Текст книги "Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)"
Автор книги: Наташа Фаолини
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
Уцелевшая для спустившихся с небес
Глава 1
Смотрю на небо – что-то около полудня. Бреду по узкому проулку, пряча под футболкой еще горячий сверток. В такой жаре он остынет еще не скоро.
Пот стекает по лицу, и я резко выдыхаю, вытираю ладонью лоб. Без тени, отбрасываемой руинами, я думаю, тут около сорока градусов по Цельсию. Жарко, как в пустыне.
На прошлой неделе я видела неподалеку пустынную лисицу. Десять лет назад таких животных тут было не встретить, а теперь здесь для них комфортно, как дома.
Вжимаюсь в стену, потому что неподалеку проходят пара патрульных с автоматами.
Здесь, за ветхими стенами города, пули предназначены не для монстров, а для людей. Для таких воров, как я. Чтобы держать отчаявшихся на поводке.
Даже с врагом, прилетевшим извне, люди так и не научились ценить жизни друг друга. Думаю, это было последним испытанием для человечества, следующего никто не дождется.
И еще потому что ни у кого из нас нет другого выбора. С людьми безопаснее, чем с теми, кто обитает за стеной. Даже так – тут у нас есть хотя бы призрачный шанс проснуться завтра. Поэтому все мы здесь. Прячемся, выживаем, стараемся походить на тени себя прежних. А я и своей детской тени уже не помню.
Опускаю ткань майки ниже, стараясь спрятать то, что под ней. На мне старые шорты, которые я нашла в руинах пятиэтажки года четыре назад. На ногах – самодельные шлепанцы. Волосы я закрутила в тугой засаленный пучок на макушке.
Все никак не решусь их состричь, потому что боюсь, а что если в этом безумном мире снова все изменится? Может, через год придет лютая зима, в которой все мы уснем вечным сном. Хотя бы локоны будут греть меня в забвении.
А может, я просто не хочу лишать себя единственного, что есть у меня от мамы. Потому что все, что я о ней помню – у нее были такие же волосы, как у меня.
С тех пор, как иные спустились с неба, климат сильно поменялся. Днем под палящими лучами солнца практически невозможно находиться. Иногда температура воздуха поднимается так сильно, что кажется, будто испарилась вся земная атмосфера, а почва под ногами мягкая, как пластилин.
Я украдкой выглядываю из-за поворота и перебегаю к следующему покосившемуся дому.
Поднимаю глаза на вывеску, оставшуюся болтаться над главным входом. Когда-то тут был детский сад «Солнышко», а теперь стало «Солшко». В глубинах полуразрушенного здания живет больше крыс и бог весть чего еще, чем людей.
К тем немногим людям я и пробираюсь.
Откинув в сторону кусок брезента, прикрывающий вход от чужих глаз, спускаюсь в подвальное помещение с левой стороны здания. Здесь есть несколько окошек, но они все в пыли, наслоениях грязи и жира от костров. Никто бы не стал тратить воду, чтобы мыть стекло.
Несколько мгновений стою на ступенях, пока глаза привыкают к темноте.
– Айна, – шепчет изнутри мутного помещения женщина и тут же заключает меня в объятия, – спасибо.
Когда она отстраняется, я выкладываю на стол перед собой две чуть подгоревшие буханки. Их я украла у пекаря. Вообще-то у единственного в городе, но почти ни у кого нет возможности даже понюхать его выпечку.
Этот болван обеспечивает хлебом только семьи, приближенные к коменданту Эдвардсу. И он сам – сын коменданта. Они всегда сыты и умыты, может, даже едят за столом с вилками и ложками.
Вообще, очень рискованно воровать у них, но я не знала, где еще взять еды. Пришлось пробраться во внутренний круг города, потому что я не имела морального права красть у тех, кто живет во внешнем. Недавно видела, как старик соскребал старое пригоревшее варево со дна котелка, чтобы съесть его. Оно было черным, но я надеялась, что хоть немного жира в том слое осталось.
Из-за спины женщины смущенно выглядывают двое детей. Мальчик и девочка. Голодными глазами смотрят на хлеб, хватаясь за мамкину юбку.
Я помогаю им, потому что глава семейства исчез три месяца назад, выйдя на разведку еще с пятью людьми. Когда они не вернулись ни ночью, ни спустя неделю, стало понятно, что все кончено.
