Текст книги "Клятва Хана (СИ)"
Автор книги: Наташа Айверс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
Глава 24
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Под утро Баянчур вернулся в шатёр. Ткань полога была холодной и сырой на ощупь – внутри шатра царил полумрак: угли почти догорели, жар исчез, остался только тонкий дым, вьющийся ленивой змейкой кверху, под своды шатра. Хан подбросил в очаг обломки сухой древесины и пучок сухой арчи – хвоя зашипела в углях, вспыхнула бледным пламенем и наполнила шатёр терпким, очищающим запахом.
Ли Юн спала на боку, одна рука под щекой, другая зажата между грудью и покрывалом. Баянчур замер. Несколько секунд стоял, слушая, как дышит жена. Ровно. Глубоко. Затем он, не раздеваясь, молча улёгся рядом – обняв её, стараясь не разбудить. Слушал, как бьётся её сердце, но сам – не мог уснуть. В голове гудели остатки вчерашнего – запах крови, стук копыт, крики умирающих соплеменников, что сливались с ревом огня. И сквозь всё это – её имя, что звучало этой ночью у костров в шёпоте багатуров и в собственной груди.
Он и не заметил, как задремал. Проснулся от лёгкого движения рядом. Ли Юн сидела, прищурившись со сна – в полутьме её взгляд был всё ещё затуманен, но в следующую секунду её лицо напряглось. Резко выпрямилась, словно вспомнила что-то важное, она мягко – почти беззвучно – высвободилась из его объятий.
Села, нащупала свои вещи рядом с лежанкой. Её пальцы работали быстро и уверенно. В потёмках оделась, отыскала мешочек с травами, перебрала узлы. Привязала к поясу сосуды с настойками, затянула ремешки на свёртке с чистыми тряпками. Достала склянку, приготовленную с вечера – проверила, цела ли. Ни одного слова. Лишь ровное дыхание, чуть торопливые движения, сухой шелест ткани и кожи.
Он сел.
– Куда?
Она не ответила. Только посмотрела – быстро, почти с упрёком. И пошла к выходу.
Баянчур не надел доспехов. Только набросил поверх одежды тёплый халат с меховой оторочкой, затянул пояс – и шагнул за ней, выходя следом.
На улице ветер был пронизывающий. Ли Юн быстрым шагом двигалась в направлении шатра кагана. Он сразу понял зачем. Воины у входа отвели глаза.
Когда они вошли, в шатре кагана стоял предрассветный полумрак и пахло смертью.
Запах был резким: смесь лекарственных трав, крови и мужского пота. Каган лежал, раскинувшись, как мертвец, грудь едва заметно вздымалась. Возле него шаман монотонно шептал заклинания, у стены – сторожили двое воинов. Никто не суетился вокруг – все словно махнули рукой: старый каган уходит. И именно это её разозлило. Несказанно. В груди у Ли Юн всё сжалось – от гнева, от бессилия, от обиды. На шамана, на воинов, и даже на мужа – за то, что не разбудил её раньше. За то, что дал утечь времени, которого у кагана почти не осталось.
Старый каган лежал с запрокинутой головой, приоткрытым ртом и закрытыми глазами. Он едва дышал. Дыхание – поверхностное, грудь едва шевелилась. Шаман отошёл в угол, продолжая взывать к предкам и богам, но сам выглядел смирившимся. Лампа на бараньем жире еле светила, и её дрожащий отблеск ложился тенями на лицо умирающего.
Ли Юн не колебалась. Опустилась на колени рядом с подстилкой. Баянчур последовал её примеру. Встал на колени чуть сбоку от неё. Рядом, не вмешиваясь, но готовый прийти на помощь. Она открыла мешок, тщательно раскладывая на циновке пучки трав, узкие серебряные иглы, мотки нитей, узкий нож с костяной рукоятью, длинные щипцы.
Она работала в тишине, не торопясь, но с уверенностью. Лицо её было сосредоточено, как у воина перед последним броском копья.
