Текст книги "Клятва Хана (СИ)"
Автор книги: Наташа Айверс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Глава 22
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Таскиль с трудом сглотнул. Его губы потрескались, голос хрипел. Он опёрся на копьё и, превозмогая боль, поднялся, перенеся вес на одну ногу. Одежда была пропитана кровью и пылью. Но он стоял – прямо, стараясь не морщиться, как и подобает багатуру.
– Хан… – начал он, выпрямляясь. – Ваша жена… хатун… не пожелала покинуть ставку. Она… взяла мой лук. Остановила троих… стрелами. Спасла кагана. Потом вас…
Он замолчал, закашлявшись. С трудом перевёл дыхание.
– Когда… меня ранили, она… – хрип. – Перетащила за шатёр. Перевязала…
Каждое слово отзывалось болью, но он старался чётко излагать события. Однако хан почти не слушал. Не мог. В ушах– стучала кровь. Стук сердца сливался с нарастающим гулом в голове, как приближающаяся буря.
Он сделал шаг. Второй.
Внезапно – схватил Таскиля за горло. Хватка – железная, держит крепко, как петля аркана. Подтянул его ближе к себе, вплотную – чтобы видеть зрачки, в которых плескались боль и преданность.
– Где. – дыхание хана обжгло лицо Таскиля.
– Моя. – лицо Баянчура вблизи было пугающим.
– Жена. – это был уже не голос – рёв дикого зверя.
Таскиль хрипел, не в силах вымолвить ни слова. Только поднял дрожащую руку – и указал на ханский шатёр.
Пальцы хана медленно разжались.
– Увести. К лекарю, – коротко бросил он стражникам. – Охранять. Глаз с него не спускать.
Баянчур остался один. У входа. На миг – застыл. Одна-единственная мысль билась вместе с кровью в висках: только бы… жива… Позади – ветер с запахом гари. Впереди – шатёр. Тот самый. Там, где она была этим утром – тёплая, сонная, родная.
Шаг. Рука откинула полог. И хан – бесшумно – скользнул внутрь.
Перевёл дыхание, окинув взглядом шатёр.
Она стояла у кумгана – глиняного сосуда с водой. Одежда разорвана, перепачкана пеплом и алыми пятнами. Волосы сбились в спутанный узел, а под ногтями – чёрная грязь. Но она стояла. Живая. Целая. Грациозная, как дикая кошка, пережившая пожар.
Он ступил внутрь шатра, и его сапоги едва слышно скрипнули. То ли она услышала это, то ли почувствовала его взгляд, что впился ей в спину – но в следующий миг её плечи вздрогнули. Она обернулась не сразу. Сперва метнулась к сундуку – что стоял возле ложа. И прежде чем он понял, что происходит, в её руке блеснул ятаган. Она повернулась, подняв оружие и встав в защитную стойку – ноги расставлены, плечи расправлены, взгляд напряжён.
Он остановился. Не дышал.
Она его боится? Всё внутри него сжалось. Нет. Она не может. Он так долго приручал её: взглядом, словом, телом. Она не может бояться его.
Он сделал шаг вперёд.
Её ноздри раздувались, пальцы на рукояти побелели. Но она не отступила. Только сильнее сжала ятаган.
Он сделал ещё шаг.
И тут – из её груди вырвался сдавленный звук – не то хрип, не то всхлип. Она отбросила оружие и в следующую секунду уже кинулась к нему – с яростью, с отчаянием. Не успел он поднять руки, как она вцепилась в него, прижимаясь грудью к груди, трясущимися пальцами ощупывая его лицо, плечи, грудь – проверяя, цел ли, жив ли, настоящий ли.
– Во дэ… – прошептала она, прижимаясь к нему, хватаясь за ворот его одежды, за шею, будто боялась, что он снова исчезнет. – Хуожэ… хуожэ… хуожэ…
Он знал первое слово – «во дэ», что означало «мой». А вот «хуожэ»… прозвучало незнакомо.
Он замер.
Хуожэ?
Может, она звала кого-то? Или…
Но она продолжала – всё громче, всё отчаяннее, прижимаясь, не отпуская.
– Хуожэ…
Он заглянул в её лицо и увидел: слёзы текли по её щекам, но глаза – сияли. Она радовалась. И он понял. По тому как она дрожала от облегчения. «Хуожэ»… должно быть означало «всё в порядке».
