Текст книги "Клятва Хана (СИ)"
Автор книги: Наташа Айверс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
Глава 30
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Весна 746 года.
Стан тонул в сером предрассветном тумане. Снег под ногами чавкал и налипал на сапоги дозорных тяжёлыми комьями. Казалось, весна стояла за краем ставки, не смея ступить туда, где в шатре цеплялась за жизнь жена кагана.
Внутри шатра стояла глухая тишина. Лишь у очага еле слышно шипел котёл с отваром, да в углу Ашлик, уставшая, дремала сидя, поджав под себя ноги и закрыв глаза. Она пришла ещё до наступления рассвета, чтобы приготовить очередную порцию отвара, что связывает остатки яда и крепит сердце: корень полыни, немного золы берёзы, горсть сушёной смородины и капля мёда для силы. Они с Баянчуром по глотку вливали настой Ли Юн в рот, возвращая силу сердцу и тепло крови.
Баянчур не спал вторые сутки. Он сидел прямо на земле – на старом войлоке, подложив под себя сложенный плащ. Ли Юн лежала у него на коленях – укутанная в волчью шкуру и его меховую накидку поверх. Сегодня утром её дыхание впервые не рвалось хриплыми урывками. Оно было всё ещё очень слабым, но немного ровнее – короткие вдохи, тяжёлые выдохи.
Баянчур смотрел, как поднимается и опускается её грудь. Каждое движение было для него победой: дышит, значит, жива.
На вторую ночь он отходил от ложа Ли Юн всего дважды. Первый раз – когда Таскиль тихо подозвал его к пологу и шепнул, что у западного кургана нашли свежие следы – лошади беглеца. Второй – на рассвете, когда Кюль-Барыс пришёл с докладом. Они тихо говорили у порога:
– Сын купца, каган, – сказал Кюль-Барыс, – допросил его родню. Говорят: юноша прибыл недавно из Согда. Тело нашли за курганом – горло перерезано. При нём ничего не нашли.
– Что-то ещё? – голос Баянчура был глух.
– Родня клянётся: парень был тихий, добрый. На свадьбу сына старшего брата отца приехал, дары привёз: сушёные сливы, шерсть, орехи. Говорят: слова дурного от него не слышали, мухи не обидит. Но на рассвете, когда кагана хоронили, пастух у юрт скот выводил. Говорит, видел, как парень у коновязи с Басар шептался. Та мне сказала: мол, приставал он к ней, когда по нужде шла к загону. Отогнала словом – и всё. Клянётся предками, что больше не видела.
Баянчур слушал молча. В памяти всплыли слова отца – про гадюк в шатрах знати и про то, как жёны старых вождей травили молодых соперниц, как знать плела заговоры. Он слышал это много раз. Но теперь змея вползла в его дом, и пострадала его жена. Этого он не простит. Сожжёт гадюк вместе с гнездом – и пепел развеет по ветру.
Кюль-Барыс выдохнул и сказал уже тише:
– Больше никто ничего не слышал и не видел. Все молчат. Может, боятся её рода.
– Следи за ней, – Баянчур ответил низко. – За ней и за её отцом. Днём и ночью.
Кюль-Барыс помолчал, потом медленно выдавил:
– Я вот что думаю: парень приехал из Согда. А там…
Он осёкся.
– Гизем? – Баянчур уже думал об этом.
– Советник Кюль-Тегин с дочерью. – Кюль-Барыс говорил глухо, но каждое слово било, как лезвие. – Если позволишь, завтра пошлю людей проследить.
Баянчур кивнул.
Он хотел добавить ещё что-то, но послышался тихий звук – шаги по утоптанному снегу и шелест лёгкой ткани. Каган выглянул за полог – к шатру шла Басар, опустив голову. В руках – деревянная плошка с густым отваром и сушёными кореньями, лежащими поверх крышки.
Баянчур кивнул Кюль-Барысу, безмолвно прося присмотреть за женой, а сам вышел за порог.
