Текст книги "Клятва Хана (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Он не знал, как называлась эта болезнь. Только знал: мать тает – день за днём, как иней под весенним солнцем. Даже отун – старая целительница, что лечила воинов и принимала роды в степи, – не смогла помочь. Приходила, прикладывала ладони, заваривала горькие корни, обкуривала шатёр можжевеловым дымом, ставила у изголовья камни, нагретые в огне. И всё же болезнь не уходила. Позвали шамана – бакса из рода йаглакар, чтоб изгнал злого духа, но и он ничем не смог помочь.

А в один из дней она просто перестала дышать. Без крика. Без боли. Без прощания.

Он вернулся с охоты и нашёл её в постели. Казалось, она просто спит. Лицо было спокойным. Тело ещё хранило тепло. Но она уже не дышала. Сердце не билось.

Как будто ветер степи унёс её душу из шатра, оставив только пустоту.

А ещё через год погиб старший сын Кагана. И тогда отец вспомнил о нём. Баянчуру было десять. Его привезли в ставку. С тех пор он жил среди воинов. И учился быть наследником.

Глава 6

Императорская столица Чанъань. Великий дворец Тан. Лето 745 года.

Он стоял рядом с Ли Юн и молчал. После представления прошло всего несколько минут, но ему показалось – вечность. И обещал себе – она не будет жить так, как его мать. Он даст ей время. Пространство. Право говорить. Право смотреть ему в глаза. И только потом – когда привыкнет к нему и каганату – станет его женой по-настоящему.

Фрейлины накинули на её лицо вуаль – тончайшую, почти прозрачную, как дым. И началась церемония.

Алую ширму поставили между ними по традиции. Символ – жених и невеста пока разделены. Пока чужие. Но он уже чувствовал её: за тканью, за вуалью, за этими бесконечными правилами Поднебесной. Она не теребила рукава, не шептала молитв. Стояла прямо. Спокойно. Слишком спокойно для девушки, выданной варварам. Или… именно так себя и должна вести дочь императора?

Потом ритуальную ширму убрали. Они уже смотрели друг другу в глаза, но теперь это происходило перед всеми. Официально. Торжественно. Заключая союз.

Церемония шла в соответствии с традициями: поклон Небу и Земле, предкам, друг другу. Они не говорили. Только двигались – синхронно. Когда поднесли чаши с вином, она коснулась губами, отпив глоток, так же как и он из своей. Потом они поменялись – по ритуалу.

Он почувствовал след её губ на краю своей чаши. Не вкус. Намёк. След дыхания. Но отогнал мысль о вкусе её губ. Не время.

В тот момент он не почувствовал желания. Только уважение. Настороженное и холодное.

Кочевая ставка в долине реки Орхон. Уйгурский каганат. Спустя девять дней после свадьбы в Чанъане.

Они пересекали границу империи при свете луны – без песен, без фанфар, без прощаний. Как уходит тень дня – бесшумно. Принцесса не оглянулась на Чанъань. И он это запомнил, подумав, что, наверное, жизнь детей наложниц везде одинакова.

Путь занял восемь дней. Она не жаловалась. Не просила остановок. Не пыталась заговорить. К его удивлению одета она была в простое светлое платье, волосы перевязаны тёмной лентой. Никаких нефритов. Никаких фениксов в причёске. Только она. Настоящая. И от этого ещё более привлекательная. Она не говорила на уйгурском. Лишь иногда смотрела на него – быстро, из-под ресниц. Но именно эти взгляды жгли сильнее всего. Хорошо, что она не знала, как действуют на него её движения, её взгляды, её запах, её молчание. Каждый её взгляд – был, как горячее дыхание на коже. Каждое её грациозное движение в седле, каждое приглаживание волос, каждый жест за обедом – искушение. Он не знал, делает ли она это нарочно. Уговаривал себя: он подождёт. Даст время. Даст свободу. Но с каждым днём его самоконтроль трескался, как земля под палящим летним солнцем пустыни.

