Текст книги "Клятва Хана (СИ)"
Автор книги: Наташа Айверс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Глава 17
Шатёр хана Баянчура. Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Обнял её сзади, резко прижавшись своей грудью к ее спине. Он блуждал руками – по талии, по животу, по груди. Она прерывисто дышала, но не отстранялась. Боролась с собой, чтобы не запрокинуть голову назад. Она хотела ощутить вкус его губ, но не посмела просить об этом. Он – главный, она – послушно следует за ним. Как учили.
Он не просил. Он брал. Схватил. Прижал. Плотно. Вдавливаясь бедрами в её ягодицы. Его дыхание сбивалось – хриплое, тяжёлое.
– Ты моя, – выдохнул в её шею, горячо. – Моя.
Он сорвал повязку с её груди – торопливо, неаккуратно. Целовал плечи, ключицы, изгиб шеи и острую линию челюсти – всё, до чего только мог дотянуться. Её кожа покрылась мурашками, дыхание сбилось. Она чуть повернула голову – и встретилась с его взглядом. Тёмные, глубокие, как ночное степное небо, его глаза были распахнуты, затоплены голодом. Он не дал ей заговорить – но уловил её безмолвную просьбу. Приник к её губам – жадно, влажно, с нажимом. Одной рукой обхватил её шею, ладонью скользнул к затылку, удерживая, как будто боялся, что она исчезнет. Другой сжал её грудь – сильно, почти грубо, еще сильнее притягивая к себе, буквально впечатывая в своё тело. Его бёдра двигались в такт этому желанию, неотвратимо, жёстко, ритмично. Он тёрся о неё – своим напряжённым членом, скрытым под одеждой, о её обнажённую попку. Через ткань она ощущала его – горячего, твёрдого, настойчивого. Она чувствовала, как каждое его движение, каждая мышца – напряжены до предела. Он едва сдерживался.
Оторвавшись от её губ, он провёл ладонью по её груди, наклонился к самому уху и прошептал – низко, чуть глухо, на её языке, с лёгким акцентом, который только сильнее подействовал на неё:
– Мэй ли. Красивая.
Затем резко развернул её к себе. Не дав времени опомниться, он склонился и приник к её груди. Его губы были жадными. Он не спрашивал. Целовал, посасывал, обводил соски языком, наслаждаясь её вкусом. Руки крепко удерживали талию жены, не отпуская ни на миг. Пальцы изредка скользили вниз, к ягодицам. Властно поглаживали, сжимали, усиливая её трепет и подводя всё ближе – к той грани, за пределами которой уже нет возврата.
Она пыталась молчать. Держать свои эмоции в узде. Но тело выдавало её – спина выгибалась, а бёдра дрожали. Она прикусила нижнюю губу – отчаянная попытка сдержать стон, чтобы не выдать себя.
Он оторвался от неё, выпрямился, и, глядя прямо в глаза, спросил хрипло, с упрямой настойчивостью:
– Хао ма? Хорошо?
Она молчала, цепляясь за остатки контроля, за хрупкую сдержанность, что трещала по швам.
– Шоу ба. Скажи.
Она закрыла глаза, будто пыталась спрятаться от собственного желания – и всё же прошептала, едва слышно:
– Хао… ээээн…
И в этом её протяжном «Хорошо… дааа…» отражалось всё: пульсирующий жар внизу живота, слабость, предательски разлившаяся в ногах, и то, как тело само тянулось к нему, к его губам, подчиняясь зову, от которого уже невозможно было укрыться.
Баянчур уложил её на циновку. Он не мог больше ждать – жаждал вкусить её. Шкура под её телом была тёплой, пахла костром, солью и кожей. Его запах – мужской, густой, тягучий – обволакивал. Он сбрасывал одежду, не отрывая от неё взгляда. Воздух между ними задрожал от жара.
Он раздвинул девичьи бёдра одной рукой. Второй, едва касаясь кожи, провёл по внутренней стороне бедра – и она задохнулась.
