Текст книги "Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ)"

Автор книги: Наташа Фаолини

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Подскочив на ноги, я цепляю лук на плечо и подкрадываюсь к следующему окну, чтобы лучше видеть группу разведчиков, пролезающих через южные ворота, обвешанные амбарными замками. Вряд ли хоть у кого-то есть от них ключи. Обычно разведчиков учат перелезать поверху.

Никогда до сегодняшнего дня мы не брали пленных с той стороны. Не потому что не хотели, а просто не могли. Люди, осмелившиеся напасть на этих существ, или те, кто хотя бы попадался им на глаза – больше не возвращались. Иногда – по частям.

Прижавшись к стене возле окна и вывернув шею, чтобы краем глаз смотреть вниз, я стараюсь даже не дышать.

Судя по всему, пришелец, которого они тащат под руки – без сознания, но это ненадолго, и разведчики должны это осознавать.

Едва ли не первое, что человечество узнало об этих монстрах, как только они спустились на Землю – ночью эти существа намного сильнее. Кажется, с темнотой их чувства обостряются, слух, обоняние – все достигает предела точно выше человеческого. Они как совы или летучие мыши.

Они лучше нас и сильнее. Более совершенная и беспощадная версия людей. Если нас вообще можно сравнивать. Пожалуй, точно, как кур и свиней можно сравнивать с людьми. Мы как раз в закрытом загоне.

На Земле мы больше не главенствующая раса. Мы – куры. Или коровы. Или кролики на убой.

Я прослеживаю за тем, как разведгруппа с помощью веревок поднимают чужепланетного над воротами. Патрульные собираются по эту сторону ворот, чтобы помочь товарищам и такое скопление людей – совсем не то, чего я ожидала.

Прищурившись, пытаюсь разглядеть среди них Димитрия, хоть и знаю, что его там нет.

Пока все они тут, я не смогу ни добыть еды, ни вернуться в свое подземное убежище, оставшись незамеченной.

Замечаю, что патрульные нервно поглядывают на небо. Солнце зашло почти полностью, а ночь – час хищников. Они боятся, что даже вдесятером не остановят чужепланетного, если тот очнется.

Стянув лук с плеча, я беру стрелу и натягивая тетиву, прищуриваю один глаз. Вижу, как монстра берут под руки. Если только пошевельнется – я обязана буду выстрелить. Он здесь как лис в курятнике.

Мои руки дрожат. Никогда еще я не направляла стрелу на кого-то, так похожего на человека, пусть и не знаю, как его зовут и какое у него лицо.

Но я не могу иначе. Они уничтожили человечество, расправились с моими родителями.

Крик мамы до сих пор стоит в ушах. Я знаю, что она плакала, но не помню ее лица.

«Ты наша маленькая звездочка, Айна».

Я была звездочкой родителей, но стала никем. И ничего после себя не оставлю кроме тела, которое обглодают животные.

Пальцы дрожат, когда я прослеживаю за тем, как пришельца волочат по главной улице в сторону дома коменданта. К внутренней стене. Не знаю, кому везет: нам или ему, но он так и не приходит в себя.

Лишь когда опускаю стрелу, понимаю, что и сама все это время была напряженной, как струна.

Стиснув зубы, хватаю лук и одним выстрелом пробиваю птицу, взлетевшую ввысь, как только группа из патрульных и разведчиков уходит. Она камнем падает, поджав крылышки.

Я тут же спускаюсь вниз и забираю свою добычу.

Примерно в половине пути до своего убежища развожу немного огня, чтобы хоть слегка поджарить пищу.

Днем дым от костра заметили бы точно, но сейчас, похоже, у патрульных есть дела поважнее.

В полнейшей тишине я съедаю все мясо, вплоть до хрящей, прислушиваясь к каждому шороху. Безжизненная тишина.

После себя убираю все следы пламя.

Возвращаюсь домой. В канализацию.

