Текст книги "Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)"
Автор книги: Наташа Фаолини
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Глава 10
Сглотнув вязкую слюну, наполнившую рот, и мысленно выругавшись, я поворачиваюсь лицом к пыльной улице, распластавшейся под ногами.
Прислушиваюсь – ни звука. Не улавливаю ни единого движения среди обломков, хотя некоторые дома тянутся высоко в небо. Бесцветные. Без стекол в окнах, словно скелеты, с которых сняли кожу и теперь из трещин в костях пробиваются ростки, деревья и мох.
Освещают их только звезды. На секунду мне кажется, что могу уловить гудение далеких планет, к свету которых тянутся все сорняки.
Может, я ошибалась, когда думала, что властителями планеты единолично стали иные. Потому что природа захватила не меньше территорий, чем завоеватели из космоса.
Когда первая трусость проходит, я решаю, что надо двигаться, потому что стоять вот здесь – все равно, что быть мышью, распятой на доске для метания дротиков.
Стиснув руки в кулаки, делаю первый шаг и ускоряюсь с каждым последующим. Мне нужно пройти пятьсот метров – не так много, а даже если было бы больше, я знаю, что комендант наблюдает за каждым моим шагом.
Песок скрепит о подошвы. Теплые порывы ночного ветра дышат в лицо, подбрасывая маленькие локоны, выбившиеся из пучка на моей голове.
Где-то на половине пути я не выдерживаю – поворачиваю голову к поселению. Вижу стрелка с винтовкой на вышке, уже давно выучила все точки, где они располагаются. Сейчас прицел прямо на моей голове. Или на сердце.
Я знаю, что комендант тоже там. Ждет, чтобы узнать, доберусь ли я до бункера. Вариантов всего три. Я могу побежать куда-нибудь в руины и тогда меня пристрелят, могу дойти, чтобы попытаться пережить наказание, а могу стать обедом для какого-нибудь иного, прогуливающегося ночью вблизи людского поселения.
Подняв руку, я оттопыриваю средний палец и тычу им в сторону вышки. Через прицел должно быть видно.
Краткое прощальное послание.
Развернувшись, быстрым шагом добираюсь до забора бункера. Наверное, это везение, потому что меня не пристреливают и никакой иной не выскакивает из переулка, но облегчение от такого везения мизерное.
Проволочное ограждение открывается и двое мужчин в экипировке проводят меня к железным дверям. Один из них рыжий, второй похож на переспелый абрикос, той стороной, которая напоминает задницу.
Они вталкивают меня внутрь помещения.
С первого взгляда квадратное здание выглядит заброшенным, внутри нет ни мебели, ни других людей. Но так кажется лишь до того момента, как один из моих сопровождающих открывает заслонку в полу, и мы спускаемся на нижние этажи по длинным, темным ступеням, вылитым из бетона.
На подвальном уровне множество комнат, на правой стене в коридоре горит факел, на левой – свечи в тройном канделябре. Все это кажется нелепым, выдернутым из разных чужих жизней, никогда не соприкасающихся.
Из какой-то пещеры и эпохи балов. Но не с нашего столетия, каким оно должно было быть до спустившихся с неба – на потолке нет лампочек. Электричество сейчас большее чудо, чем какая-нибудь магия.
Мне указывают на одну из открытых дверей.
– Вымойся, – конвоир тычет дулом винтовки на железную ванную, стоящую посреди бетонного помещения.
У него на поясе начинает шипеть рация:
– Доложите обстановку, – среди помех звучит голос коменданта Эдвардса. Я сразу узнаю его требовательный тон.
Как только переступаю порог комнаты с ванной – дверь захлопывается. Разговор по рации мне подслушать не удается. Шаги одного из конвоиров отдаляются. За стеной больше ничего не слышно.
Я осматриваюсь. Кроме большого алюминиевого таза тут только четверть мыла, лежащая на полу. Если бы я подумала что-то сделать с собой – таким даже подавиться нельзя.
Опускаю взгляд на емкость, полную чистейшей воды. Ванную не принимала уже целую вечность.