Приподняла одеяло на груди кагана – ни пореза, ни кровоточащей раны. Но одно из рёбер явно было смещено, остро выпирая под кожей. Рядом тянулась тёмная припухлость, словно кровь плескалась внутри. В этом месте грудная клетка просела – как от удара копыта, дыхание было поверхностным и неровным. Кровь скапливалась внутри – тяжёлая, глухая, – не давая лёгкому расправиться.
– Плевра… – шепнула она по-китайски. Скорее себе, чем вслух.
Он мог задохнуться, если не выпустить лишнюю кровь. В Поднебесной от таких ран умирали редко – если вовремя снять давление и вправить рёбра, а вот в степи – спасения не было.
Но, к счастью для кагана, Ли Юн знала, что делать. Она взяла длинную иглу – железную, тонкую, изогнутую у основания. В Китае её называли чуйчжэнь – «прокалывающая». Поднесла ближе к телу, прислушалась к слабому трепету дыхания. Пальцами нащупала межрёберье, где пульсировало давление, и точно вонзила в нужную точку.
Кровь вырвалась наружу – густая, тёмно-багровая, с запахом ржавого железа. Она подставила тонкую трубочку из тростника, вложила в прокол, прижала губы к другому концу. Вдохнула резко. Горький вкус железа ударил в рот. Она сплюнула в тряпку – и снова вдохнула, вытягивая затёкшую кровь, сгустки, застой. Та пошла медленно, но равномерно. Лёгкое освобождалось, распрямляясь.
Каган застонал от боли. Но дышать стало легче.
Ли Юн осторожно извлекла иглу, промыла прокол настоем полыни, наложила промасленную повязку и закрепила её полоской ткани. Только тогда выдохнула сама.
Теперь – рёбра.
Она провела пальцами по груди кагана, нащупывая и оценивая. Одно из рёбер было не только сломано, но и сдвинуто – всё ещё угрожающе близко к лёгкому.
– Нельзя так оставлять… – сказала она, уже не шепча.
Она повернулась к мужу. Тот уже понял – и без слов пододвинулся ближе.
Ли Юн положила его ладонь на бок кагана. Баянчур прижал руки, зафиксировал корпус отца. Его ладони– сильные, натруженные – в этот миг стали её опорой.
Она обернула выступающее место чистой тканью, прижалась обеими руками, нащупала сместившуюся кость и аккуратно, но сильно надавила на место смещения.
Хруст. Тело кагана дёрнулось. Он не закричал – только стиснул зубы. Дыхание перехватило.
Она наложила повязку – сначала ткань, пропитанную смолой, медом и маслом, чтобы вытянуть жар и заживить. Потом – крепкие ленты, обмотав грудную клетку крест-накрест, чтобы кость не сместилась снова. Затем снова коснулась его шеи – пульс был всё ещё неровным, но уже чуть сильнее.
– Теперь дыши. Медленно, – прошептала, глядя ему в лицо.
На мгновение всё стихло, но дыхание кагана постепенно становилось всё громче.
Затем она перешла к бедру.
Штанина была порвана – стрела была вынута, видимо, шаманом. След шаманского ножа – неаккуратный, но ткань вокруг – сухая. Она осмотрела край раны, приложила ладонь – кожа была тёплой, но не горячей, гноя не было.
Ли Юн промыла ранку отваром с горцем и зверобоем, наложила свежую повязку с мазью на жире и порошке из жжёной кости – чтобы вытянуть остатки жара и затянуть кожу.
Села рядом. Руки были в крови, пахли полынью и железом, но не дрожали. Всё.
– Она закончила? – спросил шаман за её спиной. Голос его был хриплым, но сдержанным.
Хан не ответил. Ли Юн подошла к кувшину, помыла руки и снова склонилась к постели.
Каган вдруг задышал глубже, спокойнее и ровнее.
Шаман подошёл, осторожно присел и положил ладонь на грудь старого кагана. Замер, прислушиваясь к дыханию и биению сердца старого друга.
