Текст книги "Клятва Хана (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 35

Степь у старой кочевой тропы. Начало лета 746 года.

Горячий степной ветер бил в лицо. Где-то впереди располагалась пересохшая речная ложбина, куда уходил старый караванный путь, по которому кочевники гнали шерсть и соль в Согду.

Следы были нечёткими, но легко узнаваемыми: узкие копытца юркой лошади и крупные – степного жеребца, что шли следом за караваном. А на сухих кочках тонкие веточки, обвязанные обрывком красной тесьмы. Знак, понятный только своим. Баянчур сидел в седле, чуть склонившись, рассматривая своеобразные послания, оставленные Таскилем.

– Умный, – пробурчал он, не оборачиваясь. – Таскиль нам путь метит, чтоб мы не потеряли их.

Один из охотников, что отправился с каганом, сказал:

– Думаю, вон за тем курганом нагоним, каган. Что прикажешь?

Баянчур мотнул головой:

– Держитесь позади. Она – моя. Кто попытается в её сторону хоть шаг сделать – шкуру сдеру.

Спустя милю впереди показалась струйка пыли – маленький обоз, жалкие три повозки, пара верблюдов, молодые лошади. Торговцы. Стоило подъехать к повозке, как напуганные купцы шарахнулись в стороны, а один из них вдруг обернулся. На миг он встретился глазами с Баянчуром, и в ту же секунду лошадь сорвалась с места.

– Ох ты ж упрямица… – выдохнул каган.

Он бросил короткий взгляд на своих, затем одной рукой остановил Таскиля, что уже рванулся за хатун:

– Стоять. Охранять подходы. Никому не двигаться!

Жеребец под ним рванул вперёд, взбивая пыль копытами. Пара сотен скачков, и он настиг её прямо в лощине. Ли Юн дёрнула лошадь в сторону – но он перехватил поводья одной рукой, рывком выровнял.

– Убьёшься, глупая!

Она чуть не слетела, но удержалась. Он перехватил её за талию, рванул на себя и выдернул из седла. Её возмущённый крик растаял в степном ветре.

Он посадил её боком перед собой, крепко прижав одной рукой, а другой направил жеребца к пересохшему устью. Ли Юн била его кулаком в грудь, царапалась и кусалась, всё было зря.

Он соскочил с коня и притянул её к себе, как мешок с ячменём.

– Хватит, слышишь⁈ – рыкнул он так, что у неё дыхание сбилось. Он был зол. По-настоящему зол.

Сев на землю, он рывком усадил её себе на колени. Та ещё пыталась вырваться, но он перехватил её за талию и перевернул, нагнув так, что её локти упёрлись в землю с одной стороны, а колени ушли под живот с другой. Она не сразу поняла, что он делает, пока Баянчур не стянул перчатку и, задрав её халат, не хлопнул её ладонью по ягодице – коротко, звонко, без лишних слов.

– Это за побег. – Его голос был глухим, но тяжёлым.

Она попыталась вырваться. Дернулась, зашипела что-то сквозь зубы, но он и не думал отпускать. Одной рукой он придерживал её за бёдра, а второй замахнулся ещё раз.

– А это за то, что убегала от меня.

И в этот миг она вскрикнула:

– Нет! Стой! Ты… ты навредишь ребёнку!

Мир остановился. Его рука застыла в воздухе – пальцы не опустились, а сжались в кулак. Ли Юн всё ещё лежала у него на коленях, тяжело дыша, но молчала.

У неё было всё утро, чтобы самой принять эту правду. У него же на это оставался лишь миг. Баянчур медленно разжал ладонь, потом аккуратно перевернул её – так, что её грудь упёрлась в его грудь, а лицо уткнулось прямо под его горло.

Он перехватил её за шею – так крепко, что она тут же замерла, перестала дёргаться и лишь сглотнула воздух, глядя ему в глаза.

– Повтори. – Его голос сорвался на хрип, вышел не громче шёпота. Он был так близко, что его дыхание ударило ей прямо в губы. – Повтори то, что сказала.