Уж несколько ночей, когда активность иных поднимается, они бы не смогли пережить. Остаться в живых возможно только здесь, в поселении, огороженном стеной – это единственные слова коменданта, в которых он не врет.
За стеной нас ждут иные.
Они спустились с неба восемь лет назад, когда мне было пятнадцать.
Тогда… я видела вблизи только одного из них и то воспоминание не дает покоя по сей день. Я постоянно думаю, прокручиваю его в голове, рассматривая его под разными углами. И все равно не понимаю.
Я жива, потому что меня пощадил один из истребителей человечества. Он стоял прямо передо мной, но отпустил.
Моргаю, и воспоминания перед глазами стираются, будто смытые дождем. Девочка выходит из-за маминого стана и протягивает маленький кулачек, собираясь что-то мне дать.
Глава 2
Элоиза, так зовут девочку, разжимает кулак и показывает мне засушенного таракана. Смотрит на меня смущенными глазами снизу в верх. Она как маленькая копия своей матери, только без слез и дрожи в руках.
– Это тебе, – бормочет смущенно, второй ладошкой поправляя растрепанные волоски, резинка на ее голове съехала вниз и теперь слева волосы легли в форме уха спаниеля. Кажется, когда я была маленькой, как Элоиза, у моего папы был спаниель.
Я киваю, беру таракана и засовываю его в карман, знаю, что Элоиза обидится, если откажусь. На лице девочки появляется сияющая улыбка. Веснушки на щеках становятся ярче.
Поэтому я здесь.
Бросить детей и их мать я не могу, потому что тогда я не знаю, зачем вообще жить. Мое собственное существование уже давно стало неинтересным и жалким.
А дети… они всегда были будущим человечества. Если у нас оно вообще осталось – будущее.
По мне, так все давно проиграно. Мы больше не хозяева Земли.
– Не знаю, как тебя благодарить, – всхлипывает мать Элоизы, прижав руки к груди, – ты так рискуешь ради нас, Айна.
Я смотрю на нее. Ей всего-то около тридцати, а в волосах уже широкие седые прядки. Руки всегда дрожат, будто она без конца нервничает. Похоже на тремор. А еще она постоянно плачет. Ее тихая истерика никогда не проходит, по крайней мере, не при мне.
– Не надо, мне просто жаль детей.
Я разворачиваюсь, собираясь вернуться наружу. Благодарности мне точно не нужны, я их не умею принимать, потому что не знаю какая вообще ценность может быть в словах. А ничего другого она мне дать не может. Пусть лучше тратит эмоции на детей.
– Стой, – женщина хватает меня за руку, – я знаю… знаю, что ты и так сильно рискуешь ради нас, но в этом месяце мне отказались выдать паек.
Я выдыхаю и ненадолго зажмуриваюсь. Из-за жары нет урожая, и скот быстро умирает. Потребности всего поселения невозможно покрыть. По крайней мере, так нам говорит главный комендант, но всем известно, что почти всю еду съедает внутренний круг.
А те, кто живет тут, во внешнем, должны быть благодарны, по крайней мере, за стены, что огораживают нас от кровожадных иных.
Открываю глаза, смотрю на детей, в их глаза, кажущиеся огромными на худых лицах. Они не берутся за хлеб, ждут, пока я уйду. Поэтому меня так раздражает задержка. Нужно уходить.
– Я принесу для вас чего-нибудь еще завтра.
– Спасибо! – глаза женщины наполняются слезами еще сильнее. Как два озера.
Когда-то она говорила мне свое имя, но я его не запомнила. Такие вещи тут не имеют значения. Мысленно я называю ее Тусклой, потому что она похожа на привидение.
Часто меня раздражает ее бездействие. У нее двое детей, но она и пальцем не шевелит, а потом вспоминаю, что для женщин в поселении работа одна – проституция. Тогда меня бросает в холод. Я ведь знаю всех этих проституток, они хорошие женщины, но все равно, ни одна из тех, у которых есть дети, не может хорошо заботиться о них.
Потому что в этом мире заботы вообще почти не осталось. Каждой страх застелил глаза, говорят, тогда уже все равно кто между твоих ног, но я не хочу в такое верить.
Я быстро киваю, задвигая за собой брезент, чтобы прикрыть вход в подвал. Немного успокаиваюсь, потому что даже если меня и поймают патрульные – я чистая. Им не на чем меня ловить. Впервые за очень долгое время.
Думаю вернуться в свое убежище, но успеваю пройти лишь к соседнему дому. Чья-то крепкая рука хватает за запястье и до боли стискивает, затягивает в переулок.