Он не отвечал. Только обнимал и гладил её растрёпанные волосы, чувствуя, как тело под руками дрожит, как рыдания превращаются в хрип.
– Ша-гуа! – крикнула она по-китайски и ударила кулаком ему в грудь. – Ша-гуа… ты… ты! – она запнулась, всхлипнула, снова прижалась к нему, дрожа. – Я могла тебя ранить, понимаешь? – прерывисто выдохнула она, всматриваясь в его лицо. – Ты напугал меня до смерти… Ша-гуа!
Он усмехнулся. Это слово он запомнил ещё тогда, когда приезжал за женой в танский дворец. И слышал он его не в залах для почётных послов, а на заднем дворе, среди слуг. «Ша-гуа!» – кричали женщины, когда кто-то из их сыновей выбегал под ноги лошадям, когда упрямец – то ли муж, то ли брат – уходил в горы, забыв взять тёплый плащ. Так в Поднебесной бранились на родных и близких. На тех, кого любят. На глупцов и упрямцев. На своих.
Он не понял всех слов, но это было не важно. Потому что слышал в её голосе всё: страх, радость, облегчение, злость на него, на себя, на богов, что испытывают их, и на судьбу, что не даёт покоя.
Он просто стоял. И обнимал. Пока она била его кулаками, гладила, а потом снова ругала. И только усмехался – потому что понял: если его хатун ругается – значит, всё хорошо.
…И тогда его накрыло. Волной – стремительной, безудержной. Облегчением – тяжёлым, как дождь после засухи. Он не сказал ни слова – просто поднял её лицо и накрыл её губы своими. Грубо, голодно. Словно хотел убедиться, что она – не сон. Его руки сжали её в кольцо объятий так крепко, что у неё перехватило дыхание.
Но она не отпрянула. Не испугалась.
Ли Юн подалась вперёд навстречу ему, как натянутая струна. Вцепилась в его шею, обвила его руками, целовала его лицо, щеки, лоб, шею, как будто сама не верила, что он – хуожэ – живой. Что он рядом. Даже несмотря на пот, пыль, кровь, – её губы метались по нему, ловили, будто боялись снова потерять.
Он подхватил её под ягодицы – и она тут же обвила его ногами. Откинулась назад, запрокинула голову, застонала, выгнулась, а потом потянулась к завязкам на его одежде. Но тут его взгляд опустился – и он заметил: её грудь и руки в крови.
Баянчур замер.
– Где? – прохрипел он, поставив её на пол. Сорвал с её плеч тунику и стал осматривать грудь, живот и плечи – в поисках раны.
Ткань была пропитана кровью, особенно на груди – там, где грудная повязка. Он замер, затем схватил ткань и с силой рванул в стороны. Материя поддалась – с треском. Повязка упала.
Ли Юн вздрогнула, вцепилась в его плечи, но не отстранилась.
И он увидел: ни одной раны не было. Только ссадины, пятна чужой крови, и её кожа – целая. Целая!
Он шумно выдохнул, закрыл глаза, прислонился лбом к её груди. Потом, молча, потянулся к бочке с водой. Смочил тряпицу, начал осторожно смывать кровь с её кожи, шеи, плеч, живота. Его пальцы дрожали, движения были бережны – как у мужчины, что прикасается к живому чуду, вырванному у самой смерти.
Но она не искала утешения, в ней вспыхнул огонь – не ярости, нет – а жажды жизни. И страсти, что сильнее страха.
– Мой… – шептала она, снова и снова. – Мой…
Она хватала его за руки, тянула к себе, целовала, покусывала плечи и шею, пыталась сорвать с него одежду, шипела, будто дикий зверь в западне, когда он не давался ей, продолжая отмывать её ладони и лицо. А он смеялся – коротко, тихо, но в этом смехе была жизнь. Пока её рука не опустилась между ними. Она оттянула его штаны и, скользнув внутрь, сомкнула пальцы на его члене. И тогда – смех оборвался.
Он резко втянул воздух сквозь зубы. Глаза потемнели.
– Сама напросилась, – прохрипел он, отбросив пропитавшуюся грязью и кровью мокрую тряпицу в сторону. Его глаза тут же потемнели. – Теперь не отпущу.
И не отпустил. Уложил её на спину прямо на циновку, прижав бёдрами, не давая двинуться.