– Каган, – промолвила Басар мягко, едва увидев его. Голос, как шёлк. – Я слышала… твоя хатун… Я принесла корень женьшеня. Из моих запасов. Я молилась, чтобы Небо дало ей силу.
Баянчур не двигался. Только смотрел – на её длинные ресницы, что часто моргали, будто она сдерживала слёзы, на склонённую голову. Внутри всё бурлило от желания схватить её за горло, но пальцы остались сцеплены за спиной.
– Благодарю, Басар, – ровно сказал он.
Она осмелела, подняла взгляд. Лёгкая улыбка дрогнула в уголке губ.
– Я всегда уважала твою жену, Каган. Она сильная и мудрая. Настоящая хатун. – Басар шагнула ближе и понизила голос. – Этот настой я сделала сама. Он помогает при отравлении… ну, я слышала, что люди шепчут, будто твою жену отравили…
Он взял плошку из её рук. Их пальцы соприкоснулись – она вздрогнула, но не отстранилась.
– Иди, Басар, – сказал он глухо. – Отдохни. Завтра поговорим.
Она поклонилась – плавно, легко, точно степная кошка, что мягко ступает рядом с костром. Развернулась и скользнула прочь, чуть покачивая бёдрами.
Баянчур смотрел ей вслед. Плошка чуть подрагивала в его руке. Внутри всё кипело, под рёбрами что-то рвалось наружу – но сдерживала одна мысль. Мысль о Ли Юн. О том, как она умела молчать и ждать, слушать и смотреть. Ему стоило поучиться у жены терпению и хитрости. Он вспомнил послание наставницы, что вырастила Ли Юн:
«Змею не топчут сразу. Пусть греется у костра. Когда отвернёт голову с жалом – раздавишь пяткой».
Он посмотрел на плошку в своей руке так, будто она кишела червями. Потом шагнул за шатёр – туда, где горел костёр для охраны. Присел на корточки и вылил густой отвар в пламя. Затем швырнул коренья и плошку следом в огонь.
Вернувшись в шатёр, он отпустил Кюль-Барыса по делам и, подойдя к Ли Юн, шепнул ей в полутьме:
– Клянусь, я раздавлю их всех.
Ночью третьего дня, после того как он влил отвар, пальцы жены чуть шевельнулись. Сначала так слабо, что он подумал – померещилось. Потом ещё раз. Он наклонился – так низко, что лоб почти коснулся её щеки.
– Ли Юн, – шепнул он. – Слышишь меня? Я здесь. Слышишь?
Её ресницы дрогнули. Сухие губы чуть разомкнулись. И голос – хриплый:
– … холодно…
Он тут же откинул край шкуры, выудил её руку и накрыл её ладонью свои губы. Дышал в неё тёплым дыханием:
– Я здесь, слышишь? Здесь. Не уходи.
Она слабо дёрнулась, будто хотела сказать ещё что-то, но тяжёлое дыхание снова сорвалось хрипом, и она закашлялась. Баянчур схватил плошку с отваром, что оставила Ашлик. Поднял жене голову, поднёс к губам – и на этот раз она сделала пару глотков, судорожно глотая горький настой. Он принёс ещё шкур, набросив их на жену, сбросил халат и прижался к ней кожа к коже, согревая теплом своего тела. Опустил лоб к её виску и замер, ловя каждый её вздох.
И только когда услышал её тихое, мирное посапывание, Баянчур впервые за эти долгие три дня позволил себе вздохнуть полной грудью.
Глава 31
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Весна 746 года.
На шестах, воткнутых у шатров в центре ставки, медленно развевались чёрные знамёна траура по Элетмишу Бильге-Кагану. Но рядом с ними теперь был новый знак – серо-бурый флаг с волчьей головой, знак Баянчура.
Шатёр выстыл к утру, но под шкурами, в руках кагана, тело Ли Юн наливалось теплом. На висках выступила испарина – признак того, что яд начинает покидать тело вместе с потом.
Баянчур коснулся губ Ли Юн и еле слышно прошептал:
– Выздоравливай, жена моя. Слышишь?
