Текст книги "Клятва Хана (СИ)"
Автор книги: Наташа Айверс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
Глава 20
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Расседлав лошадей, он повалил её на накидку прямо у склона под открытым звёздным небом между сёдлами и сложеными попонами. Лошади фыркали в сторонке, мягко ступая по осенней траве, что жалась к земле сухими колючими пучками. Ли Юн ахнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Ни крик птицы, ни порывы холодного ветра, ни возможность того, что кто-то мог их увидеть, не останавливали его. Он накрыл её собой, навис – тёплый, сильный, тяжёлый, – губы прижались к её шее – влажно, всасывая кожу и оставляя тёмные следы, будто он метил её, как свою.
Ли Юн запрокинула голову, и воздух вырвался из груди судорожно, с предательским стоном. Он зашипел сквозь зубы от этого звука, срывая с неё штаны и дотрагиваясь до дрожащих бёдер. Почувствовав костяшки его пальцев, она выгнулась навстречу – и этого было достаточно, чтобы он вошёл в неё резко и жадно.
– Во дэ… Моя… – выдохнул в самое ухо, хрипло, – только моя.
Он двигался быстро и яростно, вжимая её в накидку, ловя её дыхание и стоны губами.
Звёзды над ними вспыхивали холодным светом, но между ними – всё искрило. Руки обжигали, губы дарили долгожданное тепло. Ветер бил ему в спину, теребил край плаща, что лежал рядом, но она чувствовала только его: его жар, тяжесть, горячую кожу.
Когда он замедлился, почти замер, вжимаясь глубже, сильнее – она прошептала, не успев осознать:
– Во дэ… – мой.
Слово сорвалось с её губ само – на китайском. Но он услышал, и тут же переплёл их пальцы, а его губы соединились с её в долгом, нежном поцелуе. Движения стали глубже, тише… пока их не настигла волна – тёплая, сметающая всё, кроме того, что было между ними.
Обнявшись, они лежали вместе, укрытые плащом, в тишине, нарушаемой лишь сбивчивым, ещё не успокоившимся дыханием. Он притянул её ещё ближе к себе, и сейчас она была счастлива ощущать его – горячего, сильного, реального – вот так, рядом. Положа голову ему на плечо, Ли Юн медленно гладила мужа по груди, глядя в тёмнеющее небо, усыпанное первыми звёздами.
Баянчур прижал щеку к её волосам и хрипло прошептал:
– Если бы можно было… я бы не выпускал тебя из своих объятий. Никогда.
Она не ответила. Только прижалась крепче, обвив его ногами – будто и сама не хотела, чтобы он отстранялся. Не сейчас.
Она хотела того же, что и он. Быть рядом, держать его за руку. Быть вместе до конца.
Он смотрел на неё, прислушиваясь к её дыханию и любуясь. Ли Юн была красива вне зависимости от времени суток. Он даже не понял, когда именно приобрел привычку смотреть на неё с утра, когда она сладко посапывала у него под боком. Он наблюдал за ней в течение дня, когда был в ставке – словно охранял её от косых взглядов девиц, что ещё не успокоились на её счет. Он любовался ею по вечерам, когда они оставались одни в шатре, предаваясь сладкому истязанию тел.
Он приподнялся на локте, чтобы лучше её рассмотреть. Плащ чуть сполз вниз, и Ли Юн вздрогнула от порыва ветра. Он тут же укрыл её снова – поправил плащ, прижал к себе, коснулся губами виска. Она спрятала лицо у него на груди, слушая, как стучит его сердце. Сильное. Спокойное. Родное.