Упав на старый матрас, смотрю в потолок. Вспоминаю образы родителей. Тепло, исходившее от них, ту безусловную любовь, которую впредь больше не испытывала.

«Заберите хотя бы нашу девочку!»

Мама впихнула меня в руки военным. Я кричала и пыталась высвободиться, остаться с родными, но один из армейцев ударил меня прикладом по голове, и я отключилась.

Спустя неделю узнала, что мой родной город стерт с лица Земли. Я знала, что родители не оставили бы дом, в который вложили всю душу.

Они были там, когда на небольшое поселение с сотней тысяч жителей спустили бомбу. Наши. Те, кто остался от правительства.

Это было вызвано нуждой, город кишел врагами из космоса. По какой-то причине большой звездолет, отделившийся от крейсера, зависшего над страной, высадился именно в нашем городе. Они были, как муравьи.

Кровавые, безжалостные. Будто мы, люди, их худшие враги.

Но с тех пор… я не знаю, кого ненавижу больше. Кто отнял у меня родителей? Те, кто пришли покарать жителей Земли за призрачные грехи или сами люди?

Я прикрываю глаза, но вдруг слышу громкий рев. Нечеловеческий, отчаянный. Он поднимается будто из жерла вулкана.

Все в канализации начинает содрогаться, словно от землетрясения.

А я, как завороженная, вслушиваюсь в звук. И знаю, что его издает не человек и не животное. У меня есть только один вариант.

Глава 7

Этой ночью происходит кое-что необычное, потому что мне удается заснуть на пять полноценных часов. И даже ничего не снится.

Когда открываю глаза – вечный тупой боль в голове отходит на второй план. Несмотря на то, что спала я больше, чем полагается – чувства тревоги нет.

И это странно, плохо, потому что вечное чувство беспокойства помогает мне выживать. Я привыкла доверять своим ощущениям, новый мир без опасностей невозможен, но сегодня… ничего. Моя внутренняя чуйка не работает.

Я скорее даже чувствую, чем знаю, что на улице уже потихоньку начинает светлеть. В первые годы рассвет приносил облегчение, ведь это значило, что иные пока не так опасны, но теперь жизнь превратилась в движение по инерции.

Поднявшись на скрипучем матрасе, я потираю лицо руками, подхожу к зеркалу, чтобы умыться, но только тогда вспоминаю, что в тазике грязная вода. С частичками мозгов Оззи, вышибленными Димитрием.

Сегодня обойдусь без этого, а воду из тазика надо скорее вылить.

Хватаю полотенце и вытираю лицо, хотя обычно пользуюсь им только в свой день рождения и на Новый год. Этой зимой мы праздновали седьмой год от образования поселения, хотя мир пал еще за год до этого.

По старому исчислению сейчас был бы, кажется, 2038 год. Хотя, какая теперь разница?

– Да катись! – бормочу своему отражению в зеркале и вытираю полотенцем еще и подмышки, а тогда бросаю его в кровавую воду.

Собираюсь подняться наружу, но останавливаюсь возле стола, уставившись на блестящий предмет, лежащий на краешке.

Заколка. Бабочка.

Я уже давно из этого выросла. Димитрий прогадал, когда подарил мне ее. Я не сорока, чтобы любить блестящее.

Зажмуриваюсь и, вздохнув, все-таки засовываю заколку в карман шорт, к сушеному таракану.

Высовываю нос из-под крышки люда и впервые за долгое время ощущаю свежесть утра. В последние месяцы, даже когда солнце только-только восходило, было неимоверно душно, а сегодня хорошо. Может, поэтому я спала так крепко, и теперь моя чуйка молчит?

До полудня мне надо добыть немного еды для Тусклой и ее детей, не помешало бы и себе чего-нибудь раздобыть.

Я знаю, что в нашей части города ничего нет, а если бы и было – я бы не стала воровать у тех, кто и без того от голода пухнет.