Её губы дрожали, а глаза наполнились тяжёлыми, горькими слезами:

– Я… у нас будет ребёнок…

Ветер с востока бил ему в затылок, но он слышал только её голос. Он наклонился, тронул губами дорожку её слёз, собирая их своими губами. Её тело дрожало – от погони, от страха быть схваченной и от обиды, что копилась с раннего утра.

– Тогда зачем сбежала? – выдохнул он, прижимая её лоб к своему.

Она не брыкалась больше – только вцепилась пальцами в край его кафтана, пряча лицо у него на груди.

– Зачем было убегать? – повторил он уже тише. Его ладонь легла на её подбородок, заставив посмотреть на него.

Ли Юн ответила не сразу. В горле запершило, будто она наглоталась песка. Ресницы дрогнули. Она открыла глаза, в которых плескалась такая обида, что он едва не разжал пальцы.

– Я… – она втянула воздух. – Я проснулась… Ашлик пришла меня проведать… Она принесла сухие ягоды – они помогли справиться с тошнотой. Рассказала про детей… про то, как её саму мутило от варёной баранины… И я вспомнила… меня утром вывернуло. Баранина у шатра… запах этот… И ещё… Женские дни не пришли… Я тогда подумала, что это могут быть последствия после отравления… А сегодня поняла.

Плечи её вздрагивали, слёзы текли медленно – внутри неё накопилось слишком много боли.

– Я так ждала этого. Ты же сам… ты же целовал мне живот… говорил… сына хочешь… дочь… ты ждал. Я слышала этот твой шёпот почти каждую ночь, когда ты обнимал меня со спины. Видела твои жадные взгляды, обращённые на мой живот.

Она всхлипнула.

– Я не могла ждать. Пошла к тебе. Думала – скажу, ты обрадуешься. А ты…

Она замолкла, дыша так, будто грудь разрывало. Пальцы её вцепились в его кафтан так, что швы затрещали.

– Я всё слышала… ты… ты меня предал… клялся мне… но вы нашли лазейку… Что клятву дал не каган, а хан… Что ты найдёшь другую. А я… меня ждёт участь моей матери…

Он хотел возразить, но не успел. Она оттолкнула его, крикнула ему в лицо так, что в груди у него всё сжалось.

– Я должна защитить своего ребёнка… слышишь? Отпусти меня! – голос вдруг надломился, стал просящим. – Я уйду. Я знаю куда. Где меня никто не найдёт. Таскиль покажет мне путь туда, где я раньше жила с наставницей.

Последние слова вырвались жалобно.

– Я не хотела бежать от тебя… но не хочу… видеть, как ты с другой… – голос сорвался.

Она закрыла лицо ладонями и разрыдалась так горько, что его грудь сдавило.

Он не дал ей продолжить – развёл её руки, схватил лицо ладонями, прижал пальцы к щекам так, что она не могла отвернуться.

– Смотри на меня. – Голос резанул, твёрдый, как сталь. – Ли Юн!

Она всхлипнула, ресницы дрожали, но он не отводил взгляда и не позволял ей опустить глаза.

– Слушай меня. Слышишь? – он дождался её кивка и продолжил, – Я – твой муж. Я дал тебе слово как хан – теперь даю слово как Каган. Перед небом, перед степью, перед прахом отцов. – Он склонился ближе, лоб к её лбу. – Не будет другой жены. Не будет другой матери моим детям. Только ты. Тому, кто скажет иначе – смерть.

Он стирал её слёзы большими пальцами, не отводя ладоней.

– Слышишь меня? Не смей уходить, Ли Юн. Иначе снова поймаю, и тогда уже выпорю плетью. Не смей отрекаться от меня. Ты – моя. Ребёнок – наш. Никто и ничто не лишит меня вас.

Он ещё сильнее прижал её лицо к своему – прислоняя свои губы к её, дыхание к дыханию.

– Клянусь клятвой Кагана. Родом своим. Жизнью своей. Ты одна. Навсегда.

Её плечи дрожали – слёзы не прекращали литься из глаз. Он обнимал её за плечи, гладил ладонью по волосам, а она только продолжала тихо всхлипывать.