После той охоты он больше не оставлял её одну. Ли Юн стала его тенью: на выездах; в шатре кагана, где шли советы; у коновязи, где багатуры готовились к выезду; возле ритуального огня, где старейшины приносили подношения духам предков – не вмешивалась, но присутствовала. Хан был доволен. Он не говорил этого вслух, но его жесты, взгляды и случайные прикосновения говорили за него. Баянчур уже не прятал свою привязанность. Иногда он просто клал ладонь на её плечо – на глазах у всех. А в шатре отца, за ужином, подошёл и первым подал ей чашу – не глядя ни на кого, будто так и должно быть. Каган, наблюдая за сыном с возвышения, улыбнулся в бороду. Старшие рода – сдержанные, закалённые, суровые – закивали, переглядываясь: они видели. Хан увлёкся не на одну ночь. Женщины бросали взгляды – кто с завистью, кто с почтением. А юные девушки… замирали, краснели, прятали глаза, потом украдкой смотрели вновь, хихикали, прикрывая рты ладошками, втайне мечтая, чтобы однажды и их – вот так – на виду у всех, выделил мужчина, которого боится и чтит вся ставка.
Через три дня выезжали – но не на обряд и не с дарами. Род тумасов, некогда старые союзники, нарушили клятву: не прислали людей на весенний совет, не отдали положенную дань – ни мехов, ни соли, ни десяти жеребцов, обещанных ещё при прошлом кагане. Так ещё и посмели выгнать гонца Кагана. Тот вернулся и донёс, что в их ставке укрывается изгнанный тудун, младший племянник Кагана, а за их спинами – мятежники из Чжэ, что платят золотом и мечтают посеять смуту в Чанъане, свергнув династию Тан.
Это был не просто бунт. Это была измена – и Каган не мог отослать только караульный отряд. Он посылал наследного хана, что вёл войско от имени предков, от имени каганата. Потому что иначе – роды усомнятся, духи отвернутся и власть растворится, как дым над степью.
Три дня шла подготовка: точили мечи, проверяли луки, чинили сбрую. Багатуры вязали седельные ремни, укладывали мешки с вяленым мясом, бурдюки с водой, запасы стрел. Они переговаривались вполголоса, проверяли доспехи, осматривали боевых коней. Шаманы готовили курильницы с полынью, не для праздника – для очищения. Старейшины молчали. Никто не пел, не шутил, не пил напоследок. Женщины укладывали свёртки с травами, отдавали мешочки с заклятиями, пришивали амулеты к кольчугам сыновей и мужей. Шептали защитные слова, пока руки скользили по ремням, поправляя оружие.
Молодые – с побледневшими, но решительными лицами, старшие – с каменными.
Подготовка шла, как всегда. Пока Баянчур не проснулся на заре в день выезда – весь в холодном поту.
Сон расползался в памяти, как ядовитый туман.
Ли Юн стояла в степи – босая, в изодранной одежде, мокрой от крови и копоти. Кожа в порезах, плечи в ожогах, спутанные длинные волосы слиплись от крови. В её правой руке был ятаган. Его ятаган. Клинок дрожал, тяжёлый от свежей крови – она стекала по лезвию, капала на землю. Ли Юн была вся – залита кровью. И неясно было: её это кровь или чужая.
Вокруг сидели женщины – молча, полукругом, били в барабаны: глухо, медленно, будто отсчитывая удары сердца.
Он сделал шаг – и она подняла глаза. Остекленевшие. Баянчур вздрогнул. В её глазах были не слёзы – горе, застывшее на лице, окаменевшем до безразличия.
Он сделал ещё шаг – хотел обнять, утешить. Она не шевельнулась, не побежала ему навстречу. Никак не отреагировала. Только смотрела. Сквозь него. И молча сжимала оружие, с которого продолжала капать кровь, прибивая пыль к земле.
Он проснулся рывком – в шатре было прохладно. Воздух свежий, утренний, но грудь жгло, будто всю ночь вдыхал гарь. Баянчур облизнул губы – во рту стоял вкус крови и золы. Он осторожно отодвинулся, оберегая сон жены, и сел, тяжело дыша. Кожа была липкой от пота, сердце билось, как после боя. Он провёл дрожащей рукой по лицу. Сон растворился, но чувство страха, давно не веданное ханом, не отпускало. Что-то было не так. Как перед бурей. Или хуже. Как будто степь застыла в ожидании. Как будто духи предков предупреждали – опасность близко.