Как и вчера, я нахожу подкоп под внутренней стеной, ведущей в богатую и закрытую часть поселения. Они отделены от нас, и, если иные прорвутся, мы станем живым щитом, а у них будет время, чтобы придумать план: отбиваться или бежать.

Подкоп находится южнее от высоких ворот, охраняемых патрульными, как новый пятак. Они не понимают, если случится прорыв, охрана первой пойдет в расход.

Не я вырыла яму под ограждением, но я ею пользуюсь и прячу от чужих глаз.

Сегодня охрана усиленная, поэтому мне приходится пробираться осторожно, но быстро. Тело Оззи точно уже нашли, значит, комендант Эдвардс сам усилил оборону.

Он знает, что толстяка погубили свои.

К пекарне прокрадываюсь с заднего двора – забора нет, охраны – тоже. Прислушиваясь к каждому звуку, я тихо открываю дверь запасного выхода.

Слышу тихие всхлипы. Стараясь не шуметь, иду к кухне, прижимаясь спиной к стене. В остальном в пекарне так тихо, что в ушах появляется напряженный звон.

Вижу женщину, сидящую на низеньком стуле у печи. Она всхлипывает, утирает глаза платочком. На ее лице глубокие морщины, в волосах седина. На руках – пигментные пятна.

– Сыно-о-ок, – рыдает, сжав в пальцах рамку с фотографией.

Мне приходится выгнуть шею, чтобы увидеть изображение толстяка Оззи. На фото он еще маленький. Может, восемь или девять лет. Держит в руке хоккейную клюшку и широко улыбается. Посредине нет зуба.

Я быстро отворачиваюсь, до боли стискивая пальцами стол.

Вижу в корзинке свежую буханку и знаю, что должна ее забрать. Хлеб прокормит детей и Тусклую какое-то время, продлит их жизнь.

Когда ухожу из пекарни, оставляю на столе цветок бегонии, росший под ограждением внутренней части города. Для матери, потерявшей сына.

Добираюсь до «Солшка» без приключений. Отодвигаю кусок брезента, знаю, что меня уже ждут. Маленькая Элоиза точно ждет.

– Айна, – шепчет из темноты мать семейства блеклым голосом, – ты здесь…

Без лишних слов я выкладываю на стол хлеб.

– Сегодня не много. Может, вечером смогу поохотиться.

Тусклая кивает с широко раскрытыми глазами и смотрит куда-то за мою спину. Элоиза с братиком жмутся к маминой юбке, как всегда. Но что-то не так. Я понимаю слишком поздно.

Люди коменданта хватают меня, выворачивают обе руки, с болью в шее я поднимаю голову, чтобы увидеть самого Эдвардса, выходящего из темноты в противоположном конце подвала.

Его серые безжизненные глаза направлены прямо на меня. Змеиные глаза. Одежда Эдвардса выглядит идеально выглаженной, словно где-то, черты бы его драли, у него есть утюг.

Проходя мимо Тусклой, он хлопает ее ладонью по плечу:

– Хорошо поработала, Данира, теперь ты с детьми под моей защитой.

Я смотрю на женщину, которой я помогала. Бледная, в глазах треснутые капилляры, будто она не спала уже дня два.

Тусклая сдала меня.

А я могу думать лишь о том, что ее и впрямь зовут Данира.

Комендант берет у одного из своих Калашникова и бьет меня тупой частью по голове.

Я отключаюсь, но последнее, что вижу – змеиные глаза Гидеона Эдвардса.

Глава 8

Между внутренней и внешней стеной есть небольшое здание, находящееся прямо на перипетии. Мне кажется, раньше тут была аптека, потому что внутри пахнет лекарствами, но теперь не осталось даже вывески.

С полок и склада уже давно все разобрали, даже леденцы для горла.

Есть пара стеллажей и никому не нужный кассовый аппарат. Восемь лет назад эта штуковина была полезным атрибутом прогресса, а сейчас более бесполезная, чем палка, отломанная от дерева. Я видела, как дети бьют палкой крапиву, но ни разу они не играли в кассира. Потому что большинство детей не знают, кто это такие.