В его крови всё ещё пульсировал гнев, всё ещё звенело напряжение боя, но оно сменялось – медленно, неотвратимо – другим жаром – страстным желанием обладать ею здесь и сейчас.
Он гладил её горячими ладонями. По спине, по бокам, по дрожащим бёдрам, сжимая сильнее, вжимая в себя так, будто мог стать с ней одним целым. Она – его. Здесь. Сейчас. Пульсация внутри становилась невыносимой. Всё тело отзывалось болью – той, что приходит от невыносимого желания. Ему нужно было войти в неё, слиться, излиться в неё. Он стиснул зубы, удерживая себя. Ещё секунда – и… он припал к её груди – приник жадно, губами и языком лаская розовые, уже затвердевшие соски. Она застонала, выгнулась. А потом – резко – обхватила его поясницу ногами, прижимая к себе и безмолвно прося о большем. Его дыхание сбилось, он сжал её грудь грубо, по-мужски, щипая за соски, пока она не вскрикнула – и только тогда успокоил болезненные ощущения языком, облизывая кругами и целуя.
Ли Юн снова потянулась к его кафтану, чапану, пытаясь стянуть его с плеч. Но он сам, отстранившись от неё всего на пару мгновений, – одним движением – скинул верхнюю одежду, а затем и нижнюю рубаху, обнажив грудь, покрытую дорожной пылью и потом. А затем снова навис над ней, захватив губами правый сосок. Он не отпускал его, посасывая, пока она не задохнулась от остроты ощущений.
Целовала всё, до чего могла дотянуться: плечи, шею, скулы. Покусывала – будто нарочно, словно хотела оставить следы. Чтобы знал, чтобы помнил, кому принадлежит. Он слышал её дыхание – прерывистое, хрипловатое, – чувствовал, как она плавится у него на руках. Как тает, как тянется – просит. Ей хотелось быстрее ощутить его и его силу.
Чтобы убедиться, что он живой. Что всё по-настоящему. Что он не сон или видение. Что он реален и что рядом.
Он отстранился резко. Быстро. Сбросил остатки одежды, сапоги – будто они жгли кожу. Окинул её взглядом – полуобнажённую, растрёпанную, с покрасневшими губами и расширенными от желания зрачками. Молча опустился на колени, стянул с её ножек лёгкие ботиночки.
– Ты моя… – хрипло выдохнул, стягивая с неё шёлковые штаны.
Она лежала перед ним – трепещущая, да. Но не испуганная. Сильная. Его.
Хан навис над женой, упёрся своим членом прямо ей между ног. Лишь на миг заглянул в глаза – и резко дёрнулся вперёд. Двигался ритмично, но медленно, будто смакуя каждый толчок.
Ли Юн закусила губу, застонала, вцепилась в его плечи, спину – жадно, требовательно. Её тело выгибалось навстречу, она срывалась на всхлипы.
Он ощущал, как она плавится под ним, как дрожь проходит по её коже. И ликовал – потому что чувствовал: она почти на краю.
Он поймал её ногу – правую – за щиколотку, и потянул вверх, к себе. Ли Юн вскрикнула. Её глаза расширились, дыхание сбилось, тело выгнулось. Она поняла его намерение – и подалась навстречу, вцепившись в шкуры.
Он знал, что делает. Его движения стали резче, глубже. Он рисковал – и знал это. Каждый её стон, каждый судорожный вдох, то, как она обхватывала его внутри, как её бёдра обвивали его талию – всё это подталкивало к краю. А когда он смотрел вниз – туда, где его плоть входила в её тепло – желание вспыхивало так ярко, что перехватывало дыхание.
Он отводил её ногу вбок, шире, и вбивался снова и снова – то входя до конца, будто хотел раствориться в ней, то выходя почти полностью, мучительно медленно. Она стонала, задыхалась, выгибалась – и каждый её звук становился ему наградой. Его пульс сливался с её дыханием, с её телом, с тем, как волна собиралась внутри неё. Мышцы напряглись.
Он наклонился, снова захватив губами её сосок. И тогда её голос сорвался – не стон, а тонкий крик истомы и освобождения. Её тело содрогалось, рот был приоткрыт, ногти впились в его кожу.
Она была прекрасна.
Он увидел это. Словно солнце взошло у него на руках. И только тогда – с глухим, звериным стоном, с последним усилием – он последовал за Ли Юн, излившись в неё без остатка.