Стараясь не разбудить Ли Юн, он тихо оделся и вышел из шатра, позвав багатура – Толуна, того самого, что почитал жену хана, как отмеченную духами, после того, как та спасла его семью, приняв трудные роды.
– Выезжайте, – глухо сказал Баянчур. – До ущелья дойдёте – разбейте там лагерь. Я догоню к утру. Здесь останется только моя охрана.
Толун молча кивнул. Но хан задержал его.
– По пути выставь дозорных. Через равные отрезки. Если что – пусть разведут сигнальные огни и сразу назад. Поклажу бросьте. Без промедления.
Багатур вскинул глаза.
– Чего-то ждёшь?
Баянчур не сразу ответил.
– Не знаю. Но до моего приезда не поднимайтесь выше перевала.
Толун кивнул – медленно, уже как человек, почувствовавший неладное.
– Если духи шепчут – лучше слушать. – пробормотал он.
Потом по-военному чётко добавил:
– Сделаю.
Толун выводил отряды, как было велено. Хан со своей охраной оставался. Багатуры не спорили, воины молчали. Их жёны, убирая очаги, думали про себя: может, духи что-то сказали Ли Юн. Простые ургуйцы умели доверять – своему хану и его жене. Особенно после того, как слышали от старой кюнчи, что помогала женщинам в родах, как принцесса спасла и дитя, и мать.
Но старейшины и знать переглядывались. Они не решались спорить с ханом, но, обсуждая между собой, думали все одно и то же. Шёпот полз между юртами, как степной ветер.
«Хан размяк.»
«Привязался к жене.»
«Боится оставить её – не мальчик ведь.»
Каган удивился. Позвал сына к себе. Когда они остались наедине, он, глядя хану в лицо, тихо спросил:
– Что ты задумал, Баянчур?
Но тот не мог объяснить. Не мог подобрать слов. А даже если бы смог – боялся облечь свои мысли в слова. Он лишь мотнул головой и сжал челюсть. И в его глазах – то ли упрямство, то ли беспокойство. А может, отражение Ли Юн, чей образ из сна так и стоял перед его внутренним взором.
Каган смотрел на него молча. А потом только сжал ему плечо – жестом не правителя, а отца. И больше ничего не спросил.
А Баянчур просто знал – нельзя выезжать. Не сейчас. Пока нет. Пока…
Он не мог сказать, чего именно ждал. Только знал: что-то должно случиться с его Ли Юн. И если он уйдёт – может быть поздно. Как тогда – с матерью…
Хан вернулся с объезда – хмурый, молчаливый. Караульных он удвоил. Дозорным велел ставить сигнальные огни не только по обычным точкам, но и ближе к подходам – особенно туда, куда ушли войска. Никто не спорил. Поприветствовал согдийские караваны – те прибыли ночью и, сославшись на усталость, попросили встать у устья Тогла.
Место было привычное – там часто останавливались путники: и вода рядом, и защищённый от ветра склон. Всё было чинно: торговцы, верблюды, телеги, женщины, дети. Согдийцы говорили на своём певучем наречии, предлагали в дар кумыс, сушёные финики и тюки с тканями. Охрана доложила: телеги досмотрены – как положено.
Он вошёл в шатёр стремительными, хищными шагами. На миг остановился, глядя на неё.
Ли Юн стояла, перебирая его мешок со снедью. Видимо, уже знала – отъезд откладывается. Услышав его шаги, она обернулась – и в ту же секунду оказалась в его объятиях.
Всё началось с невинного поцелуя в лоб. Он действительно собирался лишь кратко проститься – взглянуть ей в глаза и прочитать в них всё то, что она не могла сказать вслух. Что будет ждать. Что будет молиться о его возвращении. Что боится за него. Что обещает ему остаться живой и невредимой до его возвращения.