Комендант и его люди держат тут заключенных. Наверное, выбрали это место потому что на окнах решетки – такой подарок от прежнего мира. И еще потому что сюда можно попасть из внутреннего круга, не выходя во внешний город.

Именно тут я и прихожу в себя, когда на улице уже заходит солнце.

Первым делом пытаюсь нащупать нож за резинкой своих шорт, но его, конечно же, забрали.

Подойдя к окну, я берусь за прутья решетки, уставившись на небо. Редко удается посмотреть на закат. Считается, когда темнеет, лучше всего запрятаться куда подальше, ведь если иные проберутся в город, первыми падут не спрятавшиеся.

Может, я и не оптимистка, но сильнее всего не люблю серость. Именно таким, серым, становится наш город, когда уходит свет. Я имею ввиду, еще серее, чем при свете дня.

Пытаюсь дернуть прутья, но они не поддаются ни на миллиметр. Наверное, это самая крепкая вещь, которая осталась с былых времен, не рассыпавшаяся в труху ни от бомбардировщиков, ни от людской истерии.

Где-то в глубинах аптеки скрипит дверь и слышатся шаги.

Я предусмотрительно поворачиваюсь к гостям лицом.

Первой из темноты появляется фигура Гидеона Эдвардса, потом – двух его прислужников с автоматами.

Главный смотрит на меня холодными глазами секунд двадцать. Рассматривает, и на мгновение я пугаюсь. Потому что предполагаю, каким будет мое наказание.

Говорят, у Эдвардса есть друг, врач, ставящий опыты над людьми. Теми, кто совершил тяжкое преступление и больше не полезен или опасен для общества. Тот врач колупается в мозгах умерщвленных людей, чтобы найти способ сделать следующие поколения более сильными, способными противостоять иным.

Это я слышала от дедули – бывшего военного, у которого выменяла лук.

По правде сказать, Гидеон Эдвардс похож на кого-то столь безумного. Приверженца опытов над людьми.

Я даже знаю, какими были бы его пояснения. Мир больше не может быть таким гуманным, как прежде.

Чтобы выживать и дальше, мы должны стать сильнее.

И еще: «Если мы хотим достойного будущего для наших детей, то должны жертвовать всем даже после смерти».

Я слышала многие его речи, провозглашенные для жителей поселения. Знаю, какими словами он говорит.

Комендант взмахивает рукой и те двое идут сюда, подхватывают меня под руки, так крепко, что, если бы я перестала идти – они бы меня тащили, даже если бы мои пальцы в шлепанцах стерлись в кровь.

Сам комендант шагает впереди. Ему около пятидесяти, но из-под рубашки проглядываются мускулы. Думаю, он был военным или, по крайней мере, спортсменом.

Яблочко Оззи слишком далеко упало от яблони.

– Куда мы идем? – допытываюсь я.

Мне никто не отвечает.

Я притихаю, стараюсь прислушиваться к каждому шороху и вглядываться во все вокруг. Вряд ли внимательность поможет мне сегодня, против грубой силы, но я привыкла быть наблюдателем за восемь долгих лет одиночества.

Из здания мы не выходим, меня ведут вверх по лестнице и вскоре показываются толстые двери, ведущие на крышу.

Как только глаза успевают привыкнуть к тьме, мы выходим в ночь. Тут чуть светлее, но лишь благодаря свету звезд и луны.

Меня подтаскивают к краю крыши и отпускают. Я горблюсь, хватаясь за парапет. Не смотрю вниз.

Никогда не смотрю, хоть и живу глубоко под землей и каждый день лажу по длинной лестнице. Не смотрю, потому что высота убивает не хуже иных.

А когда все-таки нужно – отчаянно преодолеваю себя. Только так можно выжить. Охота не раз ставала ключом к моему выживанию, а стрелять удачно я могу только с вышины.