Едва успеваю дернуться, когда вторая рука мужчины сжимает мое горло. Вдавливает меня в стену.
На меня с насмешкой смотрят голубые глаза сына коменданта.
Официально он работает пекарем, но на самом деле просто заведует пекарней и без конца жрет – такое его дело.
Оззи Эдвардс – тридцатилетний тучный мужчина со свисающими щеками. Похож на откормленного бульдога. Его брюшко выступает над резинкой штанов. В округе уже нет одежды, подходящей ему по размеру, до всего случившегося в этих домах не жило никого столько же толстого. А он все жрет.
Мне бы не было до этого дела, но дети общины голодают.
– От-пус-ти, – выдавливаю из горла по слогам, смотря на него с нескрываемой брезгливостью.
Он учел свою прошлую ошибку, поэтому сжимает ногами мои бедра. Чтобы не дала ему коленом по яйцам, как в тот раз. Но в моих мыслях он уже давно зарыт лицом в землю – ищет трюфели, как и подобает свинье.
– Ты грязная воровка, – выплевывает Оззи возле моего лица, и я морщусь из-за запаха, исходящего из его рта, – знаешь, что отец учил меня делать с такими, как ты? – спрашивает с ехидной интонацией, выкрикивая гласные.
Я просчиталась. Думала, он не выйдет во внешний круг, даже если и поймет, что хлеб украла я. Наша часть города считается опасной, потому что от иных нас отделяет всего одна стена. Такие, как Оззи, редко тут показываются.
– Позорится, тряся сиськами, которые ты себе откормил? – переспрашиваю через сцепленные зубы.
– Сейчас я займу твой рот кое-чем другим, – визжит толстяк и с силой надавливает на мои плечи, заставляя упасть перед ним. В колени впиваются острые камешки.
Его пальцы, похожие на сардельки, тянутся к ремню на штанах прямо перед моим лицом, расстегивают ширинку. Живот трясется. В нем что-то урчит. Брюхо будто живое отдельно от Оззи.
Я осторожным движением тянусь к ножу, спрятанному под резинкой шорт, смотрю на Оззи из-под бровей. За нападение на сына коменданта меня накажут.
Прекрасное будет наказание. И уж точно оно того будет стоить.
Впервые пострадает он, а не одна из тех проституток, которых он избивает. Я знаю, что после его визитов бабочки днями приходят в себя. Побитые, с вырванными зубами. Некоторые никогда не возвращаются.
А тогда мы оба улавливает щелчок затвора.
К затылку Оззи приставляется автомат. Слышится сумрачный голос владельца оружия:
– Или отойдешь от нее, или твои мозги окажутся на стене.
Глава 3
Оззи вздрагивает, поднимает вверх обе руки и осторожно поворачивается на звук голоса.
Вжимаясь в стену, я поднимаюсь на ноги. Выглядываю из-за плеча толстяка, чтобы увидеть, кто там.
Пальцы с рукоятки не убираю. В случае чего мне понадобится всего секунда, чтобы достать лезвие.
– И чем же ты собрался занять ее рот? – слышу вкрадчивый, но полный раздражения голос одного из патрульных.
Я хорошо его знаю – узнаю голос.
Димитрий появился в городе полтора года назад, вместе с сестрой. Никто не знает, как они выживали снаружи все эти годы. Его сестру звали Микой, и год назад она бесследно исчезла.
Может, сама вышла за стену или кто-то ей помог. Даже останков не нашли.
Мы говорили с ней всего пару раз, но она всегда со мной здоровалась. Вечно улыбалась. Откуда-то знала мое имя.
Бросаю на Димитрия напряженный взгляд.
Одно дело – самой припугнуть Оззи, но совсем другое – попасться патрульному. Этот ни разу не сдал меня коменданту, но все равно я ему не доверяю. Я не доверяю никому.
В наши времена люди сдают друг друга за крошку хлеба.
Димитрий громадный мужчина, один из тех, кто вечно ходит в камуфляжных штанах. Его волосы завязаны в низкий хвост, а лицо покрыто многодневной щетиной. По этой бороде, торчащей во все стороны, я его и узнаю.
– Так вот, кто ее покрывает, – выплевывает Оззи, продолжая держать руки поднятыми. Его высокий голос пружинит от жира, который он тщательно наращивал годами, как на батуте, – что, ноги раздвинула и теперь защищаешь ее?