Но его губы скользнули ниже. На висок. На щеку. К шее. С каждым касанием поцелуи становились горячее, жаднее – будто его руки, губы и дыхание отказывались отпускать её. Её кожа пахла цветами и дымом – как степь на закате. Он прижимался к ней щекой, вдыхал запах волос и тела, гладил пальцами плечи, бёдра, запястья – будто боялся забыть. Она дрожала, тихонько стонала, приоткрывая губы и выгибаясь навстречу его прикосновениям, и в те мгновения он чувствовал: она – его. Целиком.
Когда одежда упала на пол, Ли Юн вздрогнула – не от холода, а от накатившего желания вновь оказаться в его объятиях, чтобы его тело вновь прижимало её, чтобы его руки снова блуждали по её телу, зажигая каждый миллиметр кожи.
Ей нужна была его тяжесть. Его жар внутри и снаружи. Его голос у самого уха.
Они не могли насытиться друг другом. Хан показывал это открыто: в жадных движениях, в шёпоте, в том, как погружался в неё без остатка, с каждым толчком желая большего. А её выдавали дрожащие пальцы, томные стоны, и то, как она подавалась ему навстречу, забыв о правилах поведения принцессы династии Тан, что ей вбивали в голову с самого детства. Она оплетала его руками и ногами, словно не могла насытиться им и его страстью. Быть с ним – значило тонуть в тёмных, полных тайн водах, где не видно дна, но выныривать не хотелось. Теряться в нём, ощущать его силу и одновременно нежность к ней было похоже на прыжок с отвесной скалы вниз – страшно, захватывающе, но невозможно остановиться.
Они потеряли счёт времени, снова и снова растворяясь друг в друге. Он знал, что должен идти. Что так и не решил, когда выезжать. Но не мог уйти. Не после того сна и страха, что он испытал впервые за долгое время… не за себя. За неё. Она будто стала его частью – дыханием, кожей, ритмом. Он хотел чувствовать её рядом. Всегда.
Снаружи доносились приглушённые голоса: кто-то точил нож, смеялись багатуры у очага, глухо ржали кони. Лагерь жил своей утренней жизнью – привычной, размеренной.
Ли Юн лежала на боку, укрывшись лишь уголком покрывала. Наблюдала, как он собирается – медленно, будто неохотно. Надевал боевые сапоги, затягивал ножны, перекладывал ножи в пояс, пристёгивал амулет к груди – тот самый, с бирюзой и шерстью волка, куда теперь была вплетена чёрная нить – прядь её волос. И в тот миг, когда его пальцы скользнули по волосам, что оплетал контур амулета, сплетённого женой, будто проверяя – на месте ли, – уголок его губ дрогнул. Почти незаметно. Но она успела уловить это: ту скупую, быструю улыбку, что вспыхнула и исчезла. Он, наверное, вспомнил, как она вручала амулет – краснея и путаясь в словах, которым её учила Ашлик, будто боялась, что он рассмеётся. В Поднебесной дарили нефрит, золото, благовония… А тут – шёрстка волка и кусок бирюзы, оплетённые её волосами, да на простом кожаном шнуре.
Но он не рассмеялся. Просто потянул её за руку – резко прижал к себе, выбив из её лёгких воздух. А потом занялся с ней любовью – не снимая амулета.
Он распрямился. Застыл, глядя на неё. Ли Юн поднялась, молча накинула лёгкую тунику и штаны – чтобы проводить. Он помог ей затянуть пояс – крепко, но бережно. Она завязала шнурки его боевых сапог – встав на одно колено, и Баянчур усмехнулся. Даже в этой позе жена умудрилась сохранить прямую спину и гордость принцессы.