Ставка уже ждала. Их встретили песнями, дымом очагов, цветными лентами на гривах лошадей. Без золота. Но с теплом. Установленные юрты, выложенный камнями круг для обряда, дымящиеся очаги и всадники в боевых доспехах. В руках у женщин – чаши с кумысом и подносы с кусками тушёного мяса для пиршества. Музыка гремела не флейтами, а бубнами, гортанными песнями, ударами в барабаны.

Церемония должна была быть быстрой и следовать сразу за трапезой. Здесь скрепляли союз иначе, чем в Поднебесной: общим кумысом, символической перевязкой запястий, кругом вокруг очага и поцелуем под рёв одобрения соплеменников.

Свадьба здесь – другая. Здесь невесту не провожают к мужу – здесь её встречают. Ли Юн увели готовиться к церемонии.

И вот, на закате, она пришла на пир. В платье из тонкого, струящегося белого шёлка с бледно-розовым отливом. Волосы перевиты серебряной нитью, в причёске – шпильки. Ткань обтягивала тело, прилипала к коже при каждом порыве ветра. Когда она наклонялась к столу, он видел всё – высокую грудь, плавный изгиб бёдер, тонкую линию живота. Огонь играл на её одежде, как солнце на воде, – и этого оказалось достаточно, чтобы у него пересохло во рту. Чёрные волосы, блестящие в отблесках костра. Фарфоровая кожа. Мягкие, полные губы, чуть приоткрытые – особенно, когда она ела. Когда подносила к губам финик, мягко прикусывала, облизывала подушечку большого пальца. Ни тени кокетства – только естественная грация. Но ему этого хватило, чтобы дыхание сбилось, чтобы внизу живота вспыхнул жар – будто она касалась не фрукта, а его. А её тело… Он не знал, как в ней сочетались эта фарфоровая хрупкость и соблазнительные округлые формы, от которых сводило в паху.

Он встречал невесту без оружия, без украшений. Только в тунике и с открытым лицом. И теперь сидел, словно натянутый лук, в ожидании церемонии.

Когда они вышли к церемониальному костру, её платье, и без того тонкое, стало почти прозрачным в свете огня. Ткань жила своей жизнью – то скрывала, то подчеркивала, то откровенно выставляла на показ. Каждый её шаг, каждое движение было испытанием для его выдержки. Искушением. И это сводило его с ума.

Старейшины племени связали их запястья длинной тесьмой из шерсти и шёлка – красной, белой и чёрной. Цвета жизни, смерти и судьбы.

– Вы теперь – одно, – сказал шаман. – Если один упадёт, другой обязан поднять. Если один погибнет – другой не должен забыть.

Они сделали круг вокруг огня. Она ни разу не дрогнула. Была спокойна. Он не прикасался к ней всю дорогу до каганата, давая ей время привыкнуть. Девять дней. Девять ночей. Но сейчас чувствовал, что его терпение на исходе.

Звучали барабаны. Кто-то пел. Но он не слышал ничего, только чувствовал её рядом – её шаги, её тепло, её дразнящее дыхание на коже. И вдруг в голове стало пусто. Все его благие намерения, все клятвы «дать ей время» – растворились в тумане желания. Она не смотрела на него. А он не мог оторвать взгляда от изгиба её шеи. Как её высокая полная грудь поднимается под тонкой тканью, когда она дышит. Он почти физически чувствовал, как под лёгким ветром её грудь вздрагивала – едва-едва, но достаточно, чтобы под тканью появились две крошечные тени, как горошины, острые от холода и дыхания ночи. Он хотел знать, какого они цвета – эти бледные, чуть стыдливые лепестки под тканью. Хотел узнать, как они отзовутся на его прикосновение, какие они на вкус – солоноватые, тёплые, живые, настоящие.

Желание вспыхнуло в нём, как степной костёр – без предупреждения, без пощады.

Она будто была соткана – для этого огня, для этой ночи, для его рук. Она шагала рядом, не подозревая, насколько каждое движение её тела подталкивало его к безумию.