Потом – выдохнул, глубоко, как будто снова родился.
– Он будет жить.
Посмотрел на жену Баянчура так, будто впервые увидел её. Склонил голову – и ушёл, не проронив ни слова.
К вечеру новость разлетелась по ставке.
Сначала – как шёпот. Потом – как пламя, подхваченное ветром в сухой степи:
– Чудо. Каган дышит…
Слово вылетело – и больше его было не удержать. Оно разнеслось от одного уйгура к другому – как пожар, который нельзя остановить.
– Она спасла его, – говорил один. – Дважды. Первый – во время битвы. Теперь – от смерти.
– У неё в руках – дух, – шептал другой. – Она… Тенгри элчиси… дарующая жизнь.
А один старик потом клялся, что видел, как в шатёр кагана вошла сама Умай-тэнгри – великая мать, хранительница жизни. Вошла – и отогнала смерть рукой женщины с лицом луны.
Ко входу в шатёр хана теперь приносили новые подношения. Кто-то принёс пучок саган-дайля – белого чая, священного у степняков. Кто-то – старую монету в синем узелке, завязанном узлом долголетия. Кто-то – фигурку коня, вырезанную из корня древнего дерева.
Их клали не ради украшения. Не для того, чтобы выказать уважение хатун, и не для красоты. Это были дары духу. Той, что вошла в шатёр – и вернула дыхание кагану. Чтобы задобрить её. Чтобы не ушла. Потому что теперь её боялись – и молились на неё.
А ближе к южной границе каганата в тёплом, богато устланном шатре Токтак-бея – одного из старших советников кагана – сидели другие. Те, что не участвовали в бою. Те, кто в самый опасный день укрылся с семьями за спинами личной стражи.
– Она – чужая, – негромко сказал кто-то, не поднимая глаз.
– И если правду шепчут, то, может, и шпионка Поднебесной, – заметил другой. – Слишком уж легко вошла в ставку.
– И слишком быстро её полюбили, – пробурчал третий, глядя куда-то в сторону. – Такие женщины опаснее воинов. Они – хитрые.
Они – те другие – затаились. Как степные змеи перед сменой ветра. Ждали, пока каган снова заговорит. Или – умрёт.
Но он не умирал.
На третий день он открыл глаза и впервые попросил воды.
Утром третьего дня туман медленно стелился по земле, пряча копыта привязанных коней, глуша звуки и стирая границы между телом и небом. Ли Юн сидела у входа в шатёр кагана. Сутуло, устало. В руках – полоска сушёной коры, которую она медленно резала ножом на тонкие ленточки. Пальцы двигались по памяти. Взгляд – блуждал, не фокусируясь ни на чём.
Все эти дни, пока она возилась с каганом – промывала, меняла повязки, измеряла дыхание, поила настоями, следила за жаром – муж был рядом. Он кормил её, когда она забывала о еде. Когда засыпала, сидя возле ложа своего пациента, – он поднимал её на руки, уносил в их шатёр и оставался рядом, сторожа её сон. Она не знала, ел ли он сам. Спал ли.
Но знала одно: он был рядом. Как земля под ногами. Как дыхание в ночи.
Вот и сегодня он подошёл – как всегда, молча.
– Идём, – сказал Баянчур.
Она поднялась, поправила повязку на волосах и накинула на плечи зимнюю накидку. Они шли молча. Он – чуть впереди, она – следом. Лошади уже были осёдланы. Ли Юн на миг обрадовалась – подумала, это просто прогулка, чтобы хоть немного сменить обстановку.
Но они уехали довольно далеко. За ставку. За дозор. За стоянки. Туда, где пахло горькой пижмой, холодной землёй и первым инеем. Где не было чужих глаз. Только ветер и сухая, растрескавшаяся степь.
Он оставил охрану позади. Развёл костёр – сам. Молча. Собрал сухие ветки, выложил трут на землю, чиркнул кресалом, выбивая искру, поддул – и дождался, пока не вспыхнул огонь. Тогда он выпрямился. И посмотрел на неё – прямо, в упор.