На выходе он вдруг остановился, обернулся к ней. Глаза – тёмные, серьёзные. Как будто он собирался что-то сказать… и всё-таки не сказал. Взял её плащ, что лежал у входа, и накинул ей на плечи – запахнул, поправил ворот. Его пальцы задержались на миг – тёплые, тяжёлые. Её руки в ответ легли на его плечи – пригладили мех. Тихо, с акцентом, но уверенно – произнёс по-китайски:
– Дэн во. Жди меня.
Потом взял её ладонь. Не просто поцеловал – прижался губами к раскрытой руке, как будто клеймил. Поцелуй был жадным. Тёплым. Собственническим.
– Ты моя, – сказал он по-уйгурски.
А потом, почти шёпотом, по-китайски:
– Во дэ. Моя.
Баянчур откинул полог и шагнул за порог.
Резкий свист, поток воздуха перед лицом – как будто птица взмахнула крылом – и в следующую секунду гортанный хрип прорезал полуденное спокойствие. Стражник, стоявший слева от входа, вздрогнул. Из шеи торчало древко – короткое, обмотанное чёрной кожей, с тонким, изогнутым наконечником. Он захрипел, схватившись за горло, из-под пальцев быстрыми толчками хлестала кровь.
Глава 21
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Ещё до того как охранник осел на колени, правая рука Баянчура уже скользнула к поясу – беззвучно вытягивая ятаган из ножен. Левой рукой он резко толкнул Ли Юн себе за спину – с такой силой, что она бы упала, если бы не ухватилась за полог.
– Таскиль! – рявкнул хан. – Головой отвечаешь! Уводите её к Кюль-Барысу!
Слева к ним метнулись силуэты – багатуры с синими нашивками на предплечьях, цвет личной стражи наследного хана. Исписанные родовыми символами щиты из шлифованного дерева, обтянутого кожей, сомкнулись стеной – прикрывая Ли Юн со всех сторон, заслоняя от стрел.
В тот же миг из-за дальней линии шатров донёсся приглушённый, но нарастающий гул копыт. Всадники мчались во весь опор, пересекали загоны, стремительно приближаясь к центру ставки каганата.
– Внутрь! Через задний полог! – коротко скомандовал Таскиль. – Живо!
Они ещё не успели выбраться наружу, когда кто-то ударил в медный гонг у коновязи. Сигнал тревоги пронёсся по ставке – короткий, резкий… и внезапно оборвался. Не надо было гадать, что это значит: дозорного уже не было в живых.
На выходе из шатра Ли Юн услышала дикий боевой клич «Уру! Кыр!»: сначала с востока – со стороны загонов, а затем – с юго-запада. Ржание лошадей, предсмертные хрипы воинов, поражённых стрелами… и – голос мужа.
Баянчур выкрикивал приказы – резко, яростно.
– К загонам! Без коней мы не жильцы! Разбиться на тройки! Кто доберётся до коней – скачите к южному склону! Отрезать подход! Остальные – в круг! Держим центр, пока не выведем кагана!
Часть багатуров, не дожидаясь повторения, сорвалась с места – рывками, по-волчьи, в сторону загонов, пригибаясь и уворачиваясь от стрел. Остальные заняли позиции по периметру шатров – не строем, а дугами, перекрывая проходы. Щиты – на плечах, копья – наперевес.
Сердце Ли Юн сжалось от страха за них: на ставку обрушились сотни вражеских всадников – быстрые, слаженные отряды. Основное войско уйгуров – почти четыре тысячи – было в полудне пути. А здесь, в лагере, с ханом осталось не больше сотни воинов. Муж и его люди – пешие. Против стрел и конницы у них почти не было шансов.
Первый удар копьём Баянчур даже не стал отражать – наоборот: шагнул вперёд и резко дёрнул древко на себя. Противник потерял равновесие, и в то же мгновение клинок Баянчура вошёл ему под рёбра. Хрип оборвался, а на ближайший полог шатра брызнула тёплая, тёмная кровь. Лошадь убитого всадника шарахнулась, заржала, дёрнула повод и унеслась в сторону загонов. Баянчур даже не пытался поймать её – не было времени.
