна.

Я все-таки вздрагиваю. Одолеваю дрожь в плечах и глубоко вдыхаю.

Он не смотрит на меня, но каким-то образом будто прослеживает каждое мое движение. Теперь можно быть уверенной, что в той камере внизу он постоянно наблюдал за мной.

Он – саблезубый тигр, но я – не просто испуганная антилопа. Иначе не дожила бы до этого дня.

Антилопа стала бы добычей шакалов, в каких теперь превратились выжившие люди. Поэтому я не на их стороне, и не на стороне иных. Я сама по себе. Просто Айна.

Даже когда все катится в бездну.

– Я сама решу, что мне надо, – говорю, подняв подбородок, – и откуда тебе известно мое имя?

Иной продолжает жарить тушку животного, нанизанную на палку, но на мгновение мне кажется, что он задумывается. Пытается придумать, как увильнуть?

– Я слышал, как тебя называют, поэтому знаю, – отвечает бесстрастно, смотря перед собой, даже не так, делая вид, что смотрит вперед, а на самом деле наблюдая за мной.

Не потому что я такая особенная – я просто чувствую на себе его взгляд.

– Как ты мог его слышать?

По имени меня называли только снаружи камеры, и то не слишком громко. А сама я никогда ему не представлялась, как-то не до того было. Сначала я его боялась, а потом в представлении не было смысла.

– Я безупречно слышу все звуки вокруг себя на расстоянии до двадцати километров. Мой слух отличается от человеческого.

Я выпучиваю на него глаза, и в горле тут же пересыхает. Значит, он слышал все, что происходило в подземных тоннелях. Каждый звук и слово. Даже как я посылала Брайана в задницу.

В следующую секунду происходит что-то странное. Плечи иного напрягаются, и он быстро поворачивает голову в сторону, откуда мы пришли.

И хотя я сама не слышу ни звука, но уверена – он что-то услышал. Что-то, что ему не понравилось.

В следующую секунду иной поднимается на ноги, а еще через одну – я оказываюсь у него на руках. Молниеносно, будто я не тяжелее плюшевой игрушки. Он ничего мне не говорит, но каким-то образом я догадываюсь, что надо молчать. Зажимаю рот ладонью.

Иной передвигается быстро – и вот мы уже стоим между деревьев. Он ставит меня на землю и поворачивает голову, вглядываясь в место с костром, которое мы оставили.

Он взмахивает рукой, и я понимаю, что мне надо оставаться на месте и не шуметь. Уходит, но теперь передвигается медленно, как хищник, я могу видеть его, осторожно выглядывая из-за дерева.

Сердце бешено колотится, но хуже становится, когда я замечаю еще одного иного между деревьями. Чужого. Он передвигается так быстро, что я замечаю его лишь мельком, как смазанную тень.

Набрав в легкие побольше воздуха, чтобы теперь даже не дышать, я зажмуриваюсь и вжимаюсь спиной в ствол дерева.