Текст книги "Клятва Хана (СИ)"
Автор книги: Наташа Айверс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
Глава 33
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Начало лета 746 года.
Баянчур сидел, оперевшись локтями о колени, и медленно водил пальцами по шраму на запястье – старому, ещё с битвы за Халхан. Смотрел на тех, кто сидел вокруг – на тех, кто знал, чего стоит клинок в его руках и его слово.
– Каган, ты только скажи, – хрипло выдохнул Туглук, самый старый багатур. – Скажешь головы рубить – рубанём. Чтобы не смели больше шипеть по углам. Чтобы и следа не осталось от тех, кто худое надумал против нашей хатун.
– Да, – кивнул второй воевода, Хурил-Таш – ещё молодой, но уже с седыми прядями у висков. – Гони их всех, каган. Или пустим кровь, чтоб другим неповадно было.
Толун, молчавший до этого, заговорил:
– Что бы ты ни решил – мы с тобой. И войско с тобой. Все воины, до последнего.
Кюль-Барыс поднял голову. Глаза ястребиные, морщины, будто шрамы, залегли у рта:
– Только если хоть одна змея останется – выведет новых. Если жечь – жги до золы. А после развей по ветру.
Баянчур молчал. Слушал.
А в груди стучало – не сердце, а глухой набат.
«А что потом?..»
Он медленно поднял голову, и в полумраке костра воеводы увидели его глаза. Там тлел огонь – тихий, но непреклонный.
– Вырубим этих – вырастут новые. Они будут строить козни за моей спиной и травить мою жену, надеясь прикрыться новым родством или замазать чужие уста золотом.
Он говорил негромко, но слова резали воздух, будто нож.
– Вижу я, кто враг. Но ещё отчётливее вижу тех, кто всё видит и молчит. Из страха или из-за выгоды. Если это мой народ – значит, я им не нужен. И они мне тоже.
Воеводы переглянулись. Кто-то поёрзал, кто-то склонил голову. Никто не перебил. Они понимали, что он прав, но что делать не знали. Ждали решения кагана.
– Я не стану всю жизнь прятать жену и детей, – голос Баянчура стал твёрже, сухой, как степной ветер. – Я не для этого рождён.
Он откинул шкуру с плеча и выпрямился.
– Я скажу это завтра Совету. Старейшинам. Всем, кто сидит на мягких подушках и зовёт это властью. Я дам новые законы. Право слова будет не у тех, кто прикрывается родом и заслугами мёртвых предков, а у тех, кто действительно служит народу.
– Какие законы, каган? – спросил Туглук.
– Совет будет собран из тех, кто знает ремесло, дорогу, землю и караванный путь. Там будет место и для тех, чьи руки кормят народ – кто гонит табуны, кует железо, строит шатры. Пусть сидят рядом с родами старыми. А те, если не знают дела, пусть уступят место. Каждый воин знает: воеводу трусливого сменят. Отныне так будет и в Совете.
Он оглядел их, своих воинов.
– И жёны. Каждая женщина в Каганате будет под защитой. Моей защитой. Отвечать будут не перед её родом, откупаясь звонкой монетой, а передо мной. И выкуп будут платить не золотом, а кровью.
Воеводы сидели тихо. Слышно было, как ветер за стенами шатра хлопал по шкуре. Кто-то кивнул. Кто-то пробормотал: «Справедливо. Давеча сын Улуг-Таши девку изуродовал, а у той ни отца, ни братьев не осталось. Вот и откупился от матери горстью серебра.».
– А если они не согласятся? – спросил кто-то из младших багатуров. – Если старые роды останутся глухи к твоим словам?
Баянчур коротко выдохнул.
– Тогда мы уйдём. Я и моя жена. Кто захочет – встанет за мной плечом к плечу. Кто нет – останется здесь. Говорите со своими людьми. А они – со своими семьями. Пусть решают. Я никого не держу и не неволю. Я – не каган трусов и шептунов за спиной. Я – каган тех, кто держит спину к ветру, а сердце к небу.
Воеводы поднялись вместе с ним. И один за другим склонили головы, не отводя взгляда, положив ладони на рукояти ятаганов за поясом – в знак согласия и верности, которую не купишь золотом и не вырвешь мечом.