Ещё пару мгновений он оставался внутри. А потом – обмяк. Дрожь прокатилась по его телу. Он прижался, медленно опускаясь на неё, уложив свою голову на её обнажённую грудь.
Там – под кожей – он услышал жизнь. Её сердце. И впервые за этот день – отпустил страх.
Они оба тяжело дышали в объятиях друг друга и всё ещё отходя от накрывшего их оргазма. Но после пришло осознание: Ли Юн густо покраснела, не зная, как теперь себя вести с ханом. Ещё недавно она кричала на него, обзывала, царапалась и кусалась – а теперь, кажется, сама не знала, как смотреть ему в глаза.
Хан медленно поднялся, подошёл к бочке с водой. Обмыл руки и плечи. Потом, молча, склонился над ней, смочил чистую тряпицу – и только тогда заметил, как она торопливо натягивает на себя ткань, прикрываясь по пояс. Щёки пылали. Губы дрожали. Она старалась не смотреть на него, но он уже знал свою жену – и потому только хмыкнул.
– Ещё и стыдится, – пробормотал.
Ли Юн покраснела ещё сильнее.
Он обмыл её осторожно – шею, плечи, грудь, запястья, бёдра. Пальцы его были нежны и бережны.
Потом укутал, притянул к себе, опустился рядом и коротко скомандовал:
– Спи.
И она послушалась. Ли Юн положила голову ему на грудь. Глаза закрылись. Дыхание выровнялось, и он почувствовал, как её тело начинает отпускать напряжение. Уже почти задремав, убаюканная биением его сердца, Ли Юн показалось, что она услышала, как муж пробормотал себе под нос:
– У советника надо спросить… как будет по-китайски: «ослушаешься – отхожу плетью».
Когда жена уснула, хан медленно поднялся, натянул штаны, сапоги, накинул на плечи халат, подошёл к выходу. Откинул полог. И только на пороге задержал взгляд – на её затылке, на сбившихся в беспорядке волосах, на тонких пальцах, всё ещё сжимающих край покрывала.
– Упрямая… – выдохнул он, едва слышно. А потом, чуть склонив голову, добавил с хриплой усмешкой:
– Моя.
Глава 23
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Солнце клонилось к закату, багрянец заливал горизонт, запах гари и крови всё ещё висел над ставкой. Хан стоял перед шатром Кагана, молчаливый и угрюмый. У его ног – поверженные. Позади – сгоревшие юрты и повозки, изрешечённые стрелами тела, пятна крови, склонившиеся над ранеными жёны и дети. Шепот и плач вплелись в звуки степного ветра, гудящего в натянутых канатах шатров.
– У нас восемьдесят семь мёртвых, двадцать три тяжело раненных, – коротко доложил багатур Толун. – Из караванщиков осталось в живых восемь мужчин-согдийцев. Взяли их под стражу. Женщин и детей не трогали, но отходить от каравана им запрещено. И мы выставили охрану.
Хан кивнул.
– Кто ведёт допросы?
– Кюль-Барыс. Он ждёт тебя для доклада. Говорит, уже сейчас ясно: среди нападавших – в основном тюрки. Одни прятались в двойных днищах и за мешками – в согдийском караване. Остальные укрылись у устья Тогла, и ждали, пока основное войско уйдёт. Перебили охрану утром, сразу после нашего ухода из ставки.
– Если бы ты не остался со своими людьми… если бы мы не были настороже… – он мотнул головой. – Вернулись бы к выжженной земле. К мёртвой ставке.
Хан сжал челюсти.
– Досмотр был? Или нас предали?
– Был, хан. Но только по верху глянули. Торопились. Не проверили как следует… – багатур опустил глаза. – А охрану уже не спросить. Их вырезали первыми.
Баянчур молчал. В глубине его взгляда клокотал гнев, но он сдержался. В степи говорили: «остриё не точат, когда кровь уже пролилась». Это была старая истина – и сейчас она звенела в ушах. Он знал: сейчас не время для ярости. Сейчас – время решений, принятых холодным разумом.
– Казнить согдийцев? – спросил Толун.
– Пока нет. Сначала – допрос. Пошли.