Он орудовал клинком без пощады. Его голос – громкий, командный – перекрывал шум боя.
– В круг! Не рассыпаться! Вперёд, псы Кагана, держать строй!
Но строй трещал. Враги ударяли с двух флангов. Кто-то пустил огненную стрелу – и шатёр кагана вспыхнул, как сухая трава. Нападавших было в несколько раз больше. Стоило уйгурам сбить атаку первой волны, как шла другая. Им не удавалось вырваться, но Баянчур надеялся, что кагана удалось вывести из-под удара, а Кюль-Барыс уже увозит его жену и свою семью в сторону гор. В какой-то момент Баянчур успел только увидеть, как слева от него рухнул багатур из его охраны – стрела торчала из горла. Воин со щитом, стоявший с ним рядом, захлебнулся хрипом, согнувшись пополам от удара копья в бок.
Баянчур развернулся, чтобы отразить следующий удар. И тогда он увидел – чуть дальше, у линии священного очага, – своего отца.
Каган стоял в одиночестве. Его личная охрана из двадцати самых опытных воинов уже почти вся была перебита, но, судя по усеянному трупами пространству у шатра, унесла с собой втрое больше вражеских жизней. Один воин сдерживал натиск троих всадников – пока не пал под копытами. Кагана окружали, отсекая от центра ставки. Стрела ударила в бедро – он едва устоял, хватаясь за древко копья, чтобы не упасть. Враги уже мчались на него, занося палаши и копья – один, второй… третий.
Баянчур понимал – не успевает. Он был пешим. Они – верхом. До них – пять десятков шагов, и никакая ярость не сравнится со скоростью лошади.
Занеся ятаган, он всё равно бежал, спотыкаясь и скользя на влажной от крови земле, перескакивал через трупы, как вдруг…
Трое всадников, скакавших на кагана, рухнули с лошадей. Один за другим.
Один – со стрелой в глазнице. Второй – в горле. Третий держался за бедро, в которое вонзилась стрела с голубый опереньем.
Баянчур остолбенел лишь на миг, но даже в ярости разум его оставался ясным. Он тяжело дышал после бега, но всё же обернулся. Кто-то из его личной охраны только что спас кагана – выстрел пришёл от дальних шатров.
«Таскиль…» – мелькнуло у него.
Наверное, успел довести Ли Юн до шатра Кюль-Барыса и, вернувшись, вступил в бой. Хорошо, хоть вовремя и точно выстрелил, как и положено багатуру личной охраны.
Баянчур не знал – не мог знать, – что в этот момент всего в полусотне шагов от него за опрокинутыми котлами и нагроможденными бочками его жена стояла на коленях, ловко вытягивая из колчана очередную стрелу.
И те, что только что спасли его отца, выпустила тоже она.
Ли Юн не ушла, как было велено. Она постоянно оглядывалась и раньше других увидела, как всадники отсекают кагана от остальных. Видела, как пешие уйгуры яростно сражались, но потом всё равно падали на землю один за другим. Она видела, как от загонов во весь опор мчались около двух десятков конных багатуров – спешили на помощь кагану. Но их перехватила целая сотня вражеских всадников, встав стеной и отрезав путь. Как багатуры яростно бросились в бой. И она поняла, что они не успеют прорваться. Несколько тяжелых ударов сердца, и каган остался один. Не думая, она выхватила из-за плеча Таскиля его короткий кочевой лук. Тот только обернулся, хотел крикнуть, но промолчал. Увидел её глаза. Она уже натягивала тетиву, встав позади одного из шатров.
Таскиль молча встал рядом, отдавая приказы своим людям прикрывать её.
– Ты ведь не уйдёшь, да? – тихо, без укора, сказал он мрачно.