Стянув через голову майку, отрываю снизу от нее лоскут и повязываю на дверной ручке и гвозде, торчащем из стены. Если кто-то подумает вломиться сюда – у меня будет несколько запасных секунд.
Склонившись над ванной, набираю в ладошки жидкость и сперва быстро напиваюсь, прислушиваясь к каждому шороху.
Быстро скидываю с себя оставшуюся одежду. Тело мою секунд за тридцать, на голову уходит минуты две – долго приходится вспенивать мыло.
Когда дверь резко открывается и повязанный лоскут, которым я пыталась себя обезопасить, рвется, я уже полностью одетая. Сижу на краю ванны, согнувшись и подперев ладошкой подбородок. Вода стекает по волосам на пол.
С самодовольным выражением лица смотрю на ухмыляющуюся рожу рыжего в экипировке. Щербатая улыбка сразу сходит с его лица, как только видит меня, уже одетую.
В проеме появляется второй мужчина, лет на десять старше рыжего. Оглядывает меня скептическим взглядом и протягивает застиранное полотенце.
– Вытри волосы.
Взяв полотенце, я сжимаю его в пальцах.
– Для чего это? – спрашиваю, невесело уставившись на старшего из-под белых локонов, спадающих на лоб. – Зачем надо было готовить мне ванную?
– Вытри волосы и вставай, – приказывает угрюмый мужчина и я замечаю, как бледнеет рядом рыжий, – нелюдь тебя уже заждался.
Глава 11
Казалось, что мы уже под землей, но меня ведут еще ниже, в холод и темноту. Туда, где факела уже догорели, а звуки разносятся, как в тоннеле. Мы спускается на три или четыре уровня под слоем бетона.
Последний проблеск света ждет меня у двери, где стоят четверо караульных, за их спинами – высокая железная дверь с вращающимся винтом, как на старых морских кораблях. Так я понимаю, что мы пришли.
Я не знаю, чего они от меня ожидают. Чего хочет комендант. Потому что если с иным за той дверью не справились вооруженные до зубов военные в бронежилетах, то я вряд ли смогу сделать хоть что-то. Мне не дают даже пистолета, хотя бы чтобы рассмешить пришельца – если ему такое доступно.
Почему-то мне кажется, что у скафандриков должно быть чувство юмора, иначе они бы не ходили в этих костюмах.
Один из военных начинает крутить винт, дверь потихоньку открывается. Трое остальных целятся внутрь комнаты. Все настороже, в глазах одного я даже вижу плохо скрываемый страх перед тем, что находится внутри помещения.
Первой ступить туда я не решаюсь, поэтому кто-то тычет дулом в мою спину, подталкивая к порогу, за которым – темнота.
– Возьми, – один из военных протягивает мне свечу, плавящуюся в железной чашке. Я беру за круглую ручку.
Стиснув весь свой страх в кулак, чтобы дышать бесстрашием, а не испугом, пусть и под землей, я делаю несколько шагов и захожу в дверной проем.
Как только вторая моя нога достигает пола в камере, дверь за спиной резко захлопывается, будто на нее навалились разом все четверо.
Пламя свечи горит ровно, а тогда начинает содрогаться от порыва воздуха, дунувшего в вентиляцию.
Единственное, чем я могу обороняться – железная кружка. Если выбросить свечу.
Но из этой штуковины проще сделать кружочки из теста для вареников, чем убить кого-то. Тем более, иного. Наверное, в свои четырнадцать я обожала вареники, потому что до сих пор помню, как они выглядят.
Сперва я не вижу его, даже вглядевшись. А тогда замечаю блеск цепей чуть дальше, внутри темной камеры, рядом со стеной, противоположной от входа.
Делаю один осторожный шаг и содрогаюсь, увидев перед собой распятое тело. Сзади, слева, справа, с потолка – отовсюду тянутся цепи, по три-пять рядов. Толстые, блестящие звенья. Они сковывают обе руки иного, локти, плечи, голову и даже туловище. Все вместе они, наверное, весят целую тонну, а то и больше.