Ли Юн вздохнула глубже. Веки дрогнули.
– … ты… – Она с трудом повернула голову. Голос был хриплым. – Ты… заболел?
Он усмехнулся – одними уголками губ.
– Ты заболела, – выдохнул он. – Но теперь всё будет хорошо. Спи. А я пока побуду с тобой.
Её губы дрогнули, будто хотели улыбнуться. Но сил не хватило. Она снова чуть закашлялась – тихо, но он тут же поднёс к её губам чашу с водой, поддерживая голову. Она с видимым облегчением выпила всё до дна – и откинулась на его руку, словно устала от этого, казалось бы, простого движения: неокрепшей Ли Юн даже оно далось с трудом.
– Глупый… – шепнула она еле слышно. – Ты… ты каган. Степь ждёт тебя. Совет…
– Совет подождёт. – Его голос стал твёрже. Он медленно и осторожно провёл пальцами по её щеке. – Никто и ничто не встанет между мной и тобой.
Она опустила ресницы. Губы тронула слабая улыбка.
– Старейшины скажут… неправильно… Каган сидит у ложа жены…
– Пусть шепчутся, – ответил он, поднимая её ладонь к губам и целуя каждый пальчик. – Степь знает мою силу.
Он видел, как подрагивают её ресницы. Видел, как блестят уголки глаз.
– Баянчур… – Она едва слышно позвала его по имени. – Я… не помню. Мне приснилось или было… твой отец…
Он склонился к ней ближе. Лбом коснулся её лба. Их дыхание смешалось.
– Он ушёл к предкам, – сказал он тихо.
Слёзы покатились по её щекам, и он выцеловывал их, шепча что-то утешающее.
Спустя полчаса, уже засыпая, она спросила:
– А чем я болела?
Баянчур, как всегда прямой и честный, не стал утаивать горькую правду, предпочитая её сладкой лжи.
– Был пир. Тебе стало плохо. Отравили. Ищем тех, кто это сделал. Но сейчас главное, что ты жива.
Она вытащила руку из-под шкуры и коснулась его щеки – слабое, едва ощутимое прикосновение. Но ему показалось: она коснулась самого сердца.
Он обнял её осторожно, бережно, крепко прижимая к себе, будто боялся раздавить:
– Спи. Слышишь? Спи. Я рядом.
Она уловила этот шёпот, уже проваливаясь в тёплую дремоту – без боли, впервые за долгие дни.
А Баянчур так и остался рядом – чувствуя её хрупкое дыхание у себя на груди, пока за пологом не зашуршала Ашлик, что пришла подменить его возле Ли Юн. И только тогда он поднялся – нехотя оставив жену, что возвращалась к жизни, на попечении той, кому доверял.
Днём Ли Юн была ещё слишком слаба, чтобы ступить за полог шатра. И эта слабость тяготила её куда сильнее, чем боль в горле, в груди или тяжесть под рёбрами. Лежать без дела она не любила с детства. И лишь то, что рядом оставалась Ашлик, с которой они так многое пережили бок о бок, примиряло Ли Юн с этим вынужденным бездельем.
На следующее утро Баянчур ушёл из шатра на рассвете – нужно было обойти дозоры и поговорить с Кюль-Барысом о том, куда весной перегнать кочевье – дальше к западным пастбищам, ближе к реке и новым выпасам. Возвращаясь к жене, перед входом в шатёр Баянчур остановился: Таскиля не было видно – и только тогда Баянчур понял, что и внутри слишком тихо.
В шатре он застал пустое ложе, застеленное шкурами, и остывший котёл у очага, где недавно ещё шипел настой полыни и барбариса. Он тихо выругался по-уйгурски, метнувшись наружу. Таскиля он увидел неподалёку – тот с довольной, но виноватой улыбкой, показал глазами на общий костёр у женского круга.