Ли Юн не ответила. Только натянула тетиву и выпустила первую стрелу, попав прямо в глаз всаднику, что прорывался к кагану.
Один из охраны окликнул его:
– Таскиль! Мы должны отвести её к Кюль-Барысу!
Таскиль не обернулся.
– И что прикажете? Оглушить её и волочь, как мешок с просом? – рявкнул он, не отводя взгляда от боя. – Она – хатун. Её слово не ниже слова хана.
Он сплюнул в пыль и зарычал:
– Прикройте с боков, волчата!
Затем скосил взгляд на Ли Юн.
– Метко.
Она стреляла. Спокойно, быстро. Руки не дрожали. Две стрелы – два мёртвых тела. Третья – всадник вывалился из седла со стрелой в бедре, лошадь понеслась дальше, сломав строй врагов.
Она видела, как её муж и остальные воины, израненные и изнемогающие от неравного боя, всё ещё пытались прорваться, чтобы увести кагана из охваченной огнём ставки. И помогала – насколько могла: целилась точно, не тратя ни одной стрелы зря.
Их было пятеро, багатуров, что охраняли её. Стрела просвистела над её головой, вонзившись в дерево за спиной. Таскиль заслонил её щитом, кровь струилась по его руке. Но они не отступили. Время от времени к ним прорывались всадники. И тогда багатуры вступали в бой. Пока не остался только один.
– За кагана! – крикнул Таскиль, выхватывая короткий меч, и ринулся вперёд на всадника, что летел в их сторону с копьём наперевес.
Ли Юн осталась. Одна. На коленях. С луком – и пустым колчаном. Но она не ушла. Подобрала саблю павшего воина – тяжёлую, с потёками крови, – и укрылась за шатром. Дышала тяжело – от напряжения, страха и усталости. Это были её первые выстрелы по живым. Стрел было всего ничего, и каждая должна была попасть в цель. Теперь запас иссяк. Она знала: против всадника с клинком – она не боец. Но могла наблюдать. Могла ждать. И молиться. Закрыв глаза, молилась предкам – за мужа, за Таскиля, что сражался сейчас, спасая её ценой собственной жизни, за кагана. За всех уйгуров, кто был ещё жив.
Где-то близко застучали копыта. Она выглянула – и увидела лошадь, что неслась прочь, таща по земле окровавленного всадника – его неестественно вывернутая нога застряла в стремени, и теперь, должно быть, мёртвое тело беззвучно билось о землю. Таскиль стоял к ней спиной. На миг он замер… а потом пошатнулся – и рухнул, как подкошенный.
Ли Юн затаила дыхание. Потом – решилась. Стараясь двигаться бесшумно, выскользнула из укрытия. Подползла к Таскилю и потащила его за шатёр. Он был ранен – кровь сочилась из бедра и руки. Оторвав край подола, она быстро перевязала руку. Затем перетянула бедро его же ремнём – туго, как учил лекарь. Осторожно прислонила раненого к стене шатра. Рядом валялся чей-то ятаган. Ли Юн схватила его, выпрямилась и выглянула из-за края.
Пальцы дрожали, но взгляд был твёрдым.
Грохот копыт сливался с криками. Где-то вдалеке зашатались шатры, загорелись тюки с тканью – пламя лизнуло воздух. Баянчур прорывался сквозь ряды врагов, его ятаган поднимался и опускался снова и снова, вспарывая животы и перерубая шеи. Он дрался, как зверь, хрипя от усталости. Лицо было забрызгано кровью, но глаза не потускнели. Он не замечал ран. Видел только цель – спасение отца, что сейчас был отсечён от своих и едва держался на ногах.
Но внезапно – резкий клич: «Хурай!» – пронёсся над полем, будто зов древних духов. За ним – звон стали и грохот копыт. Из-за гребня холма вылетела сотня всадников, затем вторая. И третья. Вернувшиеся багатуры налетели с юго-запада – стремительно, с размаху, как буря, сметая врага.