– Ты спасла его, – сказал наконец. – Моего отца. Мою кровь. И теперь я в долгу перед тобой.
Он опустился на одно колено и положил ладонь на землю, как требовал древний обычай тём-эде – клятвы долга, произносимой перед духами предков.
– Клянусь: исполню любое твоё желание. Любое. Слово хана.
Ли Юн сделала шаг. И сказала:
– Я хочу быть твоей единственной женой.
Тишина. Слышно было только потрескивание костра. Он не ожидал, что она ответит. Не здесь. Не сейчас. И тем более – не так.
Он медленно поднял взгляд. В его лице – не ярость. Шок. Будто земля под его ногами треснула и разверзлась.
– Повтори, – выдохнул.
– Я хочу быть твоей единственной женой, – снова сказала она. На его языке. Без акцента. Так чётко, словно всю жизнь говорила на нём.
Он резко вскочил на ноги. В глазах – злость, подозрение.
– Кто тебя надоумил сказать это?
– Никто. Я… сама.
Он медлил. Потом тихо, хрипло:
– Значит, ты… свободно говоришь на уйгурском языке?
– Да.
– И ты… всё понимала с самого начала?
– Почти всё.
– И молчала?
– Да, – её голос дрогнул. – Потому что… боялась. Потому что не знала, кем стану для тебя и для твоего народа. Потому что слишком многое…
Он шагнул ближе.
– Ты меня обманывала! Нас всех… – процедил он сквозь зубы.
Она не отступила. Смотрела прямо, хотя голос дрожал.
– Я была одна. В чужом мире. Без союзников. Без защиты.
– Ты приехала сюда шпионить для своего отца-императора?
Она вздохнула – и голос стал твёрже:
– Да, я понимала ваш язык. Да, я слышала больше, чем вы хотели. Но я не шпионила! Никогда.
– Тогда почему молчала? – зло перебил он. – Зачем притворялась? А я, как глупый мальчишка, учил китайские слова…
– Я очень ценю…
Он цыкнул на неё:
– Молчи.
Плечи его будто окаменели.
Ли Юн покачала головой. В глазах – влага: то ли от пронизывающего ветра, то ли от непролитых слёз.
– Нет. Я… хочу объяснить. Я опасалась вначале. Хотела иметь хоть какую-то защиту… А потом стало поздно признаваться.
Он отвернулся. Тело напряглось, глаза прищурились, как от боли, которую не хотел показывать.
– Возвращаемся, – сказал сухо. – Отныне без моего разрешения – ни шага из шатра.
Он пошёл к лошадям не оборачиваясь. А она так и осталась позади – с дрожащими руками, чуть приподнятыми, словно хотела дотронуться до него. Но так и не осмелилась.
Глава 25
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Ночь была тёмной – небо будто залили чернилами. В шатре кагана царила тишина. У входа снаружи стояли стражники – проверенные, немногословные. Когда хан подошёл, один из них молча отодвинул полог.
Элетмиш Бильге-Каган не спал.
Он лежал с открытыми глазами. На лице – задумчивость, будто размышлял о смерти, что приходила, взглянула… и передумала. Теперь он смотрел в темноту – не зная, то ли благодарить, что остался жив, то ли ждать её снова. Как старый орёл: крылья больше не поднимают ветра, но взгляд – по-прежнему остр.
– Ты пьян, – сказал он спокойно, глядя на сына. – И зол. Неудачное сочетание.
– Я… запутался.
– Тогда садись. Только не думай, что я буду тебя жалеть.
Баянчур сел. По-военному – на пятки, руки на бёдрах. Но глаза выдавали: что-то внутри него будто треснуло.
– Она всё это время понимала наш язык. Каждый мой приказ, каждое слово. И молчала.
Старик фыркнул. Засмеялся, а затем закашлялся, но когда сын кинулся было подать воды, махнул рукой – мол, всё в порядке.