Он провёл ладонью по её животу – медленно, тяжело, будто оставляя след. Кожа у неё вспыхнула – от жара, идущего от него, слишком близкого, почти обжигающего. Не дав Ли Юн опомниться, хан уже скользнул ниже – к центру её желания.
Он целовал – сначала чуть выше. Неторопливо. Как будто дразнил, испытывал её пределы, а может, просто наслаждался: её запахом, вкусом и едва сдерживаемым напряжением под пальцами и губами.
Она вдохнула резко, почти в панике – хотела оттолкнуть. Не его. Себя. Свою реакцию, вспышку удовольствия, растущее, неудержимое желание. Но он уже наклонился – и коснулся губами самого уязвимого места на её теле.
Жадно. Глубоко.
Когда он впервые провёл языком по её чувствительной плоти – она замерла. Как будто на мгновение вырвалась из собственного тела, и только дрожь, пробежавшая по позвоночнику, вернула её обратно.
Его губы были горячими, язык – влажным, настойчивым.
– Нет… – выдохнула она на китайском, почти шепотом. – Нет…
Она не хотела чувствовать это. Это было слишком. Слишком сильно. Слишком яркие эмоции. Она теряла контроль, а вместе с ним – и власть над собой. В панике она инстинктивно прикрыла ладошкой промежность. Но он не остановился. Держал её бёдра – крепко, жёстко, не давая закрыться. И продолжал – целовал, лизал, посасывал и её пальчики, и то, что они тщетно пытались от него скрыть. То её самое сокровенное, что она судорожно пыталась спрятать.
Он поднял голову. На губах – её вкус. Уйгурцы не считали подобные ласки зазорными. В степных традициях телесная близость никогда не была отделена от силы мужчины. Напротив – мужчина, умеющий довести женщину до дрожи, считался умелым. Это было мастерство – сродни владению саблей или умению вести переговоры.
Он знал это по разговорам у костра, по намёкам воинов, по насмешкам старших, что любили поддразнивать юнцов: «Не знающий тела женщины – что всадник без стремян». В степи сила мужчины мерилась не только в бою. Умение доставить женщине удовольствие считалось делом тонким, почти искусством.
Но сам… он ещё ни разу не делал этого. Ни с одной. Не потому, что не знал как – а потому, что ни одна до неё не была для него настолько важна. Никто прежде не вызывал в нём этого желания – давать, а не только брать.
С ней – всё было иначе. Он хотел, чтобы она сама потянулась к нему. Чтобы её тело раскрылось, как цветок к солнцу – от страстного желания. И он дотрагивался – губами, языком, даже носом. Не думая. Не планируя. А в ритме, который чувствовал телом. В такт её пульсу, её дыханию, дрожащим пальчикам. По наитию.
Он прислушивался к каждому её вздоху, выискивая самые чувствительные места – где кожа вспыхивала под его пальцами, а тело отзывалось дрожью, будто молило о продолжении.
Целовал клитор, упругие складочки, водил языком по пульсирующему теплу – изучая каждую выпуклость и впадинку. Он чувствовал, как она раскрывается – всё сильнее. С каждым движением она теряла контроль. Она зажмурилась, но это не помогло.
– Нет… нет… – прошептала она снова. Вонзилась зубами в уже искусанную губу… а потом медленно, сдаваясь, убрала ладонь – раскрываясь перед ним. Вся. Дрожащая. Влажная. Пульсирующая от напряжения.
Он не дал ей ни мгновения передышки – сразу припал к самому чувствительному месту. Горячо. Жадно.
– Нет… – снова прошептала, но в голосе уже не было запрета. Только мольба. Она и сама уже не знала, была ли это мольба прекратить эту пытку ласками или просьба не останавливаться.
Он поднял взгляд – глаза горели.
– Хорошо? – хрипло, на её языке.
Она не ответила. Только посмотрела – хрипло дыша. Глаза затуманены, дыхание рваное.
– Да? – настойчиво. – Нет?