Ли Юн сидела там, завернувшись в меховую накидку. Перед ней стояла деревянная чашка с горячим отваром из сушёной облепихи, полыни и дикого мёда – старшие женщины щедро добавили туда и дроблёные ягоды барбариса, и сушёную рябину. Считалось, что всё это возвращает силу после долгой хвори и выгоняет остатки зимнего холода из крови. Вокруг неё, у жаркого пламени, сидели жёны воинов, старухи с натруженными руками и молодые девушки. Они говорили негромко – про овечьи стоянки у речных перекатов, про шерсть для весенних войлочных покрывал и про свежий скот, что собирались обменять у караванщиков из Согда.
А Ли Юн только кивала им, раз за разом отхлёбывая отвар. Щёки ещё не набрали прежнего румянца, но в глазах уже горело то самое тихое, упрямое пламя, из-за которого Баянчур чувствовал себя то степным львом, что готов разорвать любого за свою самку, то нетерпеливым юношей, которому всегда мало тепла его единственной женщины.
Он тихо подошёл сзади. Так, что она не сразу его заметила. Таскиль остался стоять в стороне – молчаливой тенью. Женщины, завидев кагана, только чуть расправили плечи, но продолжили разговор, будто ничего необычного не происходило. Баянчур склонился к жене и, не скрывая улыбки, тихо и лениво сказал:
– Хатун опять забыла о своей обязанности.
Ли Юн дёрнулась, чуть не расплескав чашу.
– Какой ещё обязанности? – Она глянула на него снизу вверх – храбро, но в её глазах мелькнула растерянность.
– Первым делом поприветствовать мужа поутру, – сказал он спокойно, перехватывая чашу и отдавая её одной из девушек. – А потом уж отварами лечиться и советы раздавать.
Он наклонился ещё ниже – так близко, что её дыхание сбилось – и едва слышно, так, чтобы слышала только она, добавил с хрипотцой в голосе:
– Не уйду, пока не выполнишь свой долг, Ли Юн.
Видя её мучительное смущение – и прежде чем она успела выдохнуть хоть слово в ответ – он склонился и поцеловал её: жадно, медленно, прижимая её ладонь к своей щеке. Ли Юн сперва замерла – но всё равно ответила, пусть и робко. Её щёки вспыхнули таким румянцем, что у девушек у очага вырвались тихие смешки. Старшие женщины только улыбались, довольно переглядываясь поверх котлов и деревянных чаш. А те, чьи мужья сидели чуть поодаль и ели утреннюю кашу, бросали короткие игривые взгляды – мол, глядите, как каган жену встречает.
Лишь Ли Юн по-настоящему смутилась. Когда он наконец отстранился, она прикусила губу и шепнула ему едва слышно на китайском:
– Ша-гуа…
Баянчур вдруг расхохотался так, что женщины начали хихикать, прикрывая улыбки широкими рукавами. Смеялся он не над женой: не над её заалевшими щеками и не над гневным взглядом, который она метнула в него сквозь выбившиеся пряди волос. Смеялся – потому что впервые за эти долгие дни его сердце билось легко. Она была здесь: живая, упрямая, хрупкая и чуть колючая, как всегда. Она ругала его своим тихим «Ша-гуа, дурашка» – и это было дороже любых хвалебных речей, что он слышал в своей жизни.
Таскиль, стоявший чуть позади, невольно отвёл взгляд, скрывая свою улыбку. Девушки принялись оживлённо болтать, старухи кивали, разливая отвар по чашам. А каган, наконец отпустив жену, поднялся и степенно направился к воеводам и советникам, что уже ждали его у костра.
Вечером Ли Юн попросила остаться ночевать в его старом шатре – том самом, где он выхаживал её во время болезни. Баянчур не возражал. Вернувшись туда к ночи, он застал Ли Юн уже лежащей на свежих шкурах. Ашлик, отослав Таскиля и женщин, помогла ей вымыть волосы у очага, сменила постель и оставила глиняный сосуд с тёплой водой. Ли Юн едва притрагивалась к еде весь день – лишь пару раз пила кисловатый ягодный отвар с мёдом, что придавал сил после болезни.