Мне все равно, что он говорит обо мне. Слова ничего не значат. Я девственница и такой останусь до смерти.
– Закрой свою пасть, – хрипит Димитрий и опускает дуло ко рту толстяка.
– Ты ничего мне не сделаешь, иначе мой отец тебя уроет, – зубоскалит Оззи, – вы все тут его боитесь, как мыши. И как крысы. Давай, нажимай на курок. Хочешь же отомстить за сестренку?
На последних словах, когда насмешка срывается с губ Оззи, глаза Димитрия вспыхивают лютым гневом. Палец на курке напрягается.
Я стискиваю рукоятку ножа еще сильнее, чтобы рука не дрожала. Вспоминаю, какой лучезарной была улыбка Мики, когда она махала мне в день своего исчезновения. Не припомню, чтобы еще кто-то за всю мою жизнь улыбался так часто.
Я тогда думала… думала пригласить ее в свое убежище выпить чаю. Даже как-то смешно. У меня и чая-то не было.
Оззи уверен, что даже играя на чувствах патрульного, тот не посмеет ничего ему сделать, потому что очень скоро обо всем узнает его отец. Насмехается, в каждом слове издевка.
– Что ты сказал? – глухо переспрашивает Димитрий.
Он никогда не вспоминал о Мике, но со дня ее исчезновения отстранился ото всех.
– Говорю, она умоляла меня, – продолжает Оззи, облизывая губы, – думала, отпущу ее, а ты не знал, что Мика продавала себя мне? Она начала меня шантажировать и стала неудобной. Я подумывал сделать из нее пирожки в своей пекарне, вот так бы смерть твоей сестренки-шлюхи не была напра…
Звучит выстрел. Гулкий. Оглушительный.
В окнах домов звенят осколки стекол, оставшиеся торчать из рам. Где-то визжит какое-то животное, будто ненадолго в него вселяется душа Оззи перед отбытием. В ад?
Чем тогда стал наш мир, если дальше должен быть еще и ад?
Кажется, что впереди Оззи ждет что-то лучшее, чем этот мир. И это так несправедливо, потому что он не страдал. В жизни не мучился, и в смерти – тоже.
Я застываю с широко распахнутыми глазами. Несколько густых капель дождя падают на мою щеку.
Тучное тело сына коменданта наклоняется, а тогда падает вперед под силой тяжести живота. На земле под его головой растекается алая лужа, отделившаяся струя ползет к моим ногам.
Я поднимаю дрожащую руку и прикасаюсь к щеке.
Только когда смотрю на пальцы, понимаю, что на них не капли дождя, а кровь. И на всей стене, в которую я вжимаюсь – тоже.
Глава 4
Димитрий резко выдыхает и зарывается пятерней в волосы. Смотрит на тело Оззи и тогда переводит тяжелый взгляд на меня. В его глазах слишком мало безумия и много осознания того, что он совершил.
– Прости, что втянул тебя в это.
– Они изгонят тебя или убьют, – говорю тихо.
Хотела бы я сказать, что ничего особенного не произошло, ведь Оззи был свиньей. Что жизнь будет идти тем же чередом, что и раньше, но не могу.
С каждым днем реальность откусывает от меня часть человечности. Кем стали люди? Когда ценность человеческой жизни стала приравниваться к буханке хлеба? Пусть он и был скотом.
И человеком он тоже был. И Мика тоже была человеком.
Справедливого суда больше не существует, Димитрий вынес приговор пулей. И самое ужасное, что я не так уж и ошарашена.
– Знаю, – Димитрий опускает оружие, смотря на меня напряженными карими глазами, – уходи отсюда, Айна.
Вытерев рукой кровь с лица, я смотрю на Димитрия.
– Идем, – говорю ему.
Он не сдвигается с места.
– Иди за мной, Димитрий.
Переступаю лужу крови и, на удивление, Димитрий следует за мной.
Я веду его в свой дом. Если так можно назвать помещение под старой крышкой люка глубоко внизу.
Раньше тут была канализация, но теперь – мое убежище, скрытое от чужих глаз. Я стараюсь прятать вход от патрульных и пока что мне это удавалось, но сегодня я показываю свое убежище одному из них.
У нас получается пробраться к люку незамеченными.
Спустившись вниз по лесенке, я осматриваюсь в небольшом кармашке, который приспособила под себя.