Проводив воевод и обменявшись последними словами с Кюль-Барысом, Баянчур пошёл к женскому шатру. Подойдя к Ли Юн, он тихо сказал:
– Пойдём, жена. Пора спать. Завтра рано подниматься – совет собирать.
Он подал ей руку, помогая встать. В последние дни Ли Юн всё чаще куталась в тёплый халат, хоть женщины у очага и посмеивались: «Жара такая, что жир на курдюке плавится, а наша хатун мёрзнет». Она лишь отмахивалась от их беззлобных смешков, прикрывая рот рукавом, когда наплывал сон.
Вот и сейчас, вставая, Ли Юн накинула на плечи платок – и вдруг замерла, повернувшись к мужу. На миг её взгляд – глубокий, усталый – блеснул под светом костра, но тут же глаза закатились. Баянчур успел шагнуть к ней, и она рухнула ему на грудь, обмякнув. Он подхватил её, прижал к себе, и сердце бухнуло о рёбра так гулко, что отдалось в висках.
– Ашлик! – рыкнул он.
Та уже бежала к ним. Остальные женщины засуетились, но не стали путаться под ногами.
– Неси её, каган! Туда! В старый твой шатёр! Он ближе, – выпалила она. – Поторопись!
Он подхватил Ли Юн на руки и побежал.
Увидев бледное лицо жены, которую осторожно уложил на подстилку, Баянчур снова почувствовал тот самый холодок вдоль спины – как тень того дня, который едва не забрал самое дорогое, что у него было.
Пока Ашлик осматривала Ли Юн и умывала её лицо, он зажёг очаг и метался по шатру, точно зверь в клетке. Ашлик качала головой, бормоча успокаивающе: «Не яд это, каган. Не яд». Но он верил лишь собственным глазам.
Едва Ашлик протёрла её лоб мокрой тряпицей, ресницы Ли Юн дрогнули. Глаза распахнулись – и она резко села, только прохрипела короткую просьбу. Ашлик едва успела подставить широкую миску, как Ли Юн вырвало.
Баянчур подался вперёд и коснулся лба жены.
– Ли Юн… – хрипло сказал он. – Ашлик, зови шамана!
Ли Юн нехотя приоткрыла глаза, откидывая мокрые волосы, прилипшие к щеке.
– Всё хорошо, – выдохнула она и улыбнулась бледной, упрямой улыбкой, цепляясь за его руку. – Баранина мне не понравилась сегодня. Но я съела… из уважения к той, что готовила. И жара… – она устало вздохнула. – Разморило меня.
Она слабо улыбнулась, когда он сел на корточки, заглядывая ей в лицо. Коснулась щеки мужа пальцами, поглаживая и успокаивая его тревоги. Ашлик подала Ли Юн пиалу с тёплым отваром – прополоскать рот, сделать глоток.
Ашлик открыла было рот – взгляд её скользнул по Ли Юн цепко, будто она хотела сказать что-то важное – но Баянчур вдруг наклонился к жене так близко, что его губы коснулись её лба, а потом скользнули к самому уху.
– Моя… – прошептал он ей что-то так тихо, что дальше Ашлик не расслышала.
Ли Юн вдруг зарделась, как весенний цветок алого бурачника в степной траве.
Ашлик хмыкнула про себя, вытирая руки о передник. Решила не мешать. «Скажу утром…» – подумала она и тихо вышла, унося миску и прикрывая полог за собой.
Когда они остались вдвоём, Ли Юн шепнула:
– Мы можем тут остаться на ночь? Тогда мне не придётся утром вставать рано… Ты пойдёшь на совет, а я тут…
Баянчур кивнул – взгляд его смягчился.
– Останемся. Если хочешь.
Он уложил её обратно на мягкие подушки, подложил мех под плечи и сам сел рядом.
Она повернула к нему лицо, коснулась пальцами его груди.
– Волнуешься? Завтра Совет… – зевнула она.
– Нет, – он усмехнулся, поправляя мех, чтобы укрыть её до подбородка. – Я уже всё решил.