К Баянчуру подъехал Хурил-Таш – один из младших воевод. Грудь в крови, одежда в пыли, горящие глаза.
– Хан! Мы вернулись! – закричал он, перескакивая через поваленного врага.
– Как⁈ – выдохнул Баянчур, едва веря в происходящее.
Хурил-Таш соскочил на скаку с коня, уступая его хану, и, повернувшись, пояснил:
– Мы поймали лазутчика. В ущелье тебя ждала засада. Под плетью сознался: хотели выманить войско, и ударить в спину – по ставке. Убить кагана, обезглавив каганат. Толун развернул отряд. Мы успели.
Баянчур ощутил, как по позвоночнику пробежал холод. Это была измена. Если бы он не задержался сегодня утром… Если бы не случайный пленник…
Если бы…
Он обернулся. Где отец?
Баянчур кинулся к отцу. Каган лежал на земле, стрела торчала из бедра, кровь пропитала одежду. Он был жив, но бледен.
– Отец! – он опустился рядом. – Мы отбили ставку.
Каган приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, словно затянутый дымом. Он что-то хотел сказать – но только застонал.
– К шаману. Живо! – резко бросил Баянчур багатурам. – Осторожно. Не трогайте стрелу!
Он встал, и в его голосе уже звучала сталь:
– Двое со мной. Тургун, Кюля! Найдите мою жену. Она должна быть у Кюль-Барыса. Но, возможно, они уехали уже. Тогда догоните и скажите, чтобы возвращались. Здесь безопасней.
– Пожар – потушить.
– Хурил-Таш, ты отвечаешь за раненых.
– Остальные – осмотреть всё вокруг. Но врага не добивать. Привести ко мне. Мне нужно знать, как они прорвались и кто пустил их в ставку.
Баянчур был с одним из пленных, когда к нему подошёл Тургун. Лицо напряжено.
– Кюль-Барыс в своём шатре. Клянётся, что твою жену к нему не приводили. Мы её пока не нашли.
Баянчур онемел. Сердце сжалось. В голове вспыхнул сон. Она. В крови. С ятаганом. Одинокая. В степи.
Он зарычал – глухо, яростно. Вскочил. Голова закружилась, перед глазами заплясали красные точки – хан был в ярости.
– Ищите её! Всю ставку прочесать! Найдите её! – не своим голосом прокричал он.
Это был рык зверя, которому вырвали сердце.
Один из багатуров хотел возразить – мол, может, она уцелела, может, скрылась… но Баянчур уже не слышал. Он бежал, заглядывая в шатры.
Повсюду мёртвые. Кровь.
– Найдите стражу! Может, кто-то жив!
Он шёл через дым и гарь, отдавая приказы и проверяя раненых. Возле каждого убитого останавливался на миг. Тех, кто могли говорить – спрашивал. Но никто не видел и не знал, где его жена.
Он дошёл до шатра советников. Пусто. Ни одного живого.
Хан тяжело вздохнул, лицо серое от дурного предчувствия. Повернулся – и пошёл к своему шатру, чтобы переодеться, собрать отряд и отправиться на поиски.
И остановился.
У входа в его шатёр, опершись о копьё, с перемотанной рукой сидел Таскиль. С закрытыми глазами, но живой.
Вокруг него – следы крови. Щит, ятаган – на земле. Лицо – чёрное от крови и гари.
Баянчур вскинул руку к ятагану. Если он её не спас… если он её бросил… – он умрёт. Но также хан помнил, что Таскиль спас кагана на поле боя. Поэтому смерть его будет быстрой.
Его рука замерла на рукояти. Надо выслушать. До казни. Узнать, что случилось.
Баянчур заставил себя разжать пальцы, сжав их в кулак так сильно, что хрустнули костяшки. Сделал шаг вперёд.
– Говори, – прохрипел он. – Где моя жена?
Таскиль открыл глаза.