Баянчур разулся у порога и сбросил меховую накидку прямо на шкуры у входа. Тихо, не спеша расстегнул перевязи, снял пояс с ножом и лук и присел у медной чаши. Зачерпнул тёплую воду ладонями и провёл по шее, ключицам, по рёбрам – размеренно, смывая не только пыль дороги, но и всё напряжение этих дней.
Ли Юн лежала молча, но глаза её внимательно рассматривали мужа – и в них медленно разгоралась искра, что с каждой секундой становилась всё жарче. Где-то глубоко внизу живота что-то тянуло и ныло – но не от хвори, а от голодной жажды снова почувствовать тяжесть его тела, его ладони и его тугую плоть, что заполняет её целиком. Ли Юн не отрывала взгляда от тела мужа – и не замечала, как всё крепче сжимает край шкуры в пальцах. Каждый его размеренный жест напоминал ей: он – весь её. Его плечи, где под загорелой кожей перекатывались мышцы; его широкие ладони, что тёрли шею и грудь, смывая остатки пыли и пота после трудового дня.
Она не заметила, как коротко всхлипнула – тихо и жалобно.
Он поднял глаза сразу – только чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. А она застыла, провожая взглядом капли воды, что стекали по его животу, оставляя влажные дорожки вдоль старых рубцов, убегая вниз и теряясь в тёмной поросли – там, где его член уже наливался тяжестью от одного её горящего взгляда. Она посмотрела мужу прямо в глаза – и в этом взгляде было всё: смущение, упрямство и то тихое, призывное «возьми», которое не нуждалось в словах.
Ли Юн села и быстро стянула с себя тунику дрожащими руками, бросив её на шкуры. Одеяло медленно сползло, открывая груди с розовыми сосками, что стояли упруго и требовали его прикосновений. А ниже – плоский живот и бледные бёдра, всё ещё чуть худые после хвори.
В этот миг он вдруг вспомнил её такой, какой она была тогда, в их первую ночь. Сейчас она была такой же красивой, но более смелой. Не прятала глаз, не отводила взгляд. Смотрела прямо и решительно. Звала без слов.
Он шагнул к ней и замер, склонившись. Смотрел – на бледное лицо, на губы, что были теперь не румяными, а чуть выцветшими. Сердце заныло: он хотел её – хотел безумно – но сильнее этого желания было другое – не навредить. В его взгляде промелькнуло что-то звериное, но тут же скрылось под привычной суровой мягкостью. Он медленно подошёл и встал, глядя вниз.
– Ты ещё слаба, – прошептал он, касаясь её щеки ладонью.
Она не ответила сразу. Лишь привстала, облокотилась на локоть и сама потянулась к нему – положила ладонь ему на колено. Её пальцы скользнули чуть выше, задержались на его бедре и, не торопясь, ухватились за горячую тяжесть там, где под кожей вздрагивало его желание. Она сжала чуть сильнее, провела рукой вверх и вниз – медленно, будто пробуя, как он тяжелеет под её напором. Этим молчаливым прикосновением она без слов заявляла своё право на его тело. У него внутри всё ухнуло вниз – жарко, тяжело, будто камень упал в глубокую воду. Он чуть подался вперёд, позволив ей сжать его крепче, и на миг прикрыл глаза от этого простого, почти обжигающего блаженства. Когда он снова посмотрел на Ли Юн – она не отвела взгляда, не опустила ладонь. Она едва улыбнулась краешками губ, подалась к нему, уткнулась лбом ему в бедро и шёпотом сказала то, что не оставило ему пути к отступлению:
– Прошу. Я хочу тебя. Сейчас.
Его дыхание сбилось. Он наклонился, и в этот миг весь шатёр, ночной холод за пологом, дальний лай собак у кургана – всё исчезло. Остались только она и он.
