Текст книги "Клятва Хана (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Эпилог 1

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 746 года.

Иногда Баянчур просыпался раньше костров и первого гомона пастухов. В такие рассветы он склонялся к жене, укрытой шкурой, и, зарывшись носом в изгиб между её шеей и плечом, вдыхал в себя её запах – единственный, который не спутать ни с чем: сладкий, чистый, тёплый. Стоило воздуху наполниться им, внизу живота тяжело поднималось то самое желание, что не отпускало его с той первой ночи, когда он впервые вкусил её.

Он медленно откидывал шкуру, открывая обнажённую спину, плавную линию бедра и округлые ягодицы. Она во сне тихо вздыхала и всегда чуть выгибалась, будто знала: рядом с ней сейчас не каган, а зверь, что жаждет лишь её одну.

Он склонялся ниже, ловил губами её кожу у плеча – втягивал и посасывал медленно, так, что на белой коже оставался едва розовеющий след. Её приглушённый, сонный стон был для него самой желанной музыкой. Его рука скользила ниже – пальцами он раздвигал её влажные складочки, нащупывал тёплый клитор и лениво, но настойчиво водил по нему кончиком пальца, пока под его движениями нежный узелок не набухал, утопая в выступившей влаге.

Иногда она мягко отодвигала ягодицы назад, и в этот миг в нём что-то рвалось – оставался только зверь.

И тогда он медленно входил в неё – глубоко, до конца, чтобы утонуть в жаре её тела и в этом дрожащем кольце, что обхватывало его и будто молило не уходить. Он зарывался лицом в её шею, ловил губами её стон и двигался медленно, но с той звериной жадностью, что всегда рвалась наружу, стоило ей сжаться вокруг него.

Каждый её короткий выдох, каждый стон, каждый тихий вскрик под его ладонью – всё это держало его здесь, возле неё, сильнее, чем любая клятва.

Днём он стоял у нового шатра. Вокруг него толклись купцы, старшие воеводы и согдийский счетовод, что распластал свитки на коленях и что-то рассказывал про караваны соли. Он кивал, хмурил лоб, бросал короткие приказы. Но где-то под рёбрами ещё пульсировал утренний жар – память о том, как она стонала под ним, как её ладонь сжимала шкуру, как он рычал ей в волосы, приглушая свой крик.

Он увидел её первой среди всех: она шла через пыль двора, закинув за плечо платок, что съехал с косы. На висках – прилипшие влажные пряди. Распаренная от жары и забот она всё ещё держала на бедре корзину с травами. Грудь под тонкой рубахой тяжело вздымалась от спешки, ткань липла к коже, подчёркивая её вес и новую полноту, что уже выдавала новую жизнь под сердцем.

Она что-то говорила одной из женщин, указывая рукой на новые кожаные бурдюки, но он не слышал ни слова. Все слова кончились – остались только шум в голове и пульсация крови под животом.

Согдийский счетовод что-то бормотал сбоку, но Баянчур даже не повернул к нему головы. Он сделал два шага. В следующую секунду подтащил жену к себе, выцепив корзину из её пальцев, и, не глядя, перекинул ту охраннику.

– Мой Каган! – Ли Юн дернулась, глаза округлились, дыхание сорвалось. – Ты что делаешь⁈ Мне ещё…

Он легко поднял её на руки. Её кулачок стукнул ему в грудь.

– Мне ещё работать! – возмущённо зашептала она. – Я людям нужна!

Он только хмыкнул. Гул голосов за спиной затих, но никто не посмел хохотнуть.

– Вот и поработаешь, – бросил он, шагая к их шатру мимо всех. – Каган будет доволен – каганат будет крепче.

– Ша-гуа! – шипела она, чувствуя, как у неё горят шея и щеки под взглядами улыбающихся женщин. – Отпусти меня! Мне помыться надо…

Он только захохотал глухо, с хрипотцой – звук, что знали только её уши.

– Зачем? Чтобы смыть твой запах? Ну уж нет, жена.

Он шагнул в полумрак шатра, где пахло горячим войлоком. Опустил её на меха, тяжёлой ладонью прижал её плечо к шкуре, а другой сорвал с неё платок.

– Ша-гуа! – выдохнула она ему прямо в лицо, когда он склонился к её горлу. – Я потная! Дай мне воды, дай мне умыться…

Он ухмыльнулся – один уголок губ чуть расползся в хищном выражении.