Высота, природа, мои собственные тело и мозг – часто они такие же враги, как и монстры за стеной. В моей черепной коробке каждый день происходят сражения.

Калашниковы отходят в сторону и рядом со мной становится комендант, поставив левую ногу в чистом ботинке на выступ. В новом мире его чистые одежда и голова такие же нелепые, как заколка-бабочка, оставшаяся лежать в кармане моих шорт. Ее не забрали.

Сказала же, все красивое теперь бесполезно. Ее бы даже воры не украли.

– Видишь вон то здание? – от звука голоса коменданта я напрягаюсь.

Смотрю, куда указывает его рука и потихоньку отпускаю парапет, выпрямляюсь, чувствуя, как ветер бросает мои запутанные волосы в разные стороны.

Стою прямо. На самом краю крыши. Пусть лучше не знают о моих страхах. Или, по крайней мере, усвоят, что никогда не заставят меня чувствовать настоящий ужас.

Не после того, как восемь лет подряд я каждый день слышу в голове крик своей мамы. Последние звуки ее голоса, к которым я прислушивалась.

У меня осталась только моя жизнь. И я ее не слишком ценю. Пускай отбирают, но знают, что я до последнего вздоха принадлежала только себе. Даже если это значит, что я была паршивой частью общины.

Край поселения. Самая граница. Этаж пятый или шестой.

Вижу небольшое квадратное здание без окон где-то в метрах пятистах отсюда. Не знаю, чем оно было раньше, но, кажется, наши укрепили его железными пластинами и забором с проволокой.

– Вижу.

– Мы взяли в плен иного. Он там. А еще там двадцать наших, охраняют его днем и ночью.

Я молчу, уставившись на здание. Не собираюсь делать вид, что ни о чем не знала. Я видела, как иного протаскивают через весь город.

Держат его все-таки в отдалении от стены. Значит, до того здания должен быть подземный проход. Димитрий говорил что-то о том, что его роют еще год или даже полтора назад. Вот, значит, куда.

Молчу, потому что знаю – Гидеон Эдвардс будет продолжать говорить и без моего ответа.

– Ты пойдешь туда. Спустишься на три уровня под землей. Тебя запустят в камеру, где его держат.

Глава 9

Молчу, потому это самое последнее, что я ожидала услышать, после слов о пойманном пленном. Что меня бросят к нему. А там уже как будет.

– Такой теперь будет казнь, меня растерзает скафандрик?

Так мы с Димитрием насмешливо называли иных между собой, потому что они ходят в одеяниях, очень похожих на темные скафандры, но, понятное дело, гораздо более технологически совершенных чем те, которые мы имели в виду.

Сложно сказать, потому что до этого пленных иных не брали, чтобы изучить их костюмы.

«Скафандрики» – то язвительное словечко, которое помогало мне бояться их чуть меньше, хотя, право слово, уменьшительно-ласкательное не подходит этим существам, потому что каждый из них намного крупнее любого большого мужчины поселения.

– Он связан достаточно хорошо и не сможет напасть на тебя, – отвечает комендант, уставившись на то здание, снаружи ничем особо не выдающееся, кроме укрепления.

Не знаю, есть ли у иных такие же сознания, как у людей, но этот забор вокруг прямо указывает на то, что в том здании что-то прячут. Если у пришельцев есть хоть капля мозга, они станут искать товарища именно там.

Но сперва, наверное, они бы напали на наше поселение, которое всегда до этого обходили стороной, интересуясь нами, остатками человечества, примерно также, как людям любопытна колония муравьев – почти никак.

– Зачем тогда все это?

– Ты должна установить с ним связь, Айна.

– Что? – переспрашиваю, уставившись на коменданта немигающим взглядом.

Звучит, как шутка. Я бы посмеялась, просто ради приличия, потому что совершенно не смешно, но лицо сковывает онемение.

– Монстр будет связан, тебе всего-то нужно вступить в общение с ним.