И в этом тихом обряде, под бой барабана и гул голосов, в нём вспыхнул голод. Не просто желание женщины. Жажда обладать ею – его женой.

Он сжал её руку чуть крепче. Они сделали последний круг вокруг очага. И когда они остановились перед огнём, он наклонился, чтобы вдохнуть аромат её кожи. Цветы сливы. Его жена. Его женщина.

– Сегодня ты станешь моей, – сказал он на уйгурском шёпотом, в ожидании благословения шамана. Не как угроза. Не как обещание. Как неизбежность.

Он больше не мог. Он чувствовал – если ещё хоть минуту будет идти рядом, если ещё раз увидит, как колышется ткань на её груди и бёдрах – он сорвётся. А услышав слова шамана о поцелуе, скрепляющем союз, он будто сошёл с ума, почувствовав, как весь мир свёлся к одной точке – её губам. Сейчас… когда ветер трепал её волосы, когда губы её дрожали в ожидании его поцелуя, он понял: всё. Довольно.

Он не думал больше ни о союзе, ни об отце, ни о политике. Он думал о ней. Только о ней. И об этой ночи.

Он должен был поцеловать и отпустить её руку. Сделать шаг в сторону. Улыбнуться своим, принять поздравления, выслушать благословения старейшин. Но не сделал ничего из этого. Она – его жена. Степь уже признала её. Народ – тоже. Осталось, чтобы признало её тело. В конце концов, он в своём праве.

Он почти сорвал с неё перевязь, схватил за запястье – не грубо, но властно – и повёл в сторону своего шатра. Быстро. Молча.

Народ гудел, смеялись, кто-то кричал им вслед что-то весёлое – но он ничего этого не слышал.

Он шёл вперёд, не оборачиваясь. Как будто убегал. От своей клятвы. От собственной сдержанности. От самого себя.

Он злился. На неё – потому что она слишком соблазнительна. На себя – потому что слишком хочет её. На их союз – потому что он его не хотел. Он вёл её в шатёр, будто бросая вызов самому себе. «Всего лишь женщина,» – твердил он мысленно. – «Ты хан. Ты не обязан ждать. Возьми её и избавься от этого навязчивого желания.»

Она вдруг упёрлась. Прямо у входа в шатёр. Маленькая, но цепкая ладонь легла на его руку, пытаясь вырвать вторую из его захвата. Не с мольбой – с силой.

Он сжал её запястье ещё сильнее. Он никогда не заставлял женщин. Они приходили к нему сами. Говорили, что хотят. Что мечтали. Он мог брать любую, но никогда не брал без согласия. Но сейчас… Сейчас в нём гудело что-то дикое. Вот она – женщина, ставшая его женой по приказу, к которой он ничего не чувствовал, но которую почему-то хотел. Он не хотел быть зверем. Но не мог остановиться.

Глава 7

Шатёр наследного хана Баянчура. Уйгурский каганат. Осень 745 года.

Он грубо распахнул полог шатра и толкнул её внутрь. Никаких придворных. Никаких свидетелей. Никаких приличий.

Теперь можно было не притворяться.

Он смерил её взглядом – холодным, чужим, оценивающим.

– Кажется, перед тем как отдать, они забыли выбить из тебя горделивость и непокорность, – произнёс хан медленно, по-уйгурски.

Она молчала. Ни слёз. Ни мольбы. Ни страха. Только выпрямленная спина и прямой взгляд, полный упрямой храбрости.

Она приняла свою судьбу. Но не смирилась.

Он задержался взглядом на её свадебном наряде. Тонкий, струящийся шёлк цвета распустившейся сливы. Рукава, расшитые золотыми нитями и жемчугом, тянулись до пола. На шее – ожерелье из белого нефрита – гладкого и матового – того самого камня, который в Поднебесной считался символом чистоты, добродетели и небесного происхождения. Он знал: такие украшения разрешалось носить только женщинам из дома императора – и лишь по особому указу. Волосы собраны в сложную причёску, усыпанную шпильками в форме фениксов и магнолий.