– Хватит, – сказал он глухо, вдруг схватив её за талию. Перевернув, он уложил её ягодицами верх. Она не сопротивлялась – только вздрогнула, когда ветер коснулся обнаженной плоти. Баянчур задрал её халат и приспустил штаны.

– Что ты… – хрипло прошептала она. Слёзы сразу высохли.

Он наклонился и вдруг укусил зубами прямо за ягодицу. Ли Юн взвизгнула, дёрнулась, но он прижал ладонью её поясницу.

– Ещё раз сбежишь – укушу сильнее, – рыкнул он. Его дыхание обожгло кожу.

Она дёрнулась, всхлипнула уже сквозь смех.

– Мой голодный волк… – выдохнула она.

Он приник губами к её второй ягодице, втягивая нежную кожу в рот и оставляя горячую метку. Сначала поцелуй, потом зубы – так, что на коже тут же проступило красное пятно. След. Она судорожно выдохнула.

– Это – чтобы помнила, чья ты. – Его голос гудел по коже, разгоняя мурашки по телу.

Он отпустил её и не успел опомниться, как она сама развернулась. Глаза блестели – ещё полны слёз, но в них теперь плескался голод и что-то ещё, что рвалось наружу. Она прижала ладони к его груди и толкнула – он откинулся на спину, растянувшись прямо на земле. Она перекинула колено через бедро мужа, тяжело дыша. Её волосы падали ему на лицо, смешивались с его дыханием.

Она быстро стянула ремень на его бёдрах, потянула ткань вниз ровно настолько, чтобы освободить то, что принадлежало только ей. Он втянул воздух сквозь зубы, едва не сорвался с места – всё тело рванулось навстречу ей. Хотелось навалиться, прижать, войти глубоко, забыться в её теле… Но он не двинулся. Лишь ладони только крепче сжались на её бёдрах, будто страх сорваться был сильнее его самого. Он сдерживал себя, чтобы не навредить ей и той новой жизни, что его жена теперь носит под сердцем. Баянчур сдавленно простонал, понимая, чего она хочет. Ли Юн дёрнулась назад, стянула свои штаны и тут же оседлала его, резко, горячо.

Одежда всё ещё висела на них лоскутами – её халат был распахнут только спереди, его кафтан смят под спиной, рукава сбились к локтям. Было что-то особенно дикое и правдивое в том, как под ними хрустела сухая трава, как ветер лизал их обнажённые бёдра, а всё остальное оставалось покрытым тканью.

Она двигалась медленно, но упрямо, будто впечатывала его в себя, приговаривая «я твоя», «ты мой» на обоих языках. Дышала ему в лицо, прерывисто, сбивчиво. Её волосы цеплялись за его щеки, за губы – и он слышал только её стоны и чувствовал её запах. Он провёл ладонями по её спине, скользнул пальцами под одежду, нащупал горячую кожу под лопатками. Её глаза были открыты – она не отворачивалась.

– Люблю… – горячее признание сорвалось с его губ. – Люблю тебя, Ли Юн.

Она всхлипнула и выдохнула ему в рот.

– Глупый… мой… любимый… – её голос дрогнул, сорвался, и сквозь всхлип она прошептала самое важное. – Я люблю тебя, Баянчур.

В ответ его ладони сжались на её бёдрах так, что под пальцами кожа вспыхнула жаром. Он откинулся назад, коротко выдохнул сквозь зубы и, подавшись бёдрами вверх, встретил её толчком – сильным, резким, но не грубым. Он вошёл в неё глубже. Она вскрикнула, чувствуя, как волна удовольствия накрывает её с головой – от этого движения и от его рёва, что вырвался из его груди хриплым рыком:

– Моя! Слышишь⁈ Моя ты! – Он говорил это, входя в неё ещё глубже, жадно, кончая. – Моя!

И только когда её тело обмякло, оставшись на нём, он тихо выдохнул прямо в её губы:

– Я люблю тебя, Ли Юн. Люблю. И никому не отдам.

Глава 36

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Начало лета 746 года.

Когда они вернулись в ставку, солнце уже клонилось к западному краю степи – раскалённый шар медленно закатывался за холмы. У края шатров сгрудились люди: кто-то с копьями, кто-то с пустыми руками – но все молчали. Даже собаки, казалось, притихли.