– Ну и что? Она умна и осторожна. А ещё – горда, смела и умеет держать себя в руках. А ты кого хотел? Похотливую и расчётливую Басар, которая тает при виде любого более-менее статного мужчины? Пустоголовую болтунью Гизем, не способную удержать язык за зубами? Или заносчивую принцессу с пустым взглядом и сердцем торгашки, что продаст твой народ первому, кто пообещает ей достаточно золота?
– Я хотел… знать правду.
– Правду? – усмехнулся каган. – Тогда я поведаю тебе её: ты полюбил свою жену. И это пугает тебя больше, чем заговоры и война.
Хан опустил глаза.
– Ты прав… Она – моя слабость…
– … и твоя сила, – тихо сказал каган. – Она та, что спасла меня. Не думаешь же ты, что она осталась на поле ради старика? Нет. Она делала это ради тебя. Спасала меня – того, кто тебя породил, твою семью. Что тебе ещё надо?
Он замолчал. Затем снова посмотрел на сына – но словно сквозь него, в прошлое.
– Когда-то я любил. Сильно. До боли. До безумия. Она родила мне сына – Эльтегина, «князя народа», моего наследника. Я всё думал: нельзя никому показывать, как она мне дорога, чтобы не подумали, будто хан стал мягким. Когда ханство начало крепнуть – знать потянулась ближе. Им нужны были места у костра, родство с властью. Я… не слишком сопротивлялся. Так появились жёны из знатных родов, наложницы… Всё как у всех. Она смирилась. Моя Алтун. Моё золото. Мой свет. Она знала – сердце моё билось только для неё. Но я поступал, как ханы до меня: женщин брал не ради них самих, а ради порядка. Ради традиции. Да и в походе – сам знаешь. Не привык отказывать себе. Почесать то, что чесалось. Только не учёл одного: у женщин глаз острее. Они видят то, что мужчины не замечают. Довольно быстро женщины в гареме поняли: с кем бы я ни провёл ночь – к утру я всё равно возвращался к любимой жене. А времена были неспокойные. Я надолго уезжал – и не заметил, как гадюки, что пригрел у себя на груди, осмелели. Однажды я вернулся… а тело её уже остыло. Не уберёг. Эльтегин меня так и не простил. А я всё откладывал разговор с ним. Всё ждал подходящего момента… Да и как просить прощения, если сам себя не можешь простить? Пока не стало слишком поздно…
Он на мгновение замолчал. Дыхание стало прерывистым, но голос – всё такой же твёрдый.
– Когда он погиб, и тебя привезли – я увидел в тебе не только силу рода. Я увидел гордость твоей матери и её народа. И тогда понял: я поступил с ней подло. Использовал, чтобы скрыть любовь к другой – к той, кого по-настоящему любил. А в итоге… не уберёг ни Алтун, ни нашего сына. Не уберёг и твою мать… и чуть не потерял тебя.
Он перевёл дыхание. Голос чуть охрип:
– После смерти Алтун, я тогда сорвался. Вырезал весь гарем. Всех – подчистую. Ты ведь знаешь: по закону, новый каган обязан взять в свой шатёр вдов прежнего. Так вот – я избавил моих наследников от этого. После моей смерти ты сам решишь, как жить. И никто не посмеет указывать тебе, с кем делить постель.
Он опустил взгляд, потом снова поднял – ясный, хоть и немного усталый.
– Я готов к смерти. К встрече с Алтун и Эльтегином. Но пока жив – буду рядом. Если потребуется, усмирю совет. Поддержу тебя, что бы ты ни выбрал. А когда меня не станет – всё ляжет на твои плечи. Тогда ты будешь один. И главное, сын… не повтори моих ошибок.
Баянчур глухо усмехнулся:
– Куда уж мне вторую жену. Мне бы с этой справиться.
Каган закашлялся. Глухо, с надрывом. Но глаза его – блестели.