Старый матрас с пружинами, прорвавшими обивку, стеллаж, который я соорудила из разных продолговатых предметов и изоленты. На нем я складываю все, что украла и что смогла смастерить: несколько пластиковых бутылок, фильтры для воды, какая-то старая расческа. Немного книг.
Больше всего – неработающих батареек. Я все еще надеюсь, что когда-нибудь они пригодятся.
В темном углу стоит обшарпанный генератор, которым я давно не пользуюсь, потому что бензина в городе не осталось.
В темном углу сидит кукла без одного глаза и волос. Посадила ее туда, чтобы никогда не расслабляться. Назвала Чаки.
Достаю тазик с водой, который использую для умываний уже, наверное, недели три. Новую воду, которую удается достать, я всю выпиваю. Засуха стала такой, что пить почти нечего, во рту вечная пустыня.
Я мою руки, умываюсь. Серая жидкость окрашивается в бледно-розовый.
Димитрий продолжает стоять у входа и наблюдать за мной.
– Так и будешь там торчать? – спрашиваю тихо, не поворачиваясь к нему лицом. – Если не умоешься, по тебе будет просто понять, что Оззи убил ты.
– Я и не собирался скрываться.
– Что же тогда, пойдешь и сдашься коменданту? – хмурюсь, поворачиваясь.
– Они быстро вычислят, что в той зоне была моя очередь патрулировать, – поясняет бесцветно, стоит, руки по швам.
– Ты отомстил ему за сестру, суда бы не было, сам знаешь.
– Знаю, – говорит тихо и вдруг делает тихий шаг ко мне.
Я сразу тянусь к ножу, спрятанному в одежде. Как и говорила – я никому не доверяю.
Димитрий помог мне, я помогла ему – вот и все. Мы не друзья, не союзники. Разве что, соучастники.
– Нашел кое-что и решил, что тебе понравится. Когда увидел, сразу подумал о тебе.
– Что? – спрашиваю тихо, из-за растерянности позабыв о ноже.
– В руинах на двадцать пятой, где был торговый центр.
Димитрий подходит ближе и достает что-то из кармана. Я вглядываюсь в блестящий предмет на его ладони.
И, не знаю почему, всего на мгновение, мое сердце пропускает удар. И это первый момент за многие годы, когда я позволяю себе расслабить плечи. Клянусь, первый и последний.
Глава 5
На ладони Димитрия лежит красивая заколка в форме бабочки с разноцветными камушками, переливающимися на свету.
Несколько минут я стою в оцепенении, рассматривая ее.
Мимолетно, как стрела, в голове проносится болезненное воспоминание.
«Смотри, Айна, какая красота, папа купит тебе эту подвеску!» – восклицает родной тон. Голос папы. Кажется, он всегда так говорил со мной, потому что гордился тем, что стал отцом.
Папа подхватывает меня, я вскрикиваю и радостно смеюсь, подняв руки по сторонам, будто я и сама маленькая бабочка. Сколько мне тогда было? Пять или шесть.
Думаю, что спустя годы в моих воспоминаниях исказились голоса родителей. Я уже не помню их лиц. Так мало осталось воспоминаний…
В прошлой моей жизни, лет в четырнадцать, эта вещица стала бы сокровищем, но к чему она мне сейчас? Заколка красивая, но бесполезна. Большинство вещей прежнего мира абсолютно ни к чему не годятся.
Я не хочу быть красивой, не хочу украшать себя. Мне все равно, какая я в глазах мужчин или женщин. Даже как я выгляжу в отражении – безразлично.
– Подумал, что она подойдет к твоим волосам, – говорит Димитрий немного охрипшим голосом.
Притворяюсь, что не вижу всех его взглядов.
Мы с ним знаем друг друга только потому что он все полтора года торгует со мной. Иногда обменивает полезные вещи на дичь, которую я ему приношу. Платит бензином, спичками и другими полезными вещами, а брать любит мясо птиц. Говорит, оно похоже на курицу.
Так я узнала, что у него хорошая память. Потому что я не помню вкуса курятины.
– Тебе лучше умыться и ночью бежать из поселения, – говорю сдавленно.
Даже если я не знала точно, то догадывалась по тому, как он иногда на меня смотрел. Пусть моя взрослая жизнь и началась только здесь, но я не дура.
Я не собираюсь никого любить. Отказываюсь заводить парня, или как их там называют девчонки? У меня не будет семьи, потому что я боюсь потерять близкого человека, а еще сильнее меня ужасают мысли о беременности.