Ли Юн сидела за спиной мужа, держась за него осторожно, а её ладонь под халатом прикрывала крошечную, ещё не видимую жизнь, о которой никто не знал. Её взгляд не опускался в землю – наоборот, она смотрела прямо.

У входа в ставку их встретили военачальники и Кюль-Барыс. Лицо его было хмурым, но в глазах промелькнуло облегчение. Теперь он был спокоен – хатун жива, значит, и каган в порядке.

Баянчур помог жене спешиться и шагнул вперёд. Ему не пришлось говорить – все сами расступились, образовав живое кольцо. Среди людей стояли и женщины с младенцами на руках, и купцы. Знать шепталась у шатров, пряча глаза.

Он посмотрел на Ли Юн и, не отпуская её руки, вскинул их сомкнутые руки вверх.

– Вот она, – сказал он глухо, но голос разнёсся по стойбищу, как стук колёс по степной дороге. – Та, что дважды спасла моего отца. Та, чьи руки лечили вас и ваших детей. Женщина, что достойна жить за крепкими стенами. Но она выбрала мою степь, мой народ, наш язык и обычаи.

– Так слушайте теперь моё слово.

Он разжал её ладонь и поднял обе руки к небу, как делали каганы, давая клятву Тенгри и степи.

– Я, Баянчур Бильге-Кул Каган, клянусь перед Тенгри, землёй предков и своим родом: эта женщина будет моей единственной женой. Пока бьётся моё сердце – она будет первой и последней хатун. Кто поднимет руку на неё – поднимет руку на меня. Кто обидит её – обидит меня. И так будет, пока я живу. Да услышат мою клятву духи.

Баянчур опустил руки – медленно, спокойно.

Кто-то охнул. Кто-то закашлялся. В ряду воинов кто-то глухо сказал: «Он в своём праве». Женщины за спинами мужей переглянулись: кто-то прижал младенца крепче к груди, кто-то тихонько выдохнул: «Так и должно быть… Так велит степь.».

– Если мой народ откажется от моей жены – я без колебаний откажусь от такого народа. – Его голос был ровным, но в нём был лёд. – И если люди не примут её – пусть знают: степь уже приняла. И я принял. С этого дня берёт начало новый род. Наш род.

Кто-то всхлипнул у загонов. Кто-то вскинул голову, вскрикнул.

– Кто со мной – жду у реки до рассвета. Кто не со мной – пусть остаётся здесь и ищет себе другого кагана.

Он повернулся к Ли Юн, взял её руку в свою и повёл сквозь круг, что разомкнулся перед ними так же тихо.

Они остановились у реки, где костры вдоль новой стоянки горели ровно. Здесь плечом к плечу сидели воины с жёнами, рядом – старики и дети. Кто-то проверял луки и перебирал стрелы, кто-то чинил сбрую.

Ли Юн сидела у одного из костров, облокотившись спиной на сложенные меха. Её волосы были заплетены младшей дочкой Ашлик – неумело и криво, но надёжно. Так, чтобы не мешали, когда ветер дует в лицо. Она держала в руках миску с тёплым отваром, который налил ей сам Туглук. Старый воин ухмыльнулся, увидев, как она морщится.

– Хатун теперь не только для себя живёт, – тихо сказал он. – Пей. Для дитя полезно.

Ли Юн поперхнулась и резко повернулась к Ашлик. Ну конечно – та уже всем разболтала. Ашлик молча сидела с иглой и шила, стараясь не замечать возмущённого взгляда хатун.

Баянчур сидел чуть поодаль. Он смотрел, как люди режут мясо у костров и как кто-то протягивает кусок чужому мальчонке, что пробегает мимо. Его люди, его степь – те, кто идут за ним, даже если часть их сердец всё ещё держится за старый очаг. Они ещё не осознают того, что он давно понял: каганат – не шатры и не костры. Каганат – это люди.

Он уже почти заснул рядом с женой под тонким походным пологом, натянутым у костра, где догорал последний уголь, когда услышал топот. Два пыльных всадника с синими лентами на рукавах – знак его охраны, его гонцы. Лица у обоих напряжённые, взгляды острые.