Слишком красивая. Слишком тихая. Слишком гордая.

Он чувствовал, как что-то тёплое, почти… нежное прокралось под рёбра и заскреблось – точно запертый зверь, выл и царапался когтями из самого нутра. Он мгновенно подавил это. Раздавил, как мерзкого степного скорпиона, посмевшего вылезти из укрытия. Такие вещи нельзя допускать. Такие чувства – опасны. Особенно к чужеземной девчонке, только что выданной ему в жёны в качестве политической разменной монеты.

Он шагнул ближе и – зачем-то – снова заговорил. Хотя знал: она не понимает уйгурского.

– Раз уж мы теперь женаты, – бросил он глухо, – стоит ли откладывать то, что всё равно неизбежно? Скрепим союз. Сейчас.

Он сам не понял – это был приказ или предупреждение.

Его глаза стали холодными, как олированный стальной клинок. На скулах заходили желваки. Он злился. Не на неё – на себя. Он ведь хотел быть терпеливым. Ещё до свадьбы говорил себе: даст ей время привыкнуть, приглядеться, понять, с кем имеет дело.

А потом всё рухнуло. Стоило ей появиться вечером на пиру – и он потерял равновесие.

Как только они вышли из-за пиршественного стола, он сорвался. Поспешил. Повёл себя не как хан, а как мальчишка, увидевший игрушку и сразу захотевший ею завладеть. Моя. Никому не отдам.

«Вот же шайтан!» – в сердцах выругался про себя сын Кагана. Он сам себя не узнавал.

Он пытался заставить себя поверить: «Она такая же. Такая же, как остальные».

Но глаза – слишком ясные. Ресницы – слишком длинные. Губы – сочные, манящие. Хотелось коснуться, чтобы узнать, каковы они на ощупь – тёплые ли, мягкие ли, настоящие ли. Тело – налитое, живое, упругое несмотря на кажущуюся хрупкость.

И в нём уже поднималась буря. Стихия, которую, как он начал подозревать, утолить сможет только она сама.

Но вслух он сказал другое:

– Ну, давай посмотрим, что мне передали.

Принцесса замерла. Всего на миг.

Он уловил это – тонкий, почти невидимый укол. Будто он её оскорбил. Не словами – отношением. Тем, что говорил о ней, как о вещи. Пусть ценной, но всё же – вещи.

Но ему – наследному хану – было всё равно. По крайней мере, он изо всех сил пытался убедить себя в этом.

Она быстро опустила глаза. Как учили. Как положено. Чтобы спрятать вспыхнувшие на лице страх и растерянность. А потом – подняла взгляд. Медленно. Наблюдая за ним из-под ресниц. И стояла. Прямо. Без движения.

Как будто это не он приказывал, а она – позволяла.

Хан подошёл ближе. Почти вплотную. Его шаги были беззвучны – как у хищника, подкрадывающегося к добыче. Он поднял руку – неторопливо, с ленивой грацией. Пальцы сомкнулись на тонкой ткани, скрывавшей её грудь.

Полупрозрачный шёлк, расшитый цветами сливы и нитями цвета нефрита, дрогнул под его пальцами.

А потом – резкий рывок. Хруст. Ткань соскользнула с плеч. Тяжело собралась у запястий. Шёлк, как кандалы. Она не дрогнула. Но тело её предавало: грудная клетка вздымалась, подбородок подрагивал, сердце стучало слишком громко.

И всё же – лицо оставалось непроницаемым.

Она не заслонилась. Не отвернулась. Сжала кулаки. Стиснула зубы. Устояла. Когда-то она стыдилась своих форм. Избегала зеркал. Слишком полная грудь, слишком крутые бёдра и тонкая талия. Слишком… женственная.

Но Ма Суань – наставница, наложница в прошлом – однажды сказала: «Такая грудь сделает мужчину беспомощным. Это не слабость, госпожа. Это – оружие». И Ли Юн запомнила. С того дня она училась владеть телом, как мечом.