– А чего тогда не спишь?
Баянчур помолчал, но всё же ответил:
– Не люблю тут спать. Сердце стынет. Ты болела, и… – он осёкся.
Ли Юн улыбнулась в темноте и шепнула:
– А я люблю.
Он наклонился к ней и выгнул бровь, словно требуя ответа.
– Потому что здесь ты был со мной первый раз. И потом. Здесь мы… любили друг друга.
Он не ответил словами – только наклонился, нашёл её губы в полумраке. Она тихо рассмеялась, провела ладонью по его шее, по груди, скользнула ниже – но он успел перехватить её пальцы. Прижал их к своим губам и укутал её мехом ещё туже, словно пеленал упрямого младенца.
– Тише, – пробормотал он, пригладив её волосы. – Спи. Силы береги. Может, завтра далеко ехать придётся.
Про себя он усмехнулся: вот неугомонная. Едва сознание не потеряла, тошнило её – а сейчас лезет соблазнять.
Ли Юн что-то пробормотала в ответ, но уже засыпала. Её дыхание стало ровным, спокойным – а он всё ещё держал её руку, не спеша отпускать. Баянчур ещё долго сидел, слушая, как она глубоко дышит во сне, и водил взглядом по старому шатру, думая о будущем.
Когда первый рассветный луч только тронул край полога, он нагнулся к жене – коснулся губами её губ. Ли Юн во сне чуть шевельнулась, сморщила нос, но не проснулась. Такая тёплая и родная.
На страже у выхода уже стоял Таскиль – с ятаганом на боку и с красной тесьмой, повязанной на рукаве. Значение этого цвета хорошо понимали все в каганате. Двадцать лучших воинов поклялись защищать хатун и её семью от врага и даже от своей собственной родни.
Баянчур вышел в рассвет. Он выпрямил спину, вскинул голову к небу – холодному, чистому – и направился туда, где его ждали.
Совет уже был в сборе. Воины у входа стояли недвижно, лишь головы чуть повёрнуты – в ставке знали: нынче не про торговлю и не про пастбища пойдёт речь.
Старейшины сидели полукругом – седые головы в меховых колпаках, ладони лежали на коленях. На плечах – халаты, вышитые знаками степных родов и старинными узорами. Один за другим они поднялись, приветствуя кагана: кто кивком, кто прикладывая руку к сердцу.
Баянчур окинул их всех взглядом – медленно, одного за другим. Он прошёл к очагу, что тлел в центре шатра, встал к ним лицом, посмотрел поверх голов и сказал только одно:
– Садитесь.
Когда старейшины опустились обратно на ковры и подушки, в шатре стало так тихо, что слышно было, как трещит уголь в очаге. Баянчур провёл взглядом по лицам – морщинам, седым вискам, тяжёлым кольцам на пальцах. И заговорил:
– Отныне в Совете будут сидеть не только седобородые старейшины по крови, но и те, кто кормит людей: кто водит караваны, держит стада, куёт оружие и встаёт рядом со мной в бою. Отныне никто не откупится золотом, если тронет женщину или дитя. Они – под защитой Кагана. Кто посмеет поднять на них руку – сам без головы останется, а род его ответит кровью. С этого дня табуны, пастбища и юрты также под защитой Кагана. Никто не посмеет отнять чужое или ограбить, пока хозяин мне служит словом или мечом. Кто плетёт заговор в ставке – всё равно что врага в стан ведёт. Завелась змея – сгорит весь шатёр. Род, что укроет змею, будет казнён, а дети рода уйдут за границу степи без права вернуться. Закон будет один – для всех. И слово закона – моё.
Он замолчал. Некоторое время никто не смел даже шевельнуться – кто-то отвёл взгляд, кто-то хотел возразить, да не посмел. В тишине слышно было, как потрескивает уголь и ветер чуть шевелит полог у входа.
Тогда отец Басар откашлялся и выдохнул с улыбкой, в которой не было ни теплоты, ни страха:
– Законы твои, конечно, новые, Каган. Мы их рассмотрим… в своё время. Но раз уж, Каган, ты говоришь о новых порядках… – он хитро прищурился и продолжил. – Есть ли смысл новые порядки затевать, коли старое не даёт плодов?