– Каган, – первый всадник склонил голову. – Тебя зовут. Весь совет. Все, кто остался, просят прийти. Нашли тех, кто отравил твою жену. Ждут тебя – без тебя не решат, что делать.

Взгляд Баянчура скользнул к Ли Юн – она дремала рядом, под мехом, обняв рукой свой живот, защищая того, кто спит внутри.

Он поднялся. Гонцы опустили головы ещё ниже.

– Когда? – спросил он тихо.

– Сейчас. Мы проведём, если прикажешь.

Баянчур махнул рукой. Из темноты сразу вышли двое – его люди, стража. Он бросил взгляд на ближайшего:

– Зови Таскиля. Передай ему, чтобы никого к ней не подпускал. Если кто спросит, я сказал: слово хатун – моё слово. Понял?

Они кивнули разом. Баянчур коротко свистнул сквозь зубы – резкий, короткий звук. Тени поднялись от костров, откуда слышался тихий говор. Он шагнул к ним, не повышая голоса:

– Полсотни коней. Седлать. Живо. Кто со мной – выстраивайтесь. И Кюль-Барыс. Кто спит – будить. Остальные – охрана.

– Сделаем, – коротко кивнул Толун.

Баянчур вернулся под полог одеться. Он склонился и коснулся губами лба жены. Вдохнул её запах. «Прости. Я скоро.»

А потом шагнул в ночь.

Утро пришло не с криком пастухов и не с лаем собак – оно пришло с тем мягким шорохом, когда женщины разжигают ночные костры заново, чтобы отогнать росу от спящих. Степь дышала ровно – никакого шума битвы, никакого топота коней. Только запах кобыльего молока и тихий гул людского шёпота.

Ли Юн проснулась резко – ладонь тут же метнулась к месту рядом. Пусто. Шкура рядом давно остыла. Она села и прислушалась, но за пологом слышался только ровный людской гомон и потрескивание дров.

Первые, кого она увидела, отогнув полог, были женщины. Ашлик стояла чуть поодаль – в руках у неё был новый пояс из мягкого козьего сукна. Рядом – юная жена Толуна держала миску с горячим молоком. Завидев её, обе улыбнулись так широко и светло, что у Ли Юн в горле сразу встал комок.

– Хорошо спала? – спросила Ашлик.

– Где он? – Ли Юн перебила, не в силах больше сидеть. Попыталась подняться – поясницу тут же потянуло. Ашлик сразу присела рядом и подхватила под локоть.

– Ну вот куда ты рвёшься? – пробурчала она. – Скачешь, как молодая козочка, а ты теперь мать. Где он, где он… Каган уехал. Совет его позвал. Сказал передать: не волнуйся. Так что слушайся мужа, слышишь?

Ли Юн хотела было ответить что-то резкое, но Ашлик сунула ей в руки маленький свёрток – в нём была жменька кислых ягод и тёплая лепёшка с мёдом. Ли Юн вопросительно посмотрела на неё.

– Не от меня, – кивнула Ашлик в сторону костра. – Вон там…

Ли Юн повернулась – сидевшая у костра женщина кивнула ей в ответ и чуть склонила голову.

– Для силы, – сказала та тихо. – Пусть растут крепкими, хатун.

Ли Юн смотрела на них и понимала: всё племя знало. Костры с бараниной теперь ставили дальше, чтобы запах не подползал к её шатру. Старики приносили отвары, пастухи – сыр и куски сухого творога. Даже один из старейшин, что пошёл с ними в этот путь, велел через Таскиля передать ей свёрток с урюком.

Утро тянулось тяжело и медленно. Ли Юн сидела у полога – тревога стучала в висках всё громче: «Почему его нет? Почему всё ещё нет?»

А в обед раздался топот. Потом гул – низкий, глухой, как далёкий раскат грома. Ли Юн поднялась, подалась вперёд – и увидела его. Баянчур возвращался с отрядом воинов – весь в пыли, с чужой кровью на одежде. Глаза мутные от усталости и гаснущего гнева.