Сейчас она видела: он смотрел. И не мог отвести глаз. Смотрел дольше, чем хотел. Дольше, чем должен. И она это запомнила. Это не она должна стыдиться. Это он. Он – тот, кто до этого момента не видел в ней женщину. Только трофей. Добычу. Они стояли друг напротив друга.

Она – юная и красивая. Обнажённая до пояса, но не сломленная. Он – хищник, у которого впервые дрогнули пальцы.

И тогда она снова вспомнила слова Ма Суань: «Мужчина – это лук. Натянешь слишком туго – сломается. Слабо – не выстрелит. Но если поймаешь нужное напряжение… твоя стрела попадёт точно в цель». Она видела, как его взгляд потемнел – тяжёлый, сосредоточенный. Рука потянулась к ней. Он хотел дотронуться до её груди.

Она приготовилась. К грубости. К боли.

Но… его пальцы дрогнули. Хан сжал кулаки. Костяшки побелели. Он хотел что-то сказать – или сделать. Но не сделал.

– Брачная ночь окончена, – глухо бросил он. – Тебе принесут одежду взамен испорченной.

Он резко развернулся и вышел. Полог шатра колыхнулся и упал, как занавес.

Тишина.

Ли Юн не шевелилась. Только спустя несколько долгих ударов сердца – выдох. И одна-единственная слеза. Она скатилась по щеке – тёплая, но не жалобная. Её мысли были холодны. Чётки. Ясны.

Она не проиграла. Нет.

«Ты должна быть ветром, Юн, – говорила Ма Суань. – Не стеной. Не огнём. Ветер пронзает – и остаётся в груди».

Она станет для него ветром. Ветром степи. Он не заметит, как начнёт искать её глазами. Как перестанет спать спокойно. Как будет видеть её во сне. Он запомнит эту ночь.

И с неё начнётся путь Ли Юн.

К его сердцу.

К месту, которое она займёт – в его жизни. В его душе.

Месту, достойному принцессы.

Полог шатра с шорохом упал за спиной хана, точно став последней преградой между ним и тем, чего он так и не осмелился взять.

Он шел, не разбирая дороги. Шаги широкие, резкие. В груди гремело. Не гнев. Даже не похоть. Что-то другое. Глубже. Опаснее.

Он злился.

На себя – за слабость. На неё – за то, что не боится. На её тело – за то, как оно его манит. На её взгляд – за то, что он такой чистый, но в нём нет ни тени смирения. Только… терпение. Он не хотел, чтобы она его терпела. А чего он хотел? Он и сам не мог сказать. Или не готов был себе признаться.

У костра его не ждали. Воины – кто с сабой – бурдюком из выдубленной кожи, кто с деревянными чашами в руках – встретили его довольными, насмешливыми взглядами.

– Быстро ты! – крикнул кто-то, поднимая чашу. – Успел до того, как костёр погас!

Он ничего не ответил. Лишь сжал челюсть. Подошёл, взял бурдюк с кумысом, осушил его залпом, а после вытер губы.

Смеялись. Пели. Кто-то начал подкидывать ножи. Кто-то рассказывал скабрезные байки.

Он сидел. Не разговаривал. Да и не прислушивался к разговорам. Глядел в костёр. И в пламени – снова видел её.

Он попытался отогнать этот образ. Вспомнить любую другую женщину. Их было много. Их имена давно стерлись. Их запахи, стоны, руки, волосы. Но ни одна из них не стояла перед ним – обнажённая, хрупкая, гордая. И недрогнувшая.

От этой мысли сводило зубы. Он подумал: «В конце концов, это всего лишь жена. Надо просто потерпеть. Она привыкнет. Сама ко мне придёт. Я приручу её, как дикую кобылку».

Он поднял взгляд к звёздам. Они мигали холодно. И казалось, смеялись. Словно знали, как он ошибается.