– Как вы себе это представляете, комендант?

– Я не говорю о том, чтобы начать диалог словами, сначала контакт должен быть эмоциональным, ему нужно свыкнуться с тобой.

– Постойте, – я поднимаю руки, останавливая поток уверенных слов старика, – почему это не сделает никто из патрульных или разведчиков?

– Потому что он сразу пытается напасть, а у нас, пусть никто ни разу не видел их женщин, по крайней мере, если они похожи на тебя или любую другую женщину, есть основания полагать, что он понимает пол стоящего перед ним человека.

– Значит, он пытается напасть только на мужчин?

Гидеон Эдвардс кивает.

– Мы такое предполагаем. Думаю, ты понимаешь, в отрядах нет женщин. Нам некого туда послать, а тебя в любом случае ждет наказание за нарушение правил сообщества. Ты воровка.

Я смотрю на него. Долго. Не моргаю. Потому что он совершенно не выглядит, как скорбящий отец. Сейчас его больше волнует, как установить диалог с пленным врагом.

И бросить меня туда – все равно, что казнить. Особенно сейчас, ночью. Иной не спит. Он ждет, что следующего придумают люди, чтобы вытянуть из него что-то кроме агрессии.

Но комендант не врет. Женщин в нашей общине действительно гораздо меньше. Все объясняется просто – физически более сильным людям было проще выжить, когда начался хаос. И тех, что есть, не приобщают к вылазкам или патрулю.

Если бы я сунулась к разведчикам, меня бы засмеяли, потому что я женщина. Поэтому я презираю большинство мужчин поселения.

– Все это сопряжено с риском, поэтому туда пойдешь ты. Пойманная преступница. Если все пойдет не по плану – ты не будешь большой потерей. По коллективу это не ударит.

Я киваю, уставившись вдаль, потому что хорошо понимаю коменданта. Наверное, на его месте я бы тоже выбрала себя. Любому, кто живет в этих домах совершенно ясно, что я им не соратница и не подруга. Никому из них.

Все эти годы я держалась в стороне.

– Раз уж все обернулось для меня вот так, мне тоже есть что сказать вам, комендант.

– Говори, – соглашается Эдвардс.

Достает из кармана брюк пачку сигарет и закуривает с помощью спичек. Делает длинную затяжку.

– Паршивее коменданта я и знать не могла.

Мужчина выдыхает дым в пустоту, держа сигарету между двух пальцев.

– Я тоже так думаю, – кивает он флегматично и добавляет, – уводите ее.

Меня хватают под руки и спускают вниз по ступеням. Мы выходим на улицу во внешний круг. Меня тащат к западным воротам, оттуда будет проще всего добраться до здания с пленником. Поверху. Меня не хотят вести через подземный ход.

В окне одного из домов с потрескавшимися стенами, у самого-самого края стены, замечаю маленькую девочку с белыми кудряшками и большими зелеными глазами.

Может, ей пять или шесть. Словом, родилась уже здесь. Какие-то мужчина и женщина были настолько уверены в завтрашнем дне, что на свет появилась она. Или просто, что вероятнее, никак не смогли препятствовать ее рождению.

Судя по тому, как вытягивается лицо малышки, она ойкает и прячется за шторой.

Патрульные, стоящие на воротах, с большой неохотой их открывают лишь после того, как слышат о приказе коменданта.

Несколько минут вглядываются в темноту за стеной, приказав нам заткнуться, а тогда приоткрывают небольшую щель и выталкивают меня за пределы города.

Ворота тут же начинают закрываться.

– Вы не будете меня сопровождать? – спрашиваю надтреснутым голосом, пока еще вижу людей между створками. Суровые лица наших военных с автоматами.

Кажется, их устав что-то гласит о защите детей и женщин. И вот я здесь в зоне иных, а мужчины там, внутри города.

– Сама доберешься. Если что – ты под прицелом. Не думай бежать.

И тогда западные ворота закрываются перед моим носом.