За шатрами, в вырытой допросной яме, укрытой от посторонних глаз натянутой плотной тканью – как это делали при допросах военнопленных, слышались глухие стоны. Там допрашивали выживших врагов. Некоторые уже не могли кричать. Тюрки, притворявшиеся купцами, и раненые воины были связаны, избиты, в крови. Одни – с вырванными ногтями. Другие – с прожжёнными метками на теле.
– Кто из вас из рода Ашина? – глухо звучал голос Кюль-Барыса. Он весь был забрызган кровью. – Откуда приказ? Кто платил?
Ответа не последовало. Только плевок.
Кюль-Барыс вздохнул.
– На кол, – сказал он и кивнул стражникам.
Стук. Визг. Потом – хрип, захлебнувшийся в собственной крови. Один из пленных завыл – по-звериному, надрывно. Он смотрел, как корчился на колу его товарищ, – и животный страх вырвался наружу.
– Я скажу! Всё скажу! Не убивайте! Пощадите! Мы… прятались в караване! Под фальшивыми досками, под мешками с шерстью! Нас вёл Саргыл – тюрок! Он выжил после резни Ашина! Клянусь, я не знал! Я думал, мы просто идём как охрана! Я не хотел! Я не знал!
Он бился в путах, дергая ногами, и даже не замечал, как остальные пленные отвели глаза – будто от зачумлённого.
Солнце уже зашло, когда хан выбрался из ямы, где допрашивали пленных. Ткань, закрывавшая вход, хлестнула по плечу, пропуская резкий ветер. Он поднял взгляд к небу. Там, в вышине, медленно кружил орёл – свободный, гордый хищник.
Таким был его отец – Элетмиш Бильге-Каган. Тот, кто в прошлом году, в семьсот сорок четвёртом, положил конец угасающей династии Ашина и вознёс знамя нового каганата, провозгласив начало Уйгурского владычества. В те годы степь горела: уйгуры, басмылы, карлуки – союз трёх народов обрушился на Восточнотюркский трон. Победа досталась нелегко. Последний из Ашина, каган Хэлу, пал, обагрив песок своею кровью и ознаменовав конец шести десятилетий правления.
А спустя лунный круг – всего год – враги вернулись. Выжившие воины Восточнотюркского каганата, рассеянные по Согду, Карлукии и Тан, затаились, выждали и сегодня явились – не с конницей и знамёнами, а в подводах и мешках каравана, притворяясь купцами. Ждали часа. И ударили – подло, в спину.
Он стоял и смотрел, как орёл скользит в вышине, пока багряное небо не стало совсем синим. Ему хотелось выть: лучшие воины сегодня пали. А его отец… и он чуть не потерял жену. Но хан не воет. Хан ищет тех, кто послал этих шакалов на его землю. И обязательно найдет.
Те, кто пришли в караванах, были лишь клинком. Но чья рука сжимала рукоять? Кто дал золото – купцам, воинам, кузнецам? Кто ждал сигнала за пределами степи? Карлуки? Кто-то из рода Ашина, затаившийся в изгнании? Или чужая тень – заморский союзник?.. Он сжал кулак до хруста. Пусть враг верит, что ударил в спину и остался незамеченным. Пусть радуется. Сегодня хан хоронит павших. А завтра – начнёт охоту.
В шатре Кагана стояла тишина. Лампа на бараньем жире мерцала неровно, бросая дрожащие тени на войлочные стены. Воздух был густ от запахов – лекарств, крови… и близкой смерти.
На постели – его отец, Элетмиш Бильге-Каган. Грудь вздымалась неровно. Лицо – осунувшееся болезненно исказилось. Рядом на низком табурете дремал охранник, у стены – ещё двое.
Хан присел на корточки. Каган открыл глаза.
– Это ты… сын… – голос был слаб, еле слышен. – Баянчур…
Тот лишь кивнул. Пальцы отца – холодные – нашли его ладонь. Он сжал их, крепко.
– Не дай… им распылить всё… что мы собрали, – выдохнул старик. – Враги… не только снаружи. Смотри… и внутрь.
Глаза снова затуманились, дыхание участилось.
– Отец…
Каган чуть приподнял руку – будто хотел благословить, но сил не хватило. Она упала. Лишь взгляд на мгновение прояснился. В этом взгляде было всё: гордость, страх, любовь и прощание.
– Я справлюсь, – тихо сказал Баянчур.
Он не знал, услышал ли его отец.