Она сжала зубы, вцепилась пальцами в шкуру. Дышать было тяжело, голос – предавал, и в этот момент Ли Юн поняла, что уже проиграла. В голове пульсировала только одна мысль: «ещё… ещё… не прекращай…»
Он улыбнулся – резко, коротко, хищно.
– Хорошооооо, – сказал он за неё.
И больше уже не спрашивал.
Глава 18
Шатёр хана Баянчура. Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Он стоял на коленях между её раздвинутых бёдер, и всё в нём – тело, лицо, дыхание – было сосредоточено только на ней. Она казалась ему нереально красивой: грудь подрагивала, кожа горела, отзываясь на каждое его прикосновение, бёдра – напряжённые, чуть дрожали. Он наклонился, вдохнул – и запах её желания ударил в нос, тёплый, влажный, чуть сладковатый. Пахло его женщиной, впервые возбужденной плотью.
Он снова склонился. Уже не нежно. А точно. Как воины бьют в сердце. Язык – быстрее. Глубже. Твёрже. Он провел по её нежным розовым складочкам языком, обхватив губами напряжённый, вздрагивающий клитор – налитой и очень чувствительному сейчас. Коснулся его языком, провёл по кругу, не спеша. И снова. Чуть сильнее. Затем словно присосался, втянув его губами. А после – язык задвигался ещё быстрее.
Она дёрнулась. Онемевшие руки сжимали шкуры так сильно, как только могли. Голова запрокинулась, губы приоткрылись.
Он зарывался в неё всё глубже. Язык скользил по пульсирующей сердцевине. Он чувствовал её влагу прямо на своём лице. Пальцы проникли внутрь – два. Одним толчком. Глубоко. Их движение – в такт языку, точно в ту точку, где она уже горела. Где волна собиралась, готовая обрушиться и затопить её. Она пыталась молчать. Закрывала рот рукой. Но… Ли Юн была больше не в силах бороться с собой и противиться реакции тела.
Она застонала. Сначала тихо – потом громче. В следующую секунду пальцы, будто сами, впились в его плечи, оставляя следы. Затем скользнули вверх – к шее, в его густые, жёсткие волосы, цепляясь за него, как за якорь.
Она вжимала его голову себе между бёдер, будто ей было мало даже той близости, что уже была. Хотелось – сама не знала чего… но чувствовала: это близко. Совсем близко. Ноги обвили его плечи, бёдра дрожали, а розовые соски напряглись, став твёрдыми, как жемчужины – тугими, горячими, горящими от желания. Она звенела вся, до последней клеточки. Была на грани. Прислушивалась к себе изнутри, ощущая лишь то место, где сейчас властвовали его губы.
Он почувствовал, как напряжение в её теле нарастает, сгущается – становится почти невыносимым. И когда она прижала его голову и застонала, внутри у него вспыхнул ликующий жар. Он зарычал – прямо в её трепещущую плоть – от страсти и восторга – животного, мужского, древнего. Он сделал это с ней. Своей женщиной. Она ощутила этот рык всем телом. Как будто звук прошёл через неё – от самого живота до груди, эхом отдаваясь внутри. Он вибрировал в ней, пульсировал вместе с её сутью.
В ответ она громко застонала. Сначала одиноким вдохом. Потом – дрожащим стоном. А потом – взрыв. Крик – высокий, прерывистый, как стон и рыдание одновременно, вырвался из груди жены от того, что больше невозможно было держать в себе. Она выгнулась, потом сжалась, захлёбываясь и теряя сознание от обрушившейся волны удовольствия, утопая – в нём, в этой волне, в восторге, которого никогда раньше не знала.
Он почувствовал, как её вкус изменился – стал насыщеннее, плотнее, – как её тело задрожало, как она сжалась всем телом, а потом резко выгнулась – словно отпущенная тетива. Ноги раздвинулись шире, клитор набух, запульсировав у него во рту – мелкими, прерывистыми толчками. Оргазм накрыл её, словно освобождая от оков. Её удовольствие хлынуло ему на язык и губы, потекло по подбородку. И он принял всё, вжавшись в неё лицом, как будто хотел поглотить её плоть, каждое сокращение.