Глава 8

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Осеннее утро в степи началось с запаха дыма. Он вился над котлами, в которых томилось мясо, варился жирный бульон, отвары полыни и барбариса. Воздух был сух и прозрачен. В нём чувствовалась прохлада, предвещавшая скорую зиму. Конское ржание перекликалось с гулом барабанов: где-то вдали воины упражнялись в скачках, борьбе и стрельбе. У костров женщины месили тесто, сбивали масло в бурдюках, развешивали на верёвках шкуры для просушки.

Юрты стояли широким полукругом, с востока на запад, в сторону реки. В центре – шатры знати. Отдельно – шатёр Кагана, в окружении знамён и круглосуточной охраны. Рядом – украшенный тёмно-красными лентами – цветом его рода – шатёр Баянчура, в который он так и не пришёл ночевать этой ночью.

Ли Юн проснулась ещё до рассвета. В шатре было прохладно. Шкура под рукой – жёсткая, с прилипшими сухими листьями, занесёнными ночным ветром. Она села, подтянула ноги, накинула на плечи накидку и на мгновение задержала пальцы на меховой подстилке.

Ей нравилось это утро. Всё было не так, как в Чанъане – и в этом была своя тихая прелесть. Здесь не было придворных ритуалов. Было что-то особенно трогательное в том, чтобы самой застелить меховую подстилку ханского ложа, чувствовать, как холодная земля холодит ступни, а грубая шерсть – плечи. И странным образом это напоминало ей о детстве – о доме в гарнизоне, в котором они жили с Лянь Чжи. Там она вставала с первыми петухами, чтобы носить воду, кормить кур и вычищать клетки. Это утро пахло почти так же: дымом, сырой шерстью, кислым молоком. Простое, живое. Как будто она вернулась туда, где всё ещё можно быть собой, а не дочерью императора.

Выйдя из шатра, Ли Юн направилась к ручью вместе с женщинами. Кто шёл за водой, кто – с охапкой белья, кто – просто поговорить. Их шаги были быстрыми, руки заняты, а волосы – собранными в плотные косы, стянутые тесьмой. Некоторые бросали на неё косые взгляды: чужая, жена хана, чужеземка. Но говорили при ней свободно – уверенные, что она не понимает ни слова по-уйгурски.

Она умывалась в ледяной воде, чувствуя, как струи стекают по щекам, пробуждая тело. А сама – наблюдала. И… понимала каждое слово.

Просто не подавала виду.

Тихая и молчаливая. Она слушала: кто из женщин относится к ней с опаской, кто – с насмешкой, а кто – с доброй тревогой. Различала интонации, ловила обрывки фраз, замечала косые взгляды.

– Глядит так, словно считает, что лучше нас, – недовольным тоном пробурчала одна – пожилая, с потрескавшимися руками и обвисшими щеками.

– Чужая она, – откликнулась вторая, с завязанной на шее пёстрой тряпицей. – Император, конечно, выдал её за хана. Но любовь не купишь.

– Не пара она нашему хану, – вмешалась третья. Молодая, хмурая. – Вот вернётся Басар с отцом – и всё встанет на свои места…

Имя вспыхнуло, как искра.

Басар.

Ли Юн не поднимала глаз. Только плела косу чуть медленнее. Спокойно. Ровно. Но в уме выстраивался чёткий список: кто что сказал, кто с кем стоял, кто дружит с теми, кто предан её мужу, а кто – с теми, кто ждёт возвращения «настоящей невесты».

Она ещё не знала, кто такая Басар. Но уже чувствовала – имя это стоит запомнить.

Возвращаясь к шатру, Ли Юн замедлила шаг. Ставка проснулась окончательно.

С первого взгляда – обычная кочевая деревня– с верблюжьими тюками, кожаными бурдюками, дымом из труб и детским смехом. Всё как в сотнях других стойбищ по степи. О том, что это центр Каганата, говорили только высокие штандарты с волчьими хвостами – тудун байрак, знамена власти Кагана, – у его шатра, да двойной ряд стражи у главного круга и изредка прилетавшие отголоски разговоров на десятках языков – согдийском, тохарском, персидском, китайском.