– А мне так вкуснее.

Он не дал ей выдохнуть – ткнулся носом под её распахнутый халат, прижался губами к впадинке под ключицей, втянул воздух так глубоко, что она вздрогнула.

– Твой запах, – сказал он глухо, скользя ниже. – … бьёт прямо в голову сильнее самого крепкого кумыса.

Она хотела оттолкнуть его – ладонь легла ему на плечо, тонкая, напряжённая, но он перехватил её запястье и опустил ниже, прямо туда, где под поясом пульсировал тяжёлый, тугой жар.

– Смотри, что ты со мной делаешь, – рыкнул он.

Он накрыл её ладонь своей, веля сжать крепче. Она дернулась, румянец подступил к щекам и к шее – так, что он не выдержал и зубами снова поймал её за кожу под ухом, прикусывая нежно, но властно.

– Ты ведь каган, – выдохнула она слабо, не отводя ладонь. – Тебе нельзя быть таким…

Она почувствовала его низкий грудной смех – так плотно он прижимался к ней.

– Ты даёшь мне силу, а я дам её степи. – сказал он ей прямо в ухо.

Она только закрыла глаза – её ладонь всё ещё скользила там, где пульсировала его жажда.

Когда он рывком развернул её, стянул с бедер штаны и, наклонившись к ней, вдохнул влажный жар между её ног, она лишь застонала коротко, приглушённо. Она знала – сопротивляться больше нет смысла.

Он любил смотреть на неё снизу вверх – из темноты между её бёдер, где кожа мягче всего и пахнет не степью, а домом. Когда его язык коснулся её, она выгнулась – тихо, со стоном, таким, что кровь ударила ему в уши и низ живота. Он держал её бёдра в ладонях – крепко, так, чтобы она не вздумала убежать, даже если бы захотела.

Её бедра дрожали, живот подрагивал под его губами. Пряди волос слиплись от жара, сбились на лбу – она кусала губы, пытаясь сдержать голос. Но он не дал – поднялся выше, тяжело прижал её к шкурам и вошёл так глубоко, что она вскрикнула, задохнувшись на вдохе.

Он любил её крик. Любил чувствовать, как она сперва пытается сдержать себя, но всё равно сдаётся, хватается за его спину, сжимает ногами его бока, моля погрузиться в неё ещё глубже, сильнее.

Он рычал ей в волосы. Зарывался лицом в её шею, снова вдыхал этот едва уловимый пряный запах кожи. Она горела под ним, горела и таяла – её ногти оставляли красные следы на его плечах. Он любил эти метки – будто напоминание, что весь он принадлежит только ей одной.

Когда он излился в неё, задержавшись до последнего толчка, поймал её лицо ладонью, заставил смотреть прямо в его глаза. Она дышала часто, горячо, губы тряслись от хриплого шёпота.

Он знал, что она сейчас снова скажет ему своё любимое «Ша-гуа» – «дурак мой, зверь мой». И он только хрипло усмехнулся.

Он склонился к её виску. Вдохнул её запах – едва тёплый, родной, как костёр в лютую ночь. Она чуть шевельнулась, не открывая глаз, коснулась пальцами его груди.

– Я люблю тебя, – выдохнула она со всё ещё с закрытыми глазами.

Он улыбнулся и мягко поцеловал её висок. Лёг рядом, уткнувшись носом в её волосы, ещё тёплые, чуть влажные от их жара. Провёл ладонью по её спине – медленно, от лопаток до мягкой ложбинки у поясницы. Там, где ещё полчаса назад его пальцы держали её так крепко, что она царапала его плечи и шептала то, что не решилась бы повторить сейчас.

Он смотрел, как она ложится на бок, устраивается поудобнее, прижимается к нему спиной, подтягивает колени к животу, обнимая свой новый, ещё крохотный мир под сердцем. И в эту тихую минуту он понимал – всё, что он делал – ради неё. Ради того, чтобы она не знала страха и чтобы была счастлива.

Когда-то, ещё до того, как его назвали каганом, он дал ей свою клятву долга – священную клятву тём-эде перед духами предков, обещая исполнить любое её желание. И она выбрала немыслимое: быть для него единственной женщиной в этой степи, где мужчины меняют шатры и жён так же легко, как кони – пастбища. Он поклялся, и с тех пор держал это слово так же крепко, как держал её в своих объятиях каждую ночь. Он ни разу не пожалел о той клятве. Потому что именно эта женщина делала его сильнее. И пока под этой шкурой дышит она, пока её руки ищут его во сне, он встанет с мечом против всей степи, если та попробует забрать у него то, что он однажды поклялся хранить.