После она, дрожа, упала на спину вся в поту с затуманенным взглядом. Руки – раскинуты, ноги – подрагивают, а лицо заливает волна жара. Он держал её бёдра, пока её тело не сдалось и не обмякло под его руками. Только потом приподнялся, поднял голову. Губы блестели от её соков. Он вытер влагу с лица тыльной стороной ладони.
– Хорошо, – сказал он хрипло.
Это был уже не вопрос, а утверждение. И в его голосе было столько силы, как будто именно сейчас он выиграл свой самый важный бой.
На лице – мужской триумф. В глазах – тёплая нежность. Увидев разметавшиеся волосы, порозовевшую грудь жены – он не выдержал.
Нависнув над ней, он вошёл одним мощным толчком. На втором – она сжала его член внутренними мышцами, которые периодически еще сокращались. Он не стал растягивать удовольствие, потому что уже получил его, лицезрея, как кончает его жена. Сейчас он просто хотел успокоить своё тело, поэтому сразу нарастил темп, двигаясь быстро и погружаясь в неё на всю длину.
Он взял её руку, поднял к губам, поцеловал в раскрытую ладонь, прикусил тонкие пальчики, покусывая и, тем самым, дразня себя. Почувствовав то тянущее, неотвратимое ощущение, что предшествует оргазму, он отпустил её руку, сосредоточившись на своём движении. Но она ладонь не отдёрнула – наоборот, провела пальцами по его груди, медленно изучая, поглаживая. Именно это робкое касание – нежное, почти невинное – и стало толчком, что перекинул его за край. Он кончил. Горячо. Сильно. Быстро. Резко. Волна наслаждения прокатилась от позвоночника к паху. Он глухо застонал и дёрнулся, излившись в неё.
Она лежала не в силах пошевелиться. Тело всё ещё слегка пульсировало. Мышцы дрожали от слабости. Грудь – тяжёлая. Бёдра – влажные, липкие. Там, где были соединены их тела, – горячо. Сердце у неё колотилось, как у пойманной птицы. А он… он всё ещё был в ней – будто не хотел уходить. Потом медленно вышел – и это движение, хоть и мягкое, заставило её тихо ахнуть. Пустота после него была ощутимой. Хрупкой. Уязвимой. Она даже чуть дёрнулась – как будто тело пыталось вернуть его обратно.
Он не сказал ни слова. Только навис над ней и начал выцеловать её: глаза, щёки, нос, губы. Бережно. Словно она была драгоценностью.
Потом встал, потянулся к деревянной чаше. Тёплый отвар, что она приготовила себе для вечернего омовения, ещё не остыл – трава полыни и душицы плыла на поверхности. Аромат терпкий, обволакивающий. Баянчур взял мягкий кусок ткани, намочил, отжал. Потом – аккуратно раздвинул её бёдра и начал вытирать. Ткань прошлась по внутренней стороне бедра – осторожно. Он вытер всё: её влагу и своё семя. Не грубо, но глубоко. Там, где всё ещё было чувствительно. Она чуть слышно застонала – не от желания, а от того, как бережно это было.
– Хорошо, – прошептал он. Как заклинание.
Провёл тканью по её животу. Потом снова окунул в отвар – и по её груди, где всё ещё оставался пот. Он не отвёл взгляда. Любовался.
– Хорошо, – повторил. Наклонился, поцеловал грудь. Тепло. Мягко. Почти благодарно.
Когда вытер всё – укрыл её, подсунув ей под спину мягкую шкуру. Откинув мокрую ткань в сторону, он снова налил тёплой воды – умыл своё лицо, шею, грудь, пах.
Она смотрела на него так, будто не верила, что всё это случилось. Как будто только сейчас поняла, кто перед ней. Её мужчина. Мужчина, что заставил её дрожать, задыхаться, выгибаться под его напором, терять лицо. Вновь воспроизведя это в памяти, она вспыхнула и впервые почувствовала себя открытой и беззащитной. Она не знала, что с этим делать.