– Придёт время… старейшины станут требовать. Знать будет давить, кланы – шептать. Каждый потянет в свою сторону. И тогда тебе придётся выбирать. Запомни: выбирай не только разумом, но и сердцем. Холодный ум может вести народ – но если сделанный выбор идёт вразрез с выбором сердца, всё, что ты построишь, рассыплется в прах.
Баянчур долго молчал, обдумывая услышанное. Наверное, это был их первый по-настоящему откровенный разговор. Лицо оставалось неподвижным, будто каменным – но в глазах на миг мелькнуло что-то уязвимое. Потом он поднялся. Поклонился отцу – низко, с уважением.
– Я запомню. Спасибо, отец.
И вышел в ночь. За ним в шатёр потянулся холод ночи. Перед входом в свой шатёр Баянчур остановился, зачерпнул холодной воды из бадьи – умылся, оглядывая ставку.
Небо уже серело, но луна всё ещё светилась – упрямая, холодная, как бледное око богини, что равнодушно смотрит на дела людей. Ставка дремала. Костры гасли, стража зевала, ветер шевелил верёвки и флажки на вершинах шатров. Жизнь вокруг была всё той же – а в нём самом будто внутри всё разом разделилось: на то, что действительно важно… и на всё остальное.
Он вошёл в шатёр. Внутри было тихо. Она лежала на их ложе – её силуэт угадывался у дальней стены, укрытый мехами до подбородка. Но по дыханию он понял: она не спит. Он не стал ничего говорить. Просто сел. Разулся, молча лег рядом, стараясь не коснуться – и всё равно ощутил её тепло, её запах. Думал, как заговорить с ней, как простить – не уронив своей гордости. Как заставить её пообещать больше ничего от него не скрывать.
И вдруг – лёгкое касание. Сначала её пальцы коснулись его плеча. Осторожно. Как будто спрашивали: можно? Он не ответил. Только чуть развернулся – и встретил её глаза.
Темнота скрывала всё, кроме её глаз. Они были влажными. В них было многое: и страх, и упрямство, и какая-то… детская надежда.
Он не выдержал.
Протянул руку. Погладил по волосам. По щеке. Притянул ближе. В свои объятия.
И тогда она заплакала. Беззвучно. Без истерики. Просто слёзы – тихие, горячие – орошали его грудь, как весенний дождь в степи.
Он обнял её ещё крепче. Его сердце сжалось. Он пробурчал:
– Перестань… Не могу видеть твои слёзы, – и прижал к себе, как мужчина, потерявший и вернувший самое дорогое.
А когда слёзы полились ещё сильнее, он начал целовать её – тихо, едва касаясь: в лоб, в висок, в щёку, в солёные от слёз губы. Не из желания – из нежности. Его ладони скользили по её волосам, спине, плечам – утешая, успокаивая, впитывая её боль. Он целовал, пока её слёзы не иссякли, пока дрожь не утихла, пока она сама не потянулась к нему навстречу – с поцелуями, с жаждой быть ближе.
Они не говорили. Не спрашивали, кто был прав, кто виноват.
Они просто прижимались друг к другу – тихо, бережно, как два сердца, что снова научились биться в унисон.
И когда его ладони скользнули под ткань, а её дыхание стало неровным, это было не страстью. Это было доверием. Прощением. Клятвой без слов.
Он касался её медленно, почти благоговейно – будто боялся, что она исчезнет, стоит лишь надавить сильнее. Пальцы скользили по коже, как по шелку. И она отвечала – всем телом. Больше не стесняясь, не прячась, не скрывая своих эмоций и страсти. Целовала и трогала, где хотела и как хотела, наслаждаясь каждым его откликом на её ласки – как женщина, которая наконец позволила себе быть самой собой.
Он принял её такой, какой она была: горячей – с ним, молчаливой – на людях. Упрямой, ранимой, скрытной, независимой. Сложной. Его женщина… она – такая разная, но вся его.
И когда их тела наконец соединились, не было ни резкости, ни спешки.