За этой кажущейся простотой скрывалась мощь. В ставке Уйгурского каганата присутствовали послы из Ташкента, с юга Ганьсу, из Бухары и Хорасана. А по вечерам у очагов обсуждались не просто цены на соль и шкуры, но и границы, союзы, договорные браки и зимние переходы. Здесь принимались решения, от которых зависели судьбы кланов.

Вон тот юноша, ловко подбрасывающий и ловящий копьё в прыжке, – племянник согдийского купца, поставляющего лошадей ко двору Кагана. Улыбчивый, ловкий – и слишком разговорчивый у очага. Его стоит послушать ещё. А тот, что чинит сбрую у входа в юрту, – сын данника из Кучара. Того самого, чей отец пытался получить протекцию у уйгуров в споре за воду. Скромный, молчаливый, но всегда рядом, когда говорят важные люди.

Каждый человек в ставке был частью общего дела. И если знать, кто чей родственник, кто с кем связан, – можно было понять гораздо больше, чем из официальных речей.

«Запоминай не только лица и имена, но и связи. Люди могут лгать. Их родство – почти никогда», – сказал бы сейчас её наставник Хуань Дэ. И она запоминала.

К ней в шатёр пришла женщина по имени Ашлик – жена Кюль-Барыса, который является главным советником Великого Элетмиша Бильге-Кагана. Невысокая, хрупкая на вид, с открытым лицом и красивой улыбкой. Она не уставала говорить. Болтала, пока ловкими пальцами разделяла густые чёрные волосы принцессы на тонкие пряди, заплетала их в тугие косы и скручивала в узел на затылке. Потом показала, как правильно завязывать уйгурский йаглык – треугольный головной платок из плотной ткани.

– Сначала – плотно прижать ко лбу, спрятав под него волосы. Потом – завязать концы на затылке крест-накрест. А дальше – обернуть их вокруг головы, спрятав узел под складки, – спокойным голосом объясняла она. – Йаглык должен сидеть крепко, не спадать даже в седле, и защищать от ветра, солнца и чужих взглядов. Йаглык – твоя броня, а не просто украшение.

Ли Юн кивнула, запоминая новое слово. Йаглык – головной платок. Броня от ветра. Она почти шептала это про себя: «Йаглык… броня… йаглык…»

Ашлик тем временем вытащила из плетёной корзинки узкий ремешок.

– Бу – бэлик, пояс. Наши женщины любят туго стягивать талию. Красиво, когда форма – как у кувшина. Мужчинам нравится. Особенно молодым. – Она хихикнула. – А ты у нас как раз такая. Как спелый гранат по осени – сочный, сладкий.

В представлении Ли Юн гранаты были символом тайны. Это совпадение улыбнуло её.

– Ты, Ли Юн, – чырайым, что означает «красавица» на нашем языке, – продолжила Ашлик. – Я буду так звать тебя. А ты – меня «Ашлик-апа» – тётушкой Ашлик, как и все.

– Вот так, кызым, – произнесла Ашлик, поправив край йаглыка, а затем тепло улыбнулась. – Ну вот. Теперь ты настоящая хатын. Хатын – не просто жена хана. Это женщина с достоинством. Как ты, чырайым. И не скажешь, что из Поднебесной. Только румянец на щеках да кожа, как молоко с мёдом. Наши за лето обветриваются, а ты вся нежная.

Её «кызым» – дочка – будто согрело внутри. Ашлик коснулась щеки Ли Юн тыльной стороной ладони – осторожно, по-матерински.

– Кожа у тебя как персик, волосы – как шёлк. Знаешь, мужья такое любят. Особенно те, кто с войн возвращается: перебирают косы, как ожерелье. Мой, бывало, прямо за платок тянет – Открой, мол, хочу глядеть.