На её губах ещё держался горьковатый, чуть травяной вкус – след от тех лекарств и отваров, что не дали ей уйти за грань. Но она тянула его к себе, не принимая отказа, требуя его ласк и близости так, как умела только одна она – тихо и упрямо. Баянчур не спорил больше. Его ладони легли ей на талию, на бёдра, ощупали кожу, что ещё недавно горела лихорадкой. Но под его руками Ли Юн не была слабой – она оживала и открывалась ему заново. Он пил её дыхание так жадно, будто снова отвоёвывал её у самой смерти.
Он вошёл в неё медленно, осторожно – так, словно она могла растаять в его руках. Её тело под ним дрожало – не от слабости, а от желания, что пробивалось сквозь усталость и выжженную болью плоть. Она не закрывала глаз – ей нужно было видеть его: как он смотрит на неё, как держит её лицо в ладонях, как шепчет ей хриплым, собственническим шёпотом:
– Ты моя. Слышишь? Моя. Только моя… Никто не заберёт тебя у меня – ни человек, ни дух, ни зверь.
Он был осторожен, но в каждом медленном толчке было тягучее наслаждение её телом. Он тяжело дышал ей в висок, губы скользили по груди, ладони держали её под спину и бёдра, не отпуская ни на миг. Ли Юн хваталась за его плечи, цеплялась за волосы на затылке, впивалась ногтями в спину, не давая ему отстраниться. Её дыхание срывалось на короткие всхлипы и стоны, а затем в судорожный, протяжный крик на пике наслаждения когда она выгнулась под ним. Когда её тело дёрнулось раз, другой, когда дрожь прошла по животу – она всхлипнула его имя, и он ощутил, как внутри его сжало её тесное тепло. И только тогда он позволил себе ворваться глубже, сильнее, до конца – глухо выдохнув ей в шею и зажимая её ладони в своих. Когда всё стихло, он так и остался нависать над ней, уткнувшись лбом ей в висок. Она вдруг засмеялась тихо и хрипло, ловя ртом кожу его плеча и втягивая в себя его запах. Её губы были припухшие, щеки горячие, и в глазах не было ни страха, ни слабости – только полное удовлетворение.
Она улыбнулась, когда он поцеловал её в лоб.
– Спи, – шепнул он ей на ухо. – Слышишь? Тебе нужны силы.
Она кивнула, облегчённо выдохнув. Он лёг рядом и обнял её. Ли Юн мгновенно заснула, уткнувшись носом в его шею.
Баянчур ещё долго лежал рядом, не позволяя себе закрыть глаза. Его рука покоилась на её груди, улавливая ровный, медленный стук сердца. Он прислушивался к жизни под своей ладонью – и этого было достаточно для мужчины, который любит.
Глава 32
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Начало лета 746 года.
Степь не знала долгой весны.
Едва сошёл последний снег с северных курганов, а реки зашумели на перекатах, как уже начал подниматься нестерпимый полуденный зной. Молодые пастухи гнали табуны всё дальше на восточные луга, где трава держала свежесть чуть дольше. Стада овец растекались по равнинам, словно серые ручьи, уходя к дальним речным ложбинам. Верблюды шли отдельными цепочками – за караванами, что тянулись на юг. Над ними поднималось солнце, быстро взбираясь высоко и нещадно паля, будто напоминая: лето степи не терпит слабых.
В кочевье пахло горелой полынью и свежей шерстью. У шатров женщины перевязывали войлоки – тяжёлые маты и накидки для утепления стен и крыш, сушили свежие шкуры, ворошили разрезанный курдюк – жир из хвоста овец – и мясо, что коптили впрок к осени и зиме. Всё, что можно было сохранить, сушили и вялили прямо под солнцем. Утренние крики дозорных и ржание коней сплетались с журчанием весенних ручьёв – и всем этим дышал стан нового кагана.