Баянчур медленно перевёл взгляд на него:
– Что ты хочешь сказать, Токтак-бей?
Старик развёл руками – ладони худые, ногти ровные, как у человека, что никогда не держал клинка.
– Народ шепчет. Время идёт. Хатун твоя – красивая, все это видят. И связи имеет. Но год прошёл, Каган. А живота нет. Зачем новые законы, если степь осиротеет? Если корень силён, а дерево не даёт плода – что делать? Твой долг – дать каганату наследника.
Шёпот прошёл по кругу. Толун, сидевший за спиной Баянчура, тихо выдохнул сквозь зубы – будто хотел плюнуть в очаг, но сдержался.
Баянчур стоял неподвижно. Голос его был ровным:
– Ты хочешь сказать, что моя жена – пустоцвет?
Кто-то из стариков замотал головой, кто-то, наоборот, уставился на колени. Кюль-Тегин, отец Гизем, покачал головой, глядя в пол, словно не верил, что его старый друг решился на такие речи.
Но Токтак-бей глаз не опустил:
– Я лишь повторяю то, что шепчет народ. Жена твоя первая – одна у матери была. Может, это знак, каган?
– А если так? – спокойно сказал Баянчур. – Что ты предлагаешь?
На секунду шатёр замер. Затем Токтак-бей хлопнул ладонью по бедру:
– Что тут думать! Степь велика. Женщин много. Если одна ветвь суха – другая даст плод.
– А если я жене клятву тём-эде перед духами предков дал? – спокойно спросил Баянчур. – Что она станет единственной женой и другой жены у меня не будет?
Присутствующие ахнули. Сроду каганы не давали таких клятв своим женам – одна жена, да ещё с клятвой тём-эде! Такого не бывало. Но и советы прежде никто не выбирал – всегда сидели лишь те, чьи предки добыли себе честь ятаганом и родовыми союзами. Да уж. Глядя на Баянчура, старики вдруг поняли: грядут перемены, и прошлое не убережёт их, если духи степи выбрали новую тропу.
Токтак-бей не отступил. Он подался вперёд, чуть склонившись, глядя прямо в лицо Баянчура:
– Ты дал ей слово, когда был ханом… – Он выждал, дождался короткого кивка кагана. – Ну а теперь-то ты – Каган. Каган ей клятвы не давал.
Отец Басар усмехнулся – не громко, но так, что шёпот прокатился по кругу. Остальные молчали. Кто-то не осмеливался поднять глаз. Но были и те, кто не отвёл взгляда: багатуры, несколько старых советников, что были преданы ещё отцу Баянчура, Толун и Кюль-Барыс.
Баянчур медленно обвёл глазами лица, запоминая.
– Ну что ж. – Он чуть кивнул, и уголки губ дрогнули, но не в улыбке. – Значит, так тому и быть. В обед объявлю свою волю всему Каганату.
Старый Токтак-бей едва заметно кивнул тем, кто сидел за его спиной; губы его дрогнули в довольной ухмылке.
Глава 34
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Начало лета 746 года.
Баянчур не сразу ушёл к людям. Сначала он заглянул в свой старый шатёр. Среди складок мехов и покрывал виднелась лишь тёмная повязка для волос Ли Юн. Она спала так тихо и спокойно, что будить не хотелось. У выхода столкнулся с Ашлик, что пробегала мимо, поручив ей собрать шатёр кагана. Та, перехватив его встревоженный взгляд в сторону шатра, хмыкнула:
– Иди, Каган, решай с народом. Твоя хатун здорова. Если спит, дай женщине поспать. Ей надо силы беречь. А шатёр Кагана я соберу, не беспокойся.
В полдень народ собрался у большого ритуального круга – там, где весной старейшины принимали клятвы от молодых багатуров и благословляли табуны перед дальними кочевьями. Но сегодня круг не вмещал всех: люди стояли тесной стеной дальше, заполняли склоны кургана и даже взбирались на пустые повозки и коновязи вокруг священного места. По краям толпы – женщины с младенцами на руках и подростки, что цеплялись за подпруги стоящих коней. Внутри круга – багатуры с оружием на поясе, степенные старейшины с серебром в косах и знать в тяжёлых халатах с родовыми узорами.