Ведь большинство отношений к этому приходит. Родившись на свет, что увидит мой ребенок?
Страх, горести, голод – вот что. Он никогда не познает мира. Будет жить здесь, словно собака в вольере. Как все мы. Думать, что вещи бывают только старыми или ржавыми, поломанными.
Что все женщин могут быть только проститутками. Или воровками, как я.
В книгах, которые у меня получилось собрать, написано о врачах, космонавтах, об удивительных женщинах, изменивших историю человечества. Вот о чем будет читать мой ребенок и кем никогда не сможет стать.
Этот мир больше не создан для детей.
– Ладно, – вздыхает Димитрий и быстро отворачивается, – я оставлю это здесь. Береги себя, Айна.
Не сказав больше ни слова, он идет к лестнице. Через двадцать секунд крышка люка сдвигается, Димитрий уходит.
Он оставляет заколку на столе. Я хватаю ее, до боли сжимаю в руке, сцепив зубы.
Несколько капель скатываются по щекам, хотя я не плакала уже года два. Просто плакать всегда больно, а я отказываюсь быть слабой.
Резко выдохнув, подхожу к треснутому зеркалу и смотрю на себя. На щеке плохо смытый след крови, а под глазами глубокие тени, потому что я никогда не сплю дольше пяти часов.
Да и если удается поспать пять – это роскошь, потому что ни здесь, ни наверху, ни где бы то ни было я не чувствую себя в безопасности. Никто не защитит меня, кроме меня самой, а во сне я не такая уж и смертоносная.
Рука сама поднимается, и я защелкиваю заколку на виске. Смотрю, как сверкают камушки на моей голове.
Эта вещь на мне, в этой канализации, кажется чем-то чересчур прекрасным и из-за этого смешным.
– Нелепость, – бормочу и стягиваю украшение с волос. Выйди я с ней на улицу, только привлекла бы бесполезное внимание.
Отбросив заколку на стол, сажусь на матрас, обняв колени руками.
Жду вечера, когда на улице потемнеет и патрульные станут слепыми, как кроты. Время, как всегда, тянется очень долго, и я балансирую на грани между бодрствованием и дремой.
Как только на поселение опускается темнота, я хватаю свой лук, который выменяла три года назад на коробку с консервами, и вылезаю наружу, аккуратно приоткрыв крышку люка.
Обычно я охочусь на зверьков в такое время, но нужно быть очень осторожной, потому что с темнотой в городе наступает комендантский час. А сегодня и подавно – был убит сын коменданта.
Но у меня нет другого выбора. С самого утра в желудке не было и крошки, а завтра я снова должна буду принести что-то матери с детьми, заботу о которых взяла на себя.
Я крадусь к развалинам и осторожно вылезаю на самый верх. Когда-то в этом здании было пять этажей и здесь жили люди. Каждый в своей квартирке.
Сейчас я не могу представить себе мир, каким он был раньше. Все эти новые, чистые вещи, возможность заполучить все, что угодно в считанные дни с помощью доставки. Это за гранью новой реальности.
Ложусь на живот и разглядываю окрестности через выбитое окно на четвертом этаже бывшей многоэтажки. Камешки вжимаются в бедра, но к боли я уже давно привыкла. Мои ноги в шрамах больше, чем остальные части тела.
Стена, окружающая наш город довольно высокая, но с такой высоты видно небольшую часть пространства за стеной.
Когда я попала сюда, то со временем стала думать, что снаружи не осталось ничего, кроме бескрайней пустыни. Думала, там все разрушилось, рассыпалось и стерлось в пыль.
Лучше бы так и было. Пыль – лучше привидения прежнего мира, в котором властвуют новые хозяева.
Люди до сих почти ничего не знают о пришельцах. Ни капли о их быте или о том, почему они сюда прилетели или зачем им надо было уничтожать человеческую цивилизацию. Даже не знают, как они выглядят на самом деле и как общаются между собой.
Все что известно – об их исключительной безжалостности к нам. И о том, что строением тела они очень похожи на нас.
Прищурившись, я замечаю группу наших разведчиков с незаселенной стороны. Кажется, эти вышли за стену только неделю назад, должны были идти на юг.
Они тащат к воротам в город что-то. Или кого-то…
– Не может быть, – срывается шокированное с моих губ.
Даже впятером они едва его тащат, и он оставляет за собой красно-фиолетовые следы крови…
Разведчики тянут за собой в человеческий город раненого Иного.