Баянчур откинул полог юрты лекаря. Внутри было сумрачно и тихо, лишь горел в глиняной лампе жирный фитиль, источая терпкий запах трав. Повсюду были развешаны травы и коренья, а на низких столах громоздились чаши с мазями, бинты и сосуды с зельями. У стены – несколько лежанок. На одной из них сидел Таскиль.
Он был бледен, правая рука и нога перевязаны. Но спина – прямая, подбородок – высоко. Настоящий багатур.
– Хан, – тихо произнёс он и попытался привстать, но Баянчур махнул:
– Сиди. Говори. С самого начала.
Таскиль сглотнул, голос хриплый, но речь – чёткая:
– Когда ты отдал приказ увезти хатун, мы повели её к шатру Кюль-Барыса. Но… она всё оглядывалась, а когда увидела, как кагана отрезают и как наши гибли. – Он тяжело вдохнул. – Она остановилась. Сказала, не уйдёт. Не могли силой, но… она хатун. Её слово, как и твоё – закон.
Хан не ответил. Только склонил голову, слушая.
– Взяла мой лук. Встала за шатром. Я дал команду прикрывать. Она… стреляла. Метко, как степная охотница. Я таких не видел.
– Ты был с ней всё это время? Почему она была в крови? – хрипло спросил Баянчур.
– Был. Пока не ранили. Помню, как убил всадника, но он успел проткнуть мне ногу копьём. Последнее, что помню – её руки и как она тащила меня в укрытие. Перевязывала. Говорила «иди, иди». Мы шли куда-то.
Он опустил глаза.
– Очнулся уже у шатра… вашего. Она вышла с кувшином и перевязала, а потом велела сидеть и ушла в шатёр… а я остался у входа с копьём, охранять. Прикрыл глаза… то ли уснул, то ли провалился. А когда открыл – ты стоял передо мной. Сражение было кончено.
– Где вы были, когда она стреляла?
– За шатром совета. Там, где бочки и котлы. Получилось хорошее прикрытие. И виден был весь склон, где кагана окружали. Её стрелы спасли ему жизнь. – Он посмотрел прямо хану в глаза. – И мне тоже.
Молчание повисло между ними, лишь где-то в углу потрескивали угли. Раненые воины, затаив дыхание, прислушивались к беседе.
– Я не знаю, откуда на ней было столько крови, – тихо добавил Таскиль. – Когда очнулся – её одежда уже была вся в крови. Лицо. Руки. Но лицо было спокойным. Она не дрожала, двигалась ровно. Вот я и подумал, что… не её кровь. – Он снова вздохнул. – Я бы хотел сказать, что я спас её. Но это она спасла меня. И кагана. А значит – за мной теперь её боручлык. Долг жизни. И ещё… – он замолчал, хмурясь. – надо стрелы подсчитать. Я приказал отдать ей все стрелы, что у нас были с собой. Перед тем как меня ранило, ни одной не осталось. Все ушли в цель.
Хан молча кивнул. Постоял, затем повернулся к выходу.
– Живи, багатур.
Уже отодвигая полог, он бросил через плечо:
– Когда встанешь – станешь у её шатра. Будешь отвечать за её охрану. С этого дня ты – её щит. Жизнь за жизнь.
Таскиль приподнялся, опираясь на локоть.
– Это честь для меня, хан. Как клялся – так и исполню. Слово даю.
Хан задержал на нём взгляд, потом отвернулся и, отодвинув полог, вышел в сгущающиеся сумерки.
Баянчур шёл через обугленную ставку – туда, откуда, по словам Таскиля, она стреляла. Краем глаза замечая следы боя, он шёл, как хищник по следу, и сердце билось глухо. За шатрами совета было пусто. Он обогнул котлы, обошёл бочки… и замер.
Тело.
Лежало на боку, почти скрытое перевёрнутой корзиной и шкурой. Кожа – смуглая, волосы заплетены в тугие тюркские косицы. На запястье – обрывок ленты с племенным знаком.
Хан медленно опустился на корточки. Осмотрел раны.
Не было ни одного чистого, точного удара. Всё – рваное, неровное. В бок и в горло– косо, под углом вверх как если бы держащий оружие был низкорослым. В грудь – не в сердце, а сбоку, вслепую, откуда торчал уйгурский ятаган.
Он знал, как убивают багатуры. Удар, максимум два. Один – в шею. Один – в сердце. Почти без крови – всё уходит внутрь.
А здесь… всё иначе.