Несколько долгих минут я рассматриваю его, не решаясь подойти ближе. Иной одет в привычный черный скафандр. Не видно ни лица, ни хоть какого-нибудь кусочка кожи. Дольше всего я смотрю на его руки в перчатках.
Потому что у него пять пальцев. В детстве я думала, что у зеленых человечков должно быть по три, но больших. Сейчас не знаю даже, эти ли самые иные человечки, которые должны быть зелеными. Никто не знает, какого цвета их кожа.
Его рука совсем как моя, только больше. Он сам здоровяк, по правде сказать, для него тут мало места. Если бы не вентиляция – я бы и сама удушилась.
– Ты не нападаешь, уже хорошо, – бормочу с нервным смешком.
Голова иного поднята и можно предположить, что он смотрит на меня. Но с таким же успехом он может и медитировать, и спать.
Нет, не спит.
Потому что сейчас ночь, в темное время суток они бодрствуют.
Почему-то чувствую себя глупо. И напуганно.
– Сколько мне здесь быть? – спрашиваю громко, повернувшись к захлопнутой двери.
Изнутри должен кто-то быть, но мне не отвечают.
– Вот же дураки, – ворчу и вновь оборачиваюсь к пленному.
Или мне кажется, или его голова слегка сдвинулась на бок. Такое невозможно. Цепи должны были звякнуть, и я бы услышала. Различи я такое – перепугалась бы до чертиков.
Он замурован в цепи. Я бы на его месте тоже проявляла лишь агрессивность к своим пленителям. Тем более, если они приходят вооруженные до зубов, пока я в положении овоща.
Вот только не ему выбирать. Он попался и теперь будет отдуваться за все свое племя душегубов. Я не фанатка иных и ему не помощница.
– Знаешь, что? – говорю, уставившись на шлем, куда-то туда, где должны быть глаза, если, конечно, они не ниже, там, где у человека рот. – Я тоже не в восторге, что приходится здесь быть.
Подхожу к стене и усаживаюсь, отставив свечу и обняв колени руками.
– Вы убили почти всех людей, так что можешь не смотреть на меня этими жалобными глазами из-под шлема, – бубню, уткнувшись подбородком в колени и наблюдая за свечой. По крайней мере, огонь двигается.
Перевожу взгляд на пленного и мне снова кажется, что его голова подвинулась в сторону, но уже в другую, чтобы лучше меня видеть.
Теперь я почти уверена, что он смотрит прямо на меня. Каким-то образом у него получается быть бесшумным. Мне даже представить страшно, какая сила заключена в его теле, если он не обессилел даже спустя день, после того, как его тут заковали.
Отвернувшись, я смотрю в пустую стену, сделав вид, что не замечаю его маленьких маневров.
– Эти люди за стеной мне такие же не друзья, как и тебе. Так что не надо вырываться и бить меня головой об стену, хорошо?
Иной, понятное дело, молчит.
Откинувшись затылком на стену, я прикрываю глаза. Тянется минута странной тишины.
– Фуфловый из тебя собеседник, – добавляю тихо.
Не то, чтобы я пыталась спать. Нужно хоть как-то скоротать время до того, как меня отсюда выпустят.
Раз уж сегодня я еще поживу.
Следующий час, а может и дольше, я ничего не говорю. В камере тихо, почти как дома. Только мое сердце все время бьется чуть быстрее, потому что немного жутко находиться тут с ним.
Потом дверь камеры все-таки открывается.
– Айна, на выход! – слышу голос кого-то из вояк.
Придерживаясь за стену, я беру во вторую руку кружку с чуть расплавленной свечой и выпрямляюсь.
Как только делаю шаг к выходу, цепи за моей спиной начинают звенеть.
Глава 12
Цепи бьются друг об друга и звенят, как если бы иной пытался специально нас напугать или… подать знак. Мне?
Мои плечи напрягаются, и я бы оцепенела со свечой в руке, если бы кто-то из коридора не схватил меня за руку и не вытянул из камеры, так резко и мгновенно, что я едва не врезаюсь в стену всем телом.