Баянчур шагнул к центру – взгляд твёрдый:
– Я вырос среди вас. Делил с вами воду и хлеб, охотился и сражался за ваши семьи, скот и шатры. И держал слово – кровью держал.
– Помню многих из вас, когда был ещё мальчишкой. Помню, как Туглук учил меня держать лук так, чтобы ни ветер, ни страх не сбивали руку. Помню, как старый Кюль-Тегин учил заключать союз и слышать не только слова, но и молчание людей. И помню тех, кто шептал за спиной, как змея под войлоком, как купить чужую совесть серебром и сломить волю страхом.
– Но ещё помню, что едва не похоронил жену этой весной. Змея вползла в мой шатёр, и среди вас есть те, кто что-то видел или знал… но промолчал.
Он провёл взглядом по ряду лиц, и ни одна пара глаз не смогла выдержать его взгляд.
– Вы скажете: всё решит меч. Так было испокон веков. Отруби головы, и степь станет чище. Но я скажу вам другое: можно вырвать змею из травы, но если трава укрывает других змей снова и снова – значит, пора выжечь всё поле.
– Я обвиняю род Басар и Гизем в том, что они принесли яд под мою крышу. А вместе с ними – тех, кто молчит и помогает им. Кто эти союзники – я не знаю. Но среди вас есть те, кто знают.
Молчание треснуло, как лёд весной: сперва тонким звоном, потом донёсся глухой ропот. В первых рядах старики зашептались, женщины прижали детей к себе крепче. Токтак-бей крикнул: «Каган, докажи!», но крик потонул в гуле голосов.
Баянчур отступил на шаг от очага, снова собирая все взгляды на себе.
– С этого дня Совет не будет для тех, кто родился в знатном роду или купил место среди советников золотом и не для тех, кто стар только годами. Рядом со мной будут сидеть те, кто знает, как растить табуны и пасти стада. Кто ведёт караваны и учит детей письму. Кто сеет зерно и берёт в руки оружие, чтобы защитить землю и людей.
– С этого дня каждая женщина моего рода, – он выделил «моего» голосом, – будет под моей защитой. Кто тронет её без её воли – ответит передо мной. Не серебром, а кровью.
Он провёл взглядом по ряду, где сидели самые богатые и гордые.
– Я не хочу быть каганом трусов и лжецов, – сказал он ровно. – что молчат, пока ядом травят женщин. Кто со мной – встанет рядом. И уйдёт за мной. Я заложу новый род – для тех, кто держит слово и меч, а не яд и ржавый нож за спиной, пытаясь улучить момент, чтобы подло ударить в спину. Кто не со мной – может остаться здесь, под старыми родами. Никого не держу.
Он шагнул ближе к огню.
– Мне нужен народ, которому я смогу доверять, не ожидая предательства. Выбор за вами.
Первым нарушили тишину воеводы. Они почти разом шагнули вперед, докладывая:
– Каган, все люди уже собраны! – выкрикнул старший. – Шатры свернуты, кони осёдланы, семьи – при воинах. Мы готовы выезжать! Ждём твоего слова.
В рядах поднялся гул. Люди оборачивались друг на друга. Слышался детский плач и всхлипы женщин. Паника разрасталась, как трава под дождем.
– Куда мы без Кагана? – донёсся женский голос из толпы. – Что теперь? Кто нас защитит?
– … зиму⁈ – кричали старики.
– Кто даст нам воду и скот⁈
Старейшины выдвинулись вперед, пытаясь задавить эти крики своим силой своего слова. Токтак-бей поднял руку, дрожащую, но всё ещё властную:
– Народ! Народ! – гул стих на миг. – Мы выберем нового Кагана! Степь не опустеет без человека, а род не погибнет без одного вождя! Останемся – и не будет беды.
Но ещё до того, как старик договорил, в гуще людей кто-то, переглянувшись, выкрикнул:
– Это Басар! Басар и её отец! Они яд подложили!
– Лживая кровь! – закричал второй. – Они в каганский род хотели войти!