Ли Юн любила раннее утро – неспешные, сладкие поцелуи мужа, холодную свежесть травы под пальцами ног за шатром. Там, на мягкой подтаявшей земле, она растягивала руки и спину, повторяя плавные движения, которым когда-то учила её наставница в Поднебесной. Иногда к ней подбегали дети – мальчишки задерживались недолго: пару раз пробовали повторить и, прыснув, со смехом, убегали гоняться друг за другом вокруг шатров или в загон к лошадям. А вот девочки оставались дольше. Им нравилось тянуться вслед за ней – пробовать повторять каждое движение, тихонько хихикая в ладошки, когда подружки теряли равновесие и падали. А потом, набравшись смелости, они просили Ли Юн показать, как правильно держать лук и натягивать тетиву. Все в стане знали: жена кагана владеет луком не хуже степного воина – и каждая девочка мечтала научиться так же.
Иногда Ли Юн сидела с женщинами у общего очага: помогала перебирать конский волос для новых луков, шила мягкие кисеты для сушёных ягод. Чаще всего вместе с Ашлик обходила шатры, проверяла запасы мехов и вяленого мяса, слушала тихие просьбы и жалобы женщин: кому нужна была шкура для младенца, кому – новые иглы, кому – защита от злого языка. Она знала: настоящий дом держится не только на мужах-воинах, но и на женщинах, которые шьют, варят, берегут тепло и хранят мир в шатре.
Баянчур проводил много времени с советом старейшин и воевод и часто поздно возвращался. Но стоило ему ступить за полог нового шатра кагана, как всё остальное оставалось за войлочными стенами. Он ложился рядом с женой, гладил кончиками пальцев её шею и губы, шептал что-то на ухо – простое, мужское, не для чужих ушей. Она смеялась тихо, опуская взгляд, и сама тянулась к нему. Они не спешили: весной в степи вечера тянутся долго.
В начале лета Ли Юн с Баянчуром снова начали выезжать за холмы на прогулки.
Однажды Таскиль принёс Ли Юн подарок – короткий уйгурский лук, тёмный, с роговыми накладками, и стрелы с красным оперением. Когда она взяла лук в руки, Таскиль чуть смущённо протянул ей узкую красную повязку.
– Хатун, если ты позволишь… – сказал он тихо, отводя взгляд. – Этот цвет будет только твой. И те, кто станет твоей личной охраной… будут носить такие же повязки. Чтобы все знали, кому они служат.
Она молча кивнула, и в этот миг он поклонился ей так низко, как склоняются лишь перед настоящей хатун.
С мужем в степи она отрабатывала выстрелы, лёжа на спине коня. Училась смещаться назад из седла так, чтобы плечи ложились на круп, поясница выгибалась, а бедра всё ещё цепко держали бока животного. В этой позе стрела уходила назад – прямо через плечо, в спину условному врагу. Грива коня щекотала ей шею, ветер трепал волосы.
Баянчур ехал рядом, показывая, как за один вдох сменить цель: развернуть корпус, снова натянуть лук и послать вторую стрелу вперёд или вбок. При каждом выстреле конь под ней чуть вздрагивал, но шаг не сбивался – и она училась дышать с ним в одном ритме.
Муж учил выпускать не одну стрелу, а несколько подряд – держа их прямо в руке, чтобы не тянуться каждый раз к колчану. Показывал, как послать стрелу под углом. Так, чтобы враг не сразу понял, куда она целится и откуда ударит снова. Объяснял, как быстро перехватывать лук из одной руки в другую и стрелять с любого бока – даже если конь резко разворачивается.
Ли Юн сразу поняла, почему их луки так удобны в седле. Уйгурские были короче и легче тех длинных, нарядных луков, на которых она училась ещё в Поднебесной. Там стреляли с помоста или из укрытия, не чувствуя под собой коня. А этот удобно ложился в ладонь и был словно продолжение руки – прочный, гибкий, послушный. Его можно было держать одной рукой, не боясь зацепить спину коня или потерять равновесие.
Их всегда сопровождала охрана. Они оставались чуть поодаль, только Таксиль подходил ближе: то менял мишень, то оттаскивал мешки с песком, меняя дистанцию. Она спрыгивала с коня, вставала на одно колено и била точно в цель, не давая луку дрогнуть. Её пальцы слипались от пота и смолы, но она не выпускала лук, пока дыхание не становилось ровным, а рука не держала натяжение спокойно, без дрожи.