Он лёг рядом. Рукой провёл по её щеке, по волосам, заправил прядь за ухо.
– Ты – красивая, – шепнул он по-китайски, с хрипотцой, от которой внутри у неё снова дрогнуло.
Потом добавил – чуть тише, чуть грубее – опять на её языке:
– Моя.
Чтобы даже у неё в голове не осталось сомнений. Ни теней от прошлых, ничего не значащих для него девушек, ни следов страха, что она – одна из них.
Она не ответила. Просто повернулась на бок и, тесно прижавшись, уткнулась носом в его плечо. Вдохнула – глубоко, будто впитывая его запах кожей. Пряный. Настоящий. И осталась так, без слов, затаив дыхание.
Он обнял её – крепко. Обвил одной рукой, прижал её голову к груди, накрыл её ноги своей – плотно, надёжно, как зверь, укрывающий свою самку от мира. Сам опустил лицо в её волосы, вдыхая их аромат – тёплый, родной.
Она была вся в его объятиях. И это было правильно.
Теперь всё было иначе.
Она это знала. И он – тоже.
Глава 19
Шатёр хана Баянчура. Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Баянчур не знал меры. Ни одна ночь не проходила без того, чтобы он овладевал ею – с жаром, с жадностью, с нарастающим голодом, будто ему её всё ещё было мало. И если днём Ли Юн сохраняла лицо – держалась с ним, как и со всеми, уважительно, но холодно, как учили, – то ночью… ночью её маска слетала в одно мгновение. Её стоны сводили его с ума. А его рык – лишал её воли, заставляя дрожать и отдаваться страсти без остатка.
Её тело давно подчинилось, но сердце всё ещё колебалось. Она понимала, что теряет над собой власть – и с каждым днём всё дальше отступает от того, чему её учили. И, тем самым, становится всё ближе – к нему. Это пугало. Сил сопротивляться и намерений чётко следовать нравоучениям наставницы оставалось с каждым днём всё меньше и меньше, потому что его власть распространилась не только на её тело, но и на мысли. На чувства.
А он… будто знал. Будто улавливал каждое её сомнение. И продолжал – настойчиво, неотвратимо – заставлять её чувствовать, сгорать, пока не оставалось ничего, кроме их обоюдного желания, раз за разом стирая границы между ними. Её сдержанность лишь сильнее распаляла его, и он не останавливался, пока она не теряла контроль и не вспыхивала, как сухая трава в степи от искры летнего костра, теряясь в нём и его ласке до самого утра.
По ночам он не выпускал из своих объятий, а днём, когда был в ставке, – из поля зрения, будто напоминал не только клану, но и ей самой: она – его.
На следующий день хан предложил жене поехать с ним на охоту. Осень в степи была идеальным временем для этого занятия: воздух свежий, небо безоблачное, трава сухая, ломкая под копытами. Комары уже исчезли, жара спала, и степь снова становилась терпимой для долгих переходов. Сайгаки сбивались в табуны, волки и лисы выходили ближе к людям, в поисках пищи. Лучшее время для охоты. В степных традициях верили: как проведёшь осеннюю охоту – так и встретишь зиму. Поэтому этот выезд с ханом был своего рода ритуалом, – и для него самого, и для его воинов.
А жена рядом с ним… Это случалось редко. И всё же никто не шептался. Не косился. Напротив – встретили молчаливым одобрением. Молодые багатуры кивали ей сдержанно, без насмешки, а старики прятали в бородах едва заметную ухмылку – не от дерзости, а от понимания. Каждый хан, особенно в годы силы, хотя бы раз выводил женщину на охоту, если та запала ему в сердце. Не ради прихоти – а чтобы показать свою удаль и дать понять: она рядом не по долгу, а по праву. Чтобы клан и степь видели: это его выбор. Его женщина.