Эпилог 2

После лета 746 года Уйгурский каганат начал меняться так быстро, что сам степной ветер не поспевал за переменами.

Там, где ещё вчера шатры кочевали от Селенги до горных предгорий Алтая, уже к середине VIII века выросли первые укреплённые стоянки и города.

Главный из них – Орду-Балык – «Царский город», центр каганата, перестал быть просто лагерем войлочных юрт. На его улицах появились каменные храмы, ирригационные каналы – арыки, склады с зерном и мастерские ткачей. В кузнях чеканили свои медные и серебряные монеты. На них отпечатывалась волчья голова – знак, символизирующий род, что поднял степь и связал её дорогами Великого Шёлкового пути.

Караваны шли отсюда на запад к Самарканду и дальше до Багдада – и обратно, к границам Танского Китая.

Поднебесная платила уйгурам шёлком, специями и золотыми нитями и позволяла торговать внутри империи без пошлин.

Когда в 755 году в Китае вспыхнуло великое восстание Ань Лушаня, именно уйгурские конные дружины пришли к императору Сюань-цзуну на помощь. Историки потом напишут: уйгуры спасли династию Тан от гибели – а взамен каганат получил такие торговые привилегии, каких не знали даже ханы древних сюнну: рынки, земли и право вести собственных купцов в сердце Поднебесной.

После победы степь не вернулась к кочевью полностью – рядом с улусами, кочевыми стойбищами племён, рождались новые города.

Возле Орду-Балыка вставали каменные хранилища для зерна и шёлка, склады с металлическими весами и сургучными печатями. И если раньше слово кагана было законом, теперь его решения записывали на свитках, скрепляли клеймом и зачитывали вслух на площади, чтобы ни один купец или старейшина не мог сказать: «Я не знал».

К осени 755 года шатёр Совета уже был не юртой, а каменным строением в центре Орду-Балыка. Теперь за столом заседали не только потомки прославленных родов, но и те, чьё влияние строилось не на родословной, а на деле: главы ремесленных союзов, старейшины торговых караванов, согдийские посредники, сведущие в учёте и пошлинах. Их слушали неохотно, но всё же слушали. Потому что знали, что эти люди могут помочь им выжить холодными зимами без потерь.

Здесь каждый имел право голоса – если за ним стояли люди, ремесло, земля или знания. Старейшины, привыкшие к власти по обычаю, хмурились, но молчали, когда купец из рода Аргутов выкладывал точные расчёты, а учитель из китайской общины предлагал систему меток для учёта зерна.

Совет ещё не назывался выборным – просто кого-то больше не звали, а другим уступали место. Так шаг за шагом Совет превращался из собрания ворчащих стариков с чашами кумыса в орган власти, где важны были не седина в бороде и заслуги предков, а ум и польза для каганата. И где порой говорили даже женщины, если им было что сказать.

Шли годы – и там, где ещё десять зим назад стояли колья для коновязи, теперь шумели улицы Орду-Балыка: согдийские писцы спорят с китайскими наставниками, по канавам и оросительным арыкам течёт вода, разливаясь в ровные квадраты первых полей, где осёдлые уйгуры срезают молодую пшеницу. Тут же шелестят мастерские ткачей – ткут ковры и шёлк, что потом караваны унесут к границам Персии.

Манихейские святилища поднимаются рядом с шаманскими курганами. Молельные дома, где переписывают свитки, теперь открыты и для юных воинов, и для дочерей каганата – степь учится словам, не тем, что рождаются у костра в народных преданиях, а тем, что бегут чернилами по белой шёлковой бумаге.

А в сердце этих перемен была она, та самая Ли Юн, когда-то младшая дочь из дворца Тан, а теперь – жена Баянчура Бильге-Кул Кагана. По утрам Ли Юн сидела на низком деревянном помосте под тенью навеса с дочерью на коленях и четырьмя сыновьями вокруг.

Старший, Ай-Тимур, носил кожаный браслет с волчьим клыком – он был тихим, упрямым и серьёзным. И должен был первым унаследовать землю отца.

Средний, Сагай, любил сидеть рядом с матерью, повторяя за ней иероглифы и читая летописи вслух.