Они с мужем много разговаривали – на прогулках и в тиши шатра. Она рассказывала о своём детстве, впервые разрешив ему заглянуть туда, куда прежде не пускала никого: о летних садах Поднебесной, о наставниках, что учили её стрелять из лука, писать и читать, лечить людей, разбираться в торговле и праве. И о матери, лица которой она почти не помнила. Он слушал и кивал, скупо делясь своими историями: про первую охоту с отцом, про бои с карлуками, про то, как мальчишкой однажды провалился в ров под снежной коркой и целый день лежал там, пока конь жевал сухую траву всего в нескольких шагах. Тогда его нашёл охотник, который потом и подарил ему его первый клинок. И о матери. О воспоминаниях, что живут только в шрамах на теле, в душе, да в холодном ветре степи.
Когда они возвращались под вечер в ставку, степь пахла дымом костров и терпким чабрецом. Ли Юн всё чаще смеялась – смеялась так, что Баянчур ловил себя на мысли: этой весной, что уже переходила в короткое, жаркое лето, он впервые дышал легко – даже под палящим зноем и пылью.
За спиной всё ещё были те, кто ждал его слабости. За шатрами бродили его люди – глаза и уши кагана; внутри юрт слушали чужие слова. Каган и его воины были настороже. Днём он держал лицо спокойным и жёстким, сохраняя ледяное хладнокровие. Но каждый вечер он возвращался туда, где Ли Юн встречала его жарким взглядом – и всё внутри степного волка оттаивало.
Лето в этом году выдалось сухим и горячим. По утрам над ставкой вился сизый дым – женщины жгли старый конский кизяк, подмешивая к нему сушёную полынь, чтобы дымом гнать гнус и злых духов прочь. Горький запах забивался в волосы, цеплялся за войлок шатров. Лошади линяли – зимний густой волос лез клочьями под гривой и на боках, оставляя светлые пучки на земле и колючках. Пастухи вычёсывали их длинными гребнями или просто руками, чтобы звери скорее сбросили старую шерсть перед жарой. Молодые жеребцы били копытами по утоптанной земле и ржали друг на друга через загородки. А вместе с летним солнцем в стан стекались вести – от пастухов, купцов и охотников.
Вестник из Согда вернулся в полдень – грязный с дороги, губы потрескались от пыли. Видно было, торопился. Кюль-Барыс провёл его прямо к шатру кагана.
– Каган, – сказал гонец, низко склонившись. – Ты велел разузнать. Вардман. Так его звали у них. Парень был простой, из рода лавочников. Говорят – добрый был, тихий. Слуги шепчутся, что на Гизем он смотрел горящими глазами, будто солнце на весеннюю траву. А та будто бы называла его женихом. Сама провожала его у караванной дороги. Говорят – вёз её подруге в ставку гостинцы.
Гонец вытер губы тыльной стороной ладони и поднял взгляд:
– Те, что знают, говорят: простак был, влюблённый, как жеребёнок. Но зла в нём не было.
Баянчур не проронил ни слова. Гонец заговорил снова, коротко сообщив:
– Есть ещё весть: Гизем с Кюль-Тегином едут обратно.
И почти сразу добавил, чуть переводя дыхание:
– Я потому и гнал коня, каган. Будут в стане завтра. Слух в Согде такой: мол, хотят почтить память твоего отца и воздать тебе честь, как новому кагану.
Тишина натянулась, как тетива.
– Пусть приходят, – глухо сказал Баянчур и махнул рукой, отпуская гонца.
Затем повернулся к Кюль-Барысу:
– Зови всех воевод ко мне. И сам приходи – с теми, кому готов вверить свою жизнь.
Каган задержал взгляд на друге и наставнике, что стоял напротив – твёрдый и надёжный, как скала, и добавил:
– Объяви: завтра будет общий совет Каганата. Пусть все старейшины придут. Все.