Только тепло. Долгое, размеренное движение, будто он боялся спугнуть то новое, что возникло между ними. А она прижималась к нему ближе, целовала в шею, в губы, в грудь – показывая всем своим существом, что это её выбор. Быть здесь. С ним.
Он гладил её по спине, по волосам, по груди, чувствуя, как под ладонью дрожит её тело – не от вновь подступающих слёз, не от стыда, а от той нежности, что копилась в ней все те часы, пока он молчал и держался в стороне. С тех пор как обиженный ушёл из шатра, оставив её одну и запретив выходить – после того, как узнал правду.
Она что-то шептала – неразборчиво, сбивчиво, между поцелуями и вдохами. Он не прислушивался.
Но когда услышал:
– Прости…
– … я не хотела обманывать…
Тогда он мягко закрыл её губы поцелуем. Не резким – тёплым, долгим, глубоким. И она поняла: сейчас это неважно. Сейчас – не время для вины и признаний. Сейчас – время для близости и нового начала.
Их дыхание стало единым. Он замедлялся, останавливался, растягивая её и своё удовольствие. Она прижималась крепче, хотела быть ещё ближе к нему, слиться с его телом. Он гладил её – грудь, талию, живот, чувствуя, как её тело открывается, расслабляется, принимает его – полностью, без остатка.
И когда волна накрыла их обоих – это был не взрыв, не вспышка. Это был будто восход над степью: тепло разливалось изнутри волна за волной, пока не охватило всё существо. Она тихо простонала его имя, обхватив крепкое тело руками и ногами, и он выдохнул «Моя» – глухо, зарываясь лицом в её шею.
Оргазм накрыл их одновременно, а потом наступила тишина – мягкая, как мех, разложенный у очага. Он лежал, уткнувшись лбом в её шею, а она прижималась всем телом, не желая выпускать его из своих объятий.
Он не думал о завтрашнем дне. Не думал ни о своей обиде на неё, ни о совете, ни о знати, ни о каганате. Была только она. Запах – её кожи, её волос, её удовольствия. И одна мысль, простая и твёрдая, как сталь его ятагана: «Если она будет рядом… я выдержу всё.»
Он не сказал этого вслух, потому что его жена сладко уснула, доверчиво положив голову ему на грудь.
А он ещё долго не мог сомкнуть век. Смотрел в темноту, поглаживая жену по волосам, и впервые за много лет чувствовал – умиротворение. Ту самую тишину, что приходит после великой бури. И зовётся – жизнью. Жизнью с его неугомонной женой, которую, как оказалось, он полюбил. «Всё-таки старик был прав,» – усмехнулся про себя Баянчур. Осталось лишь выяснить, что жена чувствует к нему.
Он проснулся от холода. Не оттого, что меха сползли, – а оттого, что её рядом не было.
Шкуры были на месте, но остывшие. Её дыхание, её запах, лёгкое движение во сне – всё исчезло. На подушке – вмятина, на мехах – прядь волос, чёрная, тонкая, как нить из его амулета.
Баянчур тяжело вздохнул. Хоть бы… сделала вид, что слушается. Что помнит, кто здесь хан. А не ускользала в ночь, снова – решая всё по-своему. Он, конечно, её простил. И приказ не выходить из шатра больше не действовал. Но она могла хотя бы – спросить. Ведь, как выяснилось, прекрасно говорит на его языке. Он провёл рукой по лицу, сдерживая раздражение, в котором было больше тревоги, чем злости. Потом встал и быстро оделся, накинув меховой халат. Не стал звать охрану. Просто вышел в утреннюю свежесть, будто сердце само гнало его вперед, убедиться, что с женой всё в порядке.
Снаружи уже начинался день: женщины разжигали огни, мальчишки таскали воду, старик у телеги ругался на подростка, опрокинувшего котёл. Всё было как всегда. Вот только жены его – нигде не было видно.
Он шагнул к ближайшему воину у входа.
– Где хатун?
Тот быстро отчеканил:
– С первым светом ушла. В сторону шатра канага. С лекарской сумкой.