Дверь стремительно захлопывается.
– Зачем вы так? – хмурюсь, потирая запястье. Кажется, так сильно пережимать мою руку было вовсе не обязательно.
– Говори. Что там было?
– Да ничего! Я вообще думала, что он спит.
Седой военный в обмундировке, с глазами такими синими, что напоминают грозовое небо, смотрит прямо на меня и медленно подносит ко рту рацию, жмет на кнопку и говорит:
– Иной не напал на подопытную. Прошло успешно. Выжила. Даже не изувечена.
Из рации доносится взволнованный голос коменданта Эдвардса:
– Значит, дальше все согласно плану.
Схватив под руку сильными пальцами, после которых будет синяк, седой ведет меня куда-то по коридору. Мы поднимаемся на пару этажей, но все еще остаемся под землей – и меня запирают за одной из дверей.
Я пытаюсь прислушиваться к голосам во всех этих подземных катакомбах, чтобы узнать свою дальнейшую судьбу, но не улавливаю ничего, кроме треска фитиля своей свечки.
Когда огонь свечи немного искривляется из-за едва ощутимого дуновения воздуха, я принимаюсь искать еще один выход отсюда, но нахожу только вентиляцию, в которую пролез бы только мой кулак, но уж никак не я вся.
У стены стоит старенький матрас. Я сбрасываю его на пол и сажусь сверху, скрестив ноги на уровне щиколоток.
Наверное, на улице скоро совсем рассветает, а тут так темно, что с трудом можно видеть даже свои руки.
Через час мне приносят еду. Просовываю тарелку через небольшое окошко на двери, из чего я делаю вывод, что в этой комнате заранее планировалось заключить кого-то.
Переваренный овес я жую, не чувствуя вкуса. А дальше – пустота, я даже немного выпадаю из реальности потому что не происходит ровным счетом ничего.
Упираясь затылком в стену, я погружаюсь в легкую дрему, но это состояние такое непрочное, как тонкий лист бумаги. Стоит за дверями появится звукам едва-едва слышных шагов – я очнусь. Знаю, что так и будет, потому что последние годы так и живу – никогда не расслабляюсь полностью.
Наверное, вечером, или, скорее всего, на следующее утро, ко мне приходят. Снова дают разваренную кашу и заставляют переодеться. Я захлопываю дверь прямо перед носом рыжего оболтуса, который со всей серьезностью пытается меня убедить, что ему приказали проследить за тем, как я переодеваюсь.
Какие-то мягкие штаны, облепляющие мои бедра и майка – ничего особенного. Даже выдают новое белье. Мне, в принципе, все равно на одежду.
Рыжий забирает мои старые вещи и уводит меня вниз. Там нас уже ждут другие вояки, тот седой, видимо, их главный, при отсутствии Гидеона Эдвардаса, и еще четверо новых тюремщиков, не тех, что были вчера.
Всех их я хорошо знаю, потому что в то или иное время они жили в нашем поселении, там их семьи. Жены. У некоторых даже дети.
– Это я нашел в ее вещах, – докладывает рыжий седому и потягивает на ладони мою заколку-бабочку, подаренную Димитрием.
Я сцепляю зубы справляясь с раздражением из-за того, что он рылся в моих вещах. И я не уследила.
Главный смотрит на украшение своими грозовыми глазами и вдруг приказывает мне:
– Надень ее, – его голос звучит жестко, и я хорошо знаю таких людей. Пока делаю, что говорит – ему на меня плевать, а если стану спорить – отношение изменится в худшую сторону. Тогда мое пребывание здесь из сносного станет невыносимым.
Я беру заколку и защелкиваю ее на своих волосах. Все равно лишнее внимание я уже привлекла – иначе не оказалась бы здесь.
– Сегодня ты должна будешь показывать иному изображения, – говорит командующий резким тоном, – и постараешься добиться от него реакции.