Следы борьбы. Земля взрыта, как будто кто-то упал, сопротивлялся. Царапины на коже убитого от ногтей. Баячур был уверен – этот убит не Таскилем и не его воинами, а его женой.
Она сражалась. Не как воин. Как женщина, у которой не осталось выбора. До последнего. Он увидел на траве походный лук уйгуров. И – рядом – пустые колчаны. Он насчитал пять.
Баянчур встал.
Теперь он знал, чья кровь была на ней. Откуда пятна на её лице, волосах, груди. Она её пролила. И всё внутри него сжалось. Гнев – исчез. Осталась тишина. И благодарность. Он склонил голову. Благодарил Тенгри – за то, что не отвернулся. Умай – за то, что сберегла его жену. И предков – за то, что шепнули ему в то утро: не уходи.
Он выдохнул, развернулся, глядя в сторону шатра, где спала она, его хатун… его волчица.
В шатре Кагана собрались самые преданные: Толун, Кюль-Барыс – седой, с ястребиным взором; трое старших багатуров; воевода Хурил-Таш, ещё не сменивший окровавленную одежду, и юный сын Туглука, пришедший вместо раненого отца.
Баянчур сидел прямо, не опуская взгляда.
– Согдийцев из каравана, – сказал он, – всех – допросить. Выяснить: что знали, кого везли, чьё золото. Женщин и детей – в отдельный шатёр, разговорить. Без крови. Пока не разберёмся.
Хурил-Таш кивнул.
– Будет сделано, мой хан.
– Тумасы, – продолжил хан, – старые союзники. Гонец кагана сообщил, что не будет ни мехов, ни соли, ни обещанных жеребцов. Что старейшины отказались признавать власть Кагана. И будто у них – гость. Изгнанный тудун – племянник моего отца и предатель.
Он сделал паузу.
– Гонца и его семью – под стражу. Пока не выясним, лжёт ли он.
– Разведка? – спросил один из багатуров.
– Уже отрядил. Трое лучших. Их цель – узнать, что происходит у тумасов.
Кюль-Барыс медленно поднял взгляд:
– Ты думаешь, за нападением – стоит опальный тудун?
– Я думаю, – тихо сказал хан, – что это может быть как тудун, так и император Тан. Он уже не раз поддерживал проигравшего, чтобы не дать вырасти сильному. Возможно они приютили одного из наследников Ашина и держат его при себе, как оружие в ножнах – ждут момента. Шантаж или война – им всё равно. Им нужно, чтобы племена грызлись между собой. А потом… как шакалы… приберут то, что останется.
Наступила тишина.
– Я поеду? – спросил Кюль-Барыс.
Хан утвердительно кивнул.
– От Каганата. С посланием принцессы. Поедешь не один – с охраной. Борама возьмёшь. Он не только клинком владеет – у него язык гибкий. Согдийцев знает, тюрские корни у него. Может и добудет то, что силой не вытащить.
Он обвёл всех взглядом.
– Если династия Тан играет против нас – мы должны знать наверняка. А не гадать.
В этот момент в шатёр вошёл стражник, приложив кулак к груди.
– Хан, гонец с заставы. Пришло письмо. Для принцессы. От советника императора.
Баянчур протянул руку и медленно убрал письмо во внутренний карман халата.
– Я сам передам. Никому – ни слова.
– Как прикажешь, – склонился стражник.
Когда все вышли, Баянчур остался с Кюль-Барысом. Хан сломал сургуч, развернул свиток, затем протянул письмо советнику.
Кюль-Барыс пробежал глазами строки. Его губы сжались в тонкую линию. Он указал на одну из фраз и, не поднимая взгляда, тихо прочёл:
– «Да пребудет с ней благоденствие. Её добродетельность и верность достойны хвалы. Не забыла ли она, кому обязана жизнью в день, когда упокоилась её мать?»
– Они шлют благословение, как угрозу, – наконец сказал Кюль-Барыс.
– Думают, я не пойму. Думают, дотянутся до неё, пока я занят войной. – тихо сказал хан.
Он сжал кулак – до побелевших костяшек. Потом медленно разжал, словно возвращая себе контроль.
– Трон Чанъаня решил дотянуться до моей жены. Ошибаются – её я им не отдам. Они просчитались.
К исходу дня ветер стих над ставкой. Наступила тревожная тишина, в которой каждый звук казался громким: храп лошадей, потрескивание факелов, глухие шаги часовых.