– Я видел! – подорвался третий, худой пастух. – Я видел и сказал Кюль-Барысу, как Басар шепталась у плетня с купцом, что пришёл из Согды!
– А мне Басар сказала, что её подруга Гизем ей послание и гостинцы из Согды передала. Но показать не захотела и меня из шатра выставила. Хотя раньше всегда хвасталась… – вдруг раздался девичий голос. Из-за спин одного из знатных родов вышла дочь. На неё шикнули, но она и бровью не повела – громким, ясным голосом обвиняла род Токтак-бея в предательстве.
Словно потревоженный улей, толпа заволновалась, развернувшись к Басар и её сородичам. Даже те, кто ещё утром подносили им кумыс и склоняли головы.
Каган стоял тихо, не вмешивался. По краю толпы – его люди. Слушали. Запоминали. Кто имя выкрикнул – кто встал за Токтак-бея или Кюль-Тегина. Воины меж людей следили: чтобы никто не полез с клинком и чтобы не затоптали женщин и детей.
К нему тихо шагнул воин из охраны жены. Остановился близко, говорил, не поднимая глаз:
– Хатун всё ещё спит. Даже после всех этих криков не проснулась.
Баянчур выдохнул и глянул в сторону шатров.
– Таскиля нет. Говорят, выезжал с утра вслед каравану. Куда – никто не знает, но он так до сих пор и не вернулся.
Кивнул Толуну – держать людей, смотреть круг.
Сам рванул в свой старый шатёр, а за ним – Кюль-Барыс.
Пусто. На ложе – кокон одеял, внутри – другое одеяло, свернутое так, будто там тело. Повязка жены намотана вокруг подушки. Задний полог шатра прорезан ножом изнутри.
Значит, не спала. Ушла. Сама. Одна? Нет. Таскиль? С ней? Повёл? Или следом идёт – сторожит?
Каган шагнул к выходу – стража стояла у полога.
– Кто видел? Куда шла? Что делала? Кто к ней приходил? – голос его был тяжёлым.
Старший охранник кивнул, глаза не отводил:
– С утра Ашлик к ней заходила. Смеялась Хатун, светлая была, слова добрые для нас нашла. Потом к тебе пошла. Мы говорили, Совет у тебя. Она сказала, к тебе надо срочно, вести хорошие. Мы и проводили. Вошла в шатёр Совета… А вышла вся бледная… Хотели тебя или Ашлик-апа позвать, но Хатун сказала, что не нужно. Мол, устала, отдыхать ляжет. Велела всем отвечать, что спит. Чтоб не тревожили. Мы… проводили её обратно в твой старый шатёр.
– Но она не заходила в шатёр Совета, – выдохнул Кюль-Барыс рядом с ним. – Только если остановилась в тени, на пороге…
– Значит, слышала, – рыкнул Баянчур, повернувшись к нему. Слова застревали в горле и были горькими, как полынь. – Слышала всё, что шипели эти змеи. И как я им поддакивал, чтоб вся гниль из нор повылазила. И решила, что я… – голос его сорвался.
И тут в памяти вспыхнуло всё слово в слово. Шатёр, гул голосов, что она могла услышать, стоя у входа за пологом. Внутри сжалось так, будто под дых ударили.
«Что тут думать! Степь велика. Женщин много. Если одна ветвь суха – другая даст плод.»
«А если я жене клятву тём-эде перед духами предков дал? Что она станет единственной женой и другой жены у меня не будет?»
«Ты дал ей слово, когда был ханом… Ну а теперь-то ты – Каган. Каган ей клятвы не давал.»
«Ну что ж.» – сказал тогда Баянчур холодно. – «Значит, так тому и быть. В обед объявлю свою волю всему Каганату.»
Он выдохнул и глянул на Кюль-Барыса:
– Уходите на рассвете. На северо-восток, через пастбища Тумас. Там старая стоянка – начнём с неё. Кто уходит со мной – проверь, чтоб семья была согласна. И оставь людей следить за Токтак-беем и Кюль-Тегином.
– Седлайте коней! – рявкнул он охране, не дожидаясь ответа верного Кюль-Барыса.