Мужчина берет у кого-то за собой стопку картонных картинок. На них изображены разные предметы, от домов и зверей, до неба и звезд. Даже Солнце есть, о котором вообще-то иным должно быть хорошо известно, потому что они прилетели из космоса.
– Вы действительно считаете, – я растягиваю слова, – что тому пришельцу три года?
Достаю из стопки изображение зайца – это просто страница, вырванная из детской книжки. Что-то теперь мне не кажется все это таким уж серьезным.
– Будешь делать, как велено, – грубым тоном отрезает пожилой вояка и к картинкам протягивает мне несколько чистых бумажек для заметок.
Будто я педагог, а не пленная, которую бросают к другому чрезвычайно опасному заключенному.
– Вперед, – слышу приказ.
Военные открывают двери и через десять секунд я снова стою в камере пришельца, прижимая к груди стопку бесполезной макулатуры.
Как только створка за спиной закрывается, я выдыхаю даже немного облегченно.
– Да засуньте вы своего зайчика… – бормочу.
Тяжело вздохнув, сажусь на свое прежнее место у стены. Иной вообще не изменился. Ни его одежда, ни цепи. И я по прежнему его не понимаю.
Правда, теперь я приглядываюсь и замечаю еще кое-что – он дышит. Его грудная клетка чуть двигается, как у человека при дыхании.
Я не знаю, день сейчас или ночь, но что-то мне подсказывает, что, как и в прошлый раз, сейчас он тоже не спит.
– Знаю-знаю, ты очень сильно меня ждал, – говорю ему, все равно ж ни черта не понимает, – эти дураки снаружи хотят, чтобы я показывала тебе картинки, но раз уж у них здесь нет камер, а сами они ужас как боятся сюда заходить, то пошли они в задницу, правда?
Мне кажется, что из его шлема доносится какой-то звук, похожий на смешок, но такое вряд ли возможно, скорее мою фантазию подпитывает ветер из вентиляции.
– Вот и отлично, – говорю я и беру чистый лист бумаги вместе с карандашом, принимаюсь рисовать, но только спустя минут пять понимаю, что рисую то, что вижу – иного в цепях. – Знаешь, почему я здесь?
Он молчит, но, клянусь, выгибает шею, чтобы полностью, как только может, повернуться в мою сторону. Цепь сжимается на его напряженной шее и некоторое время я смотрю на нее – на шею. Пытаюсь представить какого она цвета под этой черной тканью.
– Потому что меня им не жалко, – говорю, воткнув грифель карандаша в бумагу, – я уверена, они считают, что в конечном счете ты убьешь меня. Я и сама так думаю.
Я говорю и смотрю прямо на него, не скрываясь, хоть и немного страшно, что он воплотит мысли в жизнь прямо сейчас.
Но происходит кое-что удивительное.
Я слышу тихое, как дуновение ветра, слово.
Глава 13
– Нет.
Я застываю, сжав карандаш в пальцах с такой силой, что скоро точно должно что-то треснуть: грифель или мои кости.
После того я сижу еще пару минут в полнейшей тишине, пытаясь понять, как-то уложить в голове произошедшее.
Пришелец заговорил. Сказал одно слово, но оно было человеческим. На моем языке.
– Что? – спрашиваю шепотом, будто боясь, что снаружи меня могут услышать военные. До этого я говорила с ним с насмешкой, не ожидая услышать ответа, и было не страшно, что те люди подумают, будто я разговариваю с пленным.
Но теперь… что это все-таки было?
Не может же быть такого, что я сделала это, то, о чем меня просил Гидеон Эдвардс – заставила пришельца контактировать со мной.
Я смотрю на него, и, черт бы побрал этот шлем, не замечаю никакой реакции. Тогда решаю, что таким способом ничего не добьюсь, есть и другие формы проявления эмоций: тело, руки, дыхание. Если нельзя видеть лицо.
И я замечаю, что его правая рука в черной перчатке сжата в кулак. Смотрю на пальцы, не моргая. И он медленно разжимает руку.
– Значит нет, – выдыхаю и уставляюсь на свой лист с набросками карандашом, – тогда, знаешь, тебе бы я доверяла больше, чем им. По крайней мере, никто из них не сказал, что я не умру.