Раненых собрали и распределили по шатрам. Дети и подростки помогали старшим: носили бурдюки с водой, мешки с чистыми повязками, вёдра золы и углей – обжигали ножи, чтобы не занести заразу при перевязке. Женщины сновали между юрт с мисками воды и пучками шерсти для перевязей. Врачевал шаман Найман. Ему помогали двое старших из рода арбанов – разбирающиеся в травах. Тяжёло раненных клали в шатёр лекаря.
Тела убитых собирали отдельно. Их омывали, закрывали глаза, клали на спины, если позволяла рана. Кто из воинов мог стоять и ходить – шептал молитвы, славил имена. Не хоронили – ждали рассвета. На ночь их укрыли шкурами. Возле каждого клали оружие, ставили чашу с кумысом, иногда – медный нож или бронзовую монету, готовя в путь вечности.
Воины очищали себя в молчании. Обтирались пучками трав, умывали лица, оттирали кровь и пыль с оружия. Мечи и луки окуривали дымом полыни. Один из багатуров тихо сказал: «Чтобы дух убитого не остался на лезвии». Другой добавил: «Чтобы не звал во сне».
У шатра совета командиры один за другим докладывали Баянчуру, кто пал, кто отличился. Хан слушал, не перебивая. Называл тех, кто будет награждён: за выносливость в бою, за храбрость перед лицом смерти и за то, что не дрогнули, когда падали товарищи.
Отметил и тех, кто остался в строю, несмотря на раны. Даже двух мальчишек назвал – тех, кто, пока мужчины сражались, таскали воду и сбивали пламя с шатров.
Потом замолчал. И добавил тихо:
– Имена павших – записать. Чтобы каждый знал, чьей кровью сегодня спасён Каганат.
Хан также велел очистить территорию до рассвета, удвоить часовых, уведомить племена союзников, воинам – не пить хмельного, до тех пор, пока жизнь в ставке не вернется в привычное русло. Терять бдительность сейчас опасно.
Разведка ушла в ночь: один отряд – к роду тумасов. Второй – под видом вежливого посольства – во главе с Кюль-Барысом и Борамом направился в империю Тан, увозя письмо от жены хана с благодарностью за свадебные дары. Ли Юн написала его ещё тогда, когда в ставке гостил посол из Поднебесной, привёзший шёлк, нефрит и золото. Письмо это хан так и не передал. Почему – сам до конца не понимал. То ли не доверял тогда своей жене. То ли ревновал к Ли Шэню. С тех пор письмо хранилось при нём. А теперь – его час настал.
Когда день окончательно угас, воины зажгли огни. Сели в круг – молча скорбя. Кто-то пел вполголоса старые песни. Кто-то рассказывал, как погиб их товарищ – не жалуясь, не плача.
И все говорили о ней.
– Говорят, стреляла метко. Одна. Спасла Кагана. – Это звучало просто, почти буднично. Но в голосах был оттенок уважения.
– … пока стрел, говорят, не осталось, – хрипло проговорил багатур. – Все, до последней, в теле врагов.
– Сколько их было? – спросил кто-то.
– Сто двадцать пять.
Молчание.
– Младший сын кузнеца с братьями собирали после боя. Лазили тут повсюду, считали перья – синие, значит личная охрана хана. Говорят, нашли пять пустых колчанов. Ни одной стрелы не осталось.
У огня притихли. Треск дров казался неестественно громким.
– Не женщина, а бортекюз бэре. Волчица с острым глазом, – наконец сказал кто-то.
И никто не возразил.
Сам Баянчур заходил в шатёр дважды за вечер – убедиться, что с женой всё в порядке.
У входа было темно, только ткань полога слегка колыхалась на ветру. У порога – дары: мази с полынью, сушёное мясо, кувшины с укрепляющим настоем, снадобья. Кто-то положил оберег, кто-то – горшочек с мёдом, кто-то – простое украшение. Никто не спрашивал вслух. Но по тому, как росла кучка подношений, было заметно: волнуются. За свою хатун.
А она… Пока её имя обрастало легендами у ночных костров, а воины вспоминали каждый её выстрел, каждый шаг – она спала. Крепко. Без снов. Не слыша ни песен, ни шагов часовых.
Пока ещё не зная, что этой ночью её имя стало частью предания.