Он шагнул к ней, поднял прямо с земли, как подхватывают ребёнка, и прижал к себе так крепко, что его ремень больно впился ей в бок.

– Всё, – сказал он глухо, прямо в её висок. – Всё кончено.

Она слышала, как у него под горлом стучит бешеная кровь.

– Заговорщиков нашли. Из тридцати родов пять – гнилы до кости. Не сами ударили – но привели ашинцев к нашему стану. Дали знать, где ждать и когда бить, чтобы обезглавить Каганат. Яд в питьё моей жены – чтоб сломить меня. После твоей смерти хотели посадить дочь Токтак-бея и ашинскую дочь Оркун в мой шатёр, чтоб степь снова легла под старую кровь.

Она коснулась его щеки – под пальцами ощущались пыль, пот и кровь.

– Ты… ты их… – слова не давались.

– Казнил. – Голос его был низкий, ровный. – Только отец Гизем, Кюль-Тегин, не был в заговоре. Лишь его дочь и племянники. Но он сам встал на колени и сказал, что виноват в том, что вырастил змею. И попросил позволить смыть позор своей кровью. Я позволил. Он ушёл, как воин. Остальные – как крысы.

Ли Юн хотела отпрянуть, но он поймал её за затылок и заставил держать взгляд.

– Смотри на меня. – Его лоб коснулся её лба. – Ты – жена Кагана. Не забывай. Никто не смеет тронуть тебя без последствий.

Эти слова Кюль-Барыс когда-то сказал молодому хану, что поднял нож за честь своей матери. А теперь Баянчур повторял их ей, своей жене.

Она дышала ему в щёку, не отводя глаз. А затем молча кивнула.

– Мы вернёмся? – выдохнула она. – Или уйдём дальше?

Он опустил руки ей на живот – ладони горячие, шершавые.

– Решать тебе. Нам. Теперь мы не одни.

Она улыбнулась уголком губ.

– Сын.

Он усмехнулся, и впервые за этот день его голос стал чуть мягче.

– Или дочь.

Ли Юн кивнула.

– Твой отец начал этот Каганат. Давай закончим его дело. Там, где всё и началось.

Они приближались к ставке медленно. На привале он пересадил её вперёд, так, чтобы её спина упиралась ему в грудь. Когда показались первые шесты, Баянчур протянул ладонь и прикрыл ей глаза – тёплой, шершавой рукой, пахнущей дымом и пылью дороги. Но Ли Юн воспротивилась, сбросив его пальцы.

И тогда всё увидела. Голову Басар – красивую даже мёртвой, с распущенными длинными волосами, что развевались на ветру, и запекшимися губами. Лицо застывшее, мутные глаза открыты, будто и в смерти не успела поверить, что смерть – для неё. Рядом – голова её отца, а дальше ещё несколько.

Ли Юн только успела пригнуться – рвота подступила горячо, горько, вырвалась прямо под передние ноги жеребца. Баянчур перехватил её за плечи, придержал ладонью под рёбра, не давая упасть. Рычал тихо:

– Говорил же тебе… не смотри.

Подъехал воин, молча протянул бурдюк с водой. Ли Юн сполоснула рот, выплюнула горечь в траву. Потом подняла руку мужа и накрыла ею свои глаза, не желая больше видеть ужасную картину. Он хмыкнул – коротко, глухо – и обнял её крепко, прижав к себе.

Так и вернулись они в ставку после обеда – не той толпой, что он уводил за реку, а узким клином верных. Остальные тянулись следом – один за другим, семьями, родами. Они шли за своим Каганом и его хатун, как трава стелется за ветром: молча и неотвратимо.

У въезда в ставку их ждали новые шесты, но на них уже не висели головы. Теперь там развевались новые знамёна: серо-бурый стяг с волчьей головой и красная полоса – знак новой крови.

Ли Юн сидела впереди мужа в седле, ладонь покоилась на животе. Она молчала и смотрела прямо на тех, кто теперь был её народом.

Баянчур наклонился к её виску и сказал так тихо, что слышала только она:

– Теперь эта степь – твой дом. Наш дом.

Она прижалась спиной к его груди крепче и выдохнула едва слышно:

– Да будет так.