Третий, Мукар, никогда не сидел на месте: его можно было найти то у ворот, где спорили согдийские купцы, то у верблюжьих загонов. Любопытный и юркий, он мог исчезнуть с рассветом и вернуться лишь к вечеру с пригоршней гостинцев, выученных слов на разных языках, новостей, слухов и запахов далёких дорог.

Младший из сыновей, Тегин, с детства держался ближе к жеребятам, чем к людям. От матери он унаследовал зоркий глаз стрелка, от отца – лёгкую посадку и сердце вольного всадника.

А младшая дочь, рождённая под шум степного дождя, спала у ног Баянчура, цепляясь за мех его сапога – под открытым небом, что стало ей колыбелью вместо крыши.

И если кто-то из путников удивлялся, откуда у каганата столько богатства и силы, степь только улыбалась в ответ. Потому что знала: всё это – храмы, зерно, улицы и золото – держалось на союзе одного сурового воина и женщины, что берегла не только детей и мужа, но и его народ.

Шли годы. Пятеро их детей выросли: кто с мечом, кто с книгой, кто со свитком в руке. Как и их отец, они давали клятвы. И в каждой из этих клятв жило то, что не выжечь и не разорвать: честь, сила и любовь.

Много веков спустя учёные будут крутить обломки манихейских дощечек, чертить стрелки на картах, приговаривая: «Вот тут они встали против киргизов… Вот тут они шли на помощь Тан… Вот здесь чеканили волчью монету… Вот тут возвели первый водоём посреди сухой степи…» Они будут писать трактаты о великом торговом узле, о шёлке, о согдийской дипломатии и о том, как кочевники вдруг построили каналы и каменные хранилища, которых никто не ожидал увидеть посреди старой степи.

…И все они будут искать ответ на один вопрос: Как и почему кочевники вдруг построили города посреди степи? Где Каган этому научился?..

А степь бы сказала, если бы умела: что всё началось с той, что однажды сказала суровому хану: «Потому что здесь ты любил меня.» И с той весны, когда в том же шатре впервые раздался детский плач, положив начало династии, что вела народ сквозь века и не знала страха перед чужим мечом.

Эпилог 3

Прошло двадцать пять лет с тех пор, как степь приняла клятву сурового воина, данную им его тихой, но упрямой жене. Вместе они выстояли. Построили новые шатры, собрали людей, которые теперь называли их не просто каганом и хатун, а прародителями целого рода. Они вырастили пятерых детей – четырёх сыновей и дочь. Младшая была гибкая и упрямая, как мать, а взгляд и редкую твёрдость взяла от отца. Теперь эта дочь сидела у очага и проводила пальцами по шёлковой ткани свадебного убора, что готовили в приданое.

В её голосе ещё слышалась детская неуверенность, но под этим уже пробивалась взрослая тревога:

– А если у меня… не выйдет? Он такой… надменный. Смотрит так, что у меня внутри всё стынет.

Мать тихо присела рядом. Заправила выбившуюся прядь дочке за ухо и провела пальцами по щеке – в этом движении была вся её материнская нежность и забота.

Она накрыла руки дочери своими ладонями.

– Помни, что говорил твой отец, – сказала она тихо. – Это всего лишь встреча. Никто тебя не заставляет выходить за него замуж. Если скажешь «нет» – всё на этом и закончится. Никто не посмеет заставить тебя.

Она склонилась ближе и сказала почти шёпотом:

– Клятвы важны. Но сердце важнее. Если не захочешь, ничего не будет. Ты – моя кровь. И кровь отца тоже. А он скорее всю степь в пепел обратит, чем позволит хоть кому-то обидеть его маленькую принцессу.

Дочь подняла глаза и упрямо вскинула подбородок. Мать смотрела и понимала: вот ради кого всё это было.

– Мама… – в её глазах мелькнуло предвкушение. – А как ты… поняла, что полюбила отца?

Ли Юн улыбнулась и с лёгким вздохом посмотрела на дочь. Этот рассказ она знала наизусть – пересказывала его детям сотни раз, всегда начиная с одного и того же:

– Я никогда не забуду мой последний день во дворце… Когда я сбегала от нянек, то всегда бежала к маме. Мама пахла сладко, как цветы сливы, а её мягкие руки всегда находили моё лицо, скользили по волосам – и весь мир становился светлее… В ту ночь, я…