Ли Юн не стала отказываться. Они выехали к полудню: десять багатуров, хан и она – в меховой накидке поверх степной туники. Лошади шли неторопливо, обнюхивая пыльную землю и обдавая паром из ноздрей. Солнце слепило, но не грело, порывы холодного воздуха обжигали кожу. Под копытами хрустела сухая выгоревшая трава.
Собаки – коротконогие, жилистые, с прижатыми ушами и прямыми хвостами – шли впереди охотников, вытянув шеи и втягивая воздух. Это были степные тазы – выносливые, быстрые, выведенные степняками для охоты на дичь. Цепь мужчин с луками и копьями растянулась полумесяцем. Кто-то вскрикивал распугивая живность, кто-то стегал плетью по воздуху, поднимая из зарослей дроф – крупных, тяжёлых птиц, что пугливы и стремительны на взлёте. Их мясо – тёмное, плотное, питательное – шло на ханский стол, а перья украшали уборы воинов и знати. Охота на дрофу считалась делом нелёгким – птицу легко спугнуть, но попасть в неё стрелой – редкая удача.
Пёстрая тень метнулась в траве – дрофа взвилась вверх, шумно хлопая крыльями. Один из багатуров вскинул лук и выстрелил – стрела свистнула, разрезав воздух, и сразила птицу точно в бок. Раздался гортанный возглас одобрения. Птица перевернулась в воздухе и тяжело рухнула вниз. Из цепи собак вырвалась одна. Ловко нырнув в заросли, через несколько мгновений она вернулась, аккуратно держа тушку в пасти. Собака подошла к охотнику и, как учили, опустила добычу к его ногам, не повредив ни мяса, ни перьев.
В высокой траве мелькнули спины косуль – одна, другая. Один багатур метнул копьё – мимо. Послышался смех, но в нём не было злобы – лишь азарт охоты.
– Слишком спешишь, – отозвался кто-то слева. – Дай зверю повернуться.
А потом – за холмом – взметнулась пыль. Табун сайгаков мчался – буро-серые тела с тяжёлыми головами и широкими носами будто скользили по земле, поднимая снопы пыли.
Крик хана – и началось.
Он скакал первым. Его чёрный жеребец нёс всадника, как на крыльях. Копьё в руке Баянчура было словно продолжением руки. Он высматривал самого крупного зверя, наклонялся к гриве коня, осаживал, а затем снова пускался в галоп.
Ли Юн, захваченная охотничьим азартом, вдруг подалась вперёд, поспешив за мужем. Её скакун фыркнул, будто почувствовал её нетерпение, и сорвался в стремительный галоп. Плотно прижавшись к седлу, она пронеслась вдоль склона – ветер хлестал по лицу, волосы вырывались из-под повязки, кровь гулко стучала в висках. Она обогнала одного из багатуров – тот удивлённо покосился, но промолчал. В этот короткий миг – Баянчур оглянулся, и их взгляды встретились.
Он не окликнул жену, только усмехнулся – коротко, одобрительно. И в этой усмешке было всё: гордость, признание, желание. Его женщина. Жена хана.
Охота завершилась на закате. Добыли двух сайгаков, четырёх дроф, молодого волка и пару зайцев. У подножия холма они устроили привал. Мужчины развели костёр, быстро освежевали добычу, мясо жарили прямо на копьях. Пахло дымом, жиром и мокрой шерстью. Травили байки – вполголоса, с азартом, с гортанными вскриками и шутками, – про охоту, про духов, про степь.
– Говорю вам! – рассказывал багатур с седыми висками, – тот самый Эргене, что сейчас живёт у озера Баграшкёль, так стрелял, будто сам Тенгри направлял. Подстрелил волка – точно в левый глаз. А через пару лет – снова охота. Тот же склон, и волк – с пустой глазницей. Эргене не дрогнул – второй стрелой в тот же глаз. Волк – замертво.