– Уж поверь, хан твой не слепой. Всё у тебя наладится, – подмигнула она с прищуром. – С такой красотой да с умом…

Ли Юн слегка улыбнулась. Тихо, благодарно. Возможно, Ашлик действительно хотела ей помочь. Возможно – просто жалела. Но слова её были тёплыми, а руки – добрыми.

– Вот, держи. Попробуй эту. Мои дочки носят – не натирает, – говорила Ашлик, протягивая полоску тёплой замши. – Это грудная повязка. Наши делают из мягкой кожи. А то, что шьют у вас в Поднебесной из жёсткой ткани, – чистое мучение.

Она хлопнула в ладони и присела на корточки у сумы, что принесла с собой.

– Рэхмет, кызым, – поблагодарила она Ли Юн, когда та помогла ей подняться. – У тебя кожа беленькая, а ветер тут резкий. Сухой. Возьми вот это, – она протянула мешочек с жиром марала, смешанным с калганом и барсучьим жиром.

– У нас им щеки мажут, чтоб не растрескались. А если будешь скакать – на виски тоже. Ветер здесь злой.

– Рэхмет, Ашлик-апа, – тихо сказала Ли, и женщина рассмеялась.

– Ну вот! Уже и говоришь как наша. Умница, чырайым – красавица моя.

Ашлик погладила её по плечу.

– Всё хорошо. Держись. Ты теперь – одна из нас. А если кто скажет обратное – не переживай. Ашлик-апа за тебя постоит. Я тебя в обиду не дам.

Она встала, отряхнула ладони и взглянула на Ли с мягкостью.

– Наш хан бывает упрямым, как бык на зимнем выпасе. Но зла в нём нет. Характер у твоего мужа тяжёлый, но ведь и жизнь его не баловала, – вздыхала Ашлик, разговаривая сама с собой.

Мужа. Её мужа. Как странно звучит… Он не пришёл ночевать этой ночью. Она не ждала. Но хотела бы знать, где он провёл ночь. Не из ревности. Нет. А чтобы знать.

– Мой тоже был как медведь в весеннюю засуху. Ни взгляда, ни слова. Пока не случился пожар в станице. Тогда – да. На руках меня вынес, как беззащитного ягнёнка. Ухаживал сам, никому не доверил. Лечил ожоги, недосыпал. А до того? Кем я для него была? Трофей, наложница, чужая. Вот тогда и замуж позвал.

Ашлик усмехнулась, поправляя шаль.

– Ох, сколько нервов мне стоило его внимание. Ревновала безумно, пока он мне…

Она не договорила, махнула рукой:

– Тебе, конечно, посложнее будет. Твой-то хан Каганом станет. А у них жён несколько. Но если сумеешь завоевать его сердце… У всех нас путь один. Главное – не сдаваться. И начнём мы с тобой с изучения языка.

– Вот это – от, – показала на очаг. – Огонь. Наши говорят: пока горит от, в юрте есть жизнь.

Ли старательно повторяла слова, делая вид, что учит новый для неё язык.

– Ох и красавица ты у нас, – говорила Ашлик, поглаживая её по предплечьям, когда та уже была полностью одета. – Маленькая, округлая. Наши-то, смотри, все плечистые, да плоские. А ты – как цветок. С виду – хрупкая, нежная. Но внутри – сила. Сама в шатёр вошла. Не плакала, не истерила, когда хан, как жеребец на выпасе, волоком тебя туда потащил. Сама вышла – с гордо поднятой головой. Эх, молодость… – вздохнула она и усмехнулась. – Я бы тогда, может, и в обморок грохнулась от страха. А ты – стойкая. Настоящая хатын будешь. Уж я вижу.

– Девки волосы на себе будут рвать, особенно Ба… – она осеклась. – Неважно. Бедняжка. Среди волчиц одна. Чужая. Главное – держись… Я рядом. Я помогу тебе.

Ли молчала. И хотя ей нравилась Ашлик, и она была благодарна ей за помощь и доброе отношение, внутри всё кипело.

«Я не бедняжка. Я – дочь императора. Не стану ненужной и нелюбимой женой. И никакая Басар не займёт моё место.»