Я делаю вид, что не наблюдаю за ним, наверное, только поэтому могу уловить, что он задерживает дыхание.
Он понимает. Иной воспринимает человеческий язык.
По правде сказать, для тех ребят в коридоре это будет прорывом. Открытие на уровне с изобретением человечеством электричества.
Потому что вся жизнь людей вертится сейчас вокруг иных. Опасности, которую они несут. Все преобразовалось из-за их появления, а еще больше – из-за жажды людей ужиться вместе.
Эта информация многое изменит. Наверное, с пленным начнут работать по-другому. Может, пытать, задавать вопросы, потому что будут знать – в крайней степени истощения он все-таки что-нибудь ответит.
Где они прячут своих женщин, детей. Какие у их вида слабые места. Где их дом. Как уничтожить всех его соратников раз и навсегда.
Я должна буду все рассказать тем людям за стеной о слове, сказанном пришельцем, потому что я человек. И должна же помогать людям победить.
Если бы только видела в этом смысл.
Люди, как всегда, ответят насилием на насилие, они будут убивать и провоцировать и что тогда? В нашем поселении горстка мужчин. Пятьдесят, может шестьдесят. Это те, которые смогут держать автоматы.
Если мы нападем, иные прикончат все поселение. Им на это понадобится даже не вся ночь. Может, час.
Я не знаю, почему они не трогают поселение сейчас, скорее всего, мы для них не представляем интереса. Как людям раньше было все равно на колонию муравьев под ногами. Они господствуют, мы – вымирающий вид тигров в вольере.
Димитрий говорил, что мы единственные люди на тысячи километров вокруг, но еще как-то сказал, что наши смогли связаться с еще одним поселением выживших где-то в стороне столицы.
Этого все равно мало. Раньше нас были миллиарды, а мы все равно проиграли.
Мы оба молчим, и я принимаюсь работать над своим рисунком, иногда поглядывая на натурщика.
– Прошло уже минут сорок, они скоро придут, – говорю тихо, – а ты так и не проявил ни малейшей реакции.
Цепь чуть звенит, когда он поворачивает голову в мою сторону. Воспринимаю это, как удивление с его стороны.
– Так им и скажу, – добавляю, – только… если ты когда-нибудь выберешься отсюда, и скажешь своим, где был – не трогайте наших детей. Хотя бы детей. Просто, знаешь, они и так живут во всем этом дерьме. И без взрослых они не выживут, оставьте детям матерей.
Я выпрямляюсь и встаю на ноги. Беру в руки свой рисунок.
Осторожно подходу ближе и кладу картинку перед пленным. Черно-белое изображение, выполненное одним карандашом. Честно, рисовать его было волнительно.
– Знаю, что это не шедевр, но и позируешь ты убого, будем честными друг с другом.
Он наклоняет голову и, клянусь, смотрит прямо на рисунок через черное стекло на своем шлеме.
– Это в знак скрепления нашего договора, – говорю еще тише.
Он не отвечает ни словом, ни движением.
Когда дверь в камеру открывается, я уже стою перед ней, сжимая все картинки в руках, кроме одной.
Седого в коридоре нет, но меня сразу ведут к нему по извилистым коридорам. Открывается еще одна дверь, и я вижу старого военного, сидящего за столом. Тут что-то типа кабинета.
На столе стоит табличка с надписью, сделанной от руки. Так я узнаю, что его зовут Джек Карлсбург.
Он делает важный вид, когда указывает мне на кресло для посетителей.
– Докладывай. Все. Поминутно. По секундам, если надо.
Старик Джек впивается в меня взглядом грозовых глаз. Нет сомнений, для него важна эта миссия. Знаю, почему. Как и у многих, его семья наверняка была убита иными.
Я устало откидываюсь на спинку стула и потираю шею рукой.
– Весь час я показывала ему эти картинки, он вел себя, как статуя.
– И все?
Поднимаю глаза и наши взгляды скрещиваются, как в бою.
– И все.