– Да уж! – отозвался другой, отхлёбывая кумыс из бурдюка – а вот слушайте… Прошлой осенью, у реки Тарим, сам слышал, как рассказывал Бозтай – остановился он у старого камня. На нём – лиса. Рыжая, красивая, смотрит прямо в душу. Он стреляет – точно. Но когда подошёл… лисы не было. На камне только выжженная тень. С тех пор, говорят, всякому, кто заснёт там – снится женщина с огненно-рыжими волосами. Кто просыпается – тот больше покоя не знает. Уходят куда глаза глядят и ищут её. Кто в степь, кто в горы… И бродят потом, как потерянные. А жены говорят: будто сердце у мужика отняли.
– Да, говорят, от жён отваживает, – буркнул кто-то постарше, зарывшись в шкуру. – Как увижу рыжую – сразу в другую сторону скачу!
– А я б не прочь – увидеть хоть во сне, – усмехнулся молодой багатур, – если такая, как ты говоришь… рыжая да красивая…
– Не говори глупостей, – отрезал старший. – С такими – жизнь короткая…
– Но сладкая. – буркнул себе под нос юноша.
Раздался смешок. Кто-то подбросил в костёр сухой сучок саксаула – низкорослого, корявого кустарника, который в этих краях заменял дрова. Его плотная древесина вспыхнула резко, с жарким треском. Пламя взметнулось выше, осветив лица багатуров и густой дым, вьющийся в небо.
– А я вот думаю, – вставил кто-то, – надо бы у мастера из Карашара купить стрелы с отверстием в наконечнике – в форме глаза. Такие, говорят, всегда находят цель. Вон Ельтег сегодня – видели? – двух дроф срубил! По одному выстрелу – и готово. Простая стрела так дважды не попадёт.
– Тут без камлания не обошлось, – произнёс Ельтег негромко. – С дымом, с бубном, с шаманскими песнями для призыва духов ночь напролёт. А ты мне не верил…
Ли Юн сидела, укрывшись меховой накидкой, и молча наблюдала за всеми. От костра струилось ровное тепло, приятно отогревая щёки и руки. Она слушала внимательно – наблюдала, запоминала, училась. Уголки её губ едва заметно дрогнули, когда багатуры рассказывали байки, отпивая кумыс и посмеиваясь. В их словах слышались традиции и память кочевой земли. А ещё – что-то почти мальчишеское, бесхитростное, в этом мужском хвастовстве и охотничьем азарте.
В какой-то момент Баянчур подошёл и присел рядом – молча, без слов. На острие ножа он держал кусок поджаренного мяса – сочный, дымящийся. Он протянул ей рукоять ножа. Их пальцы соприкоснулись – едва заметно, но Ли Юн показалось, что между ними проскочила искра.
Он остался рядом, прислонившись плечом, делясь с женой теплом. Время от времени бросал взгляды украдкой. Наблюдал, как она ест – медленно, аккуратно, – как слизывает с пальцев сок и жир, будто не замечая, что каждое её движение отзывается в нём глухим жаром.
Когда тени стали длиннее, и над холмами растёкся сумрачный багрянец, хан неспешно поднялся.
– Возвращаемся. Езжайте вперёд, – бросил он багатурам. – Встретимся у арыка – там, где камыши. Вы знаете.
Никто не спросил, зачем он остаётся. Не удивились. Просто быстро собрались, тронули поводья и уехали, оставляя за собой клубы пыли.
Баянчур повернулся к жене:
– Поехали.
Они свернули в сторону от привала. Вниз, в ложбину, между двух холмов, где трава была выгоревшей и ломкой, но ещё хранила терпкий запах степного клевера и осенней сухости. В этом месте он останавливался когда-то давно – в юности, на своей первой большой охоте с отцом. И хотел остановиться вновь, теперь с ней – своей женой.
Они спешились. Он подошёл, чтобы помочь ей сойти с коня – и, когда её ладони легли на его плечи, он не отпустил. Напротив – притянул к себе, позволив её телу мягко скользнуть вдоль своего. Она почувствовала его сдерживаемое дыхание. Она не знала, зачем он выбрал это место. Но когда его руки легли на её талию – всё стало ясно: он хочет её.
Здесь. И сейчас.
