Текст книги "Клятва Хана (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Снаружи гудел утренний осенний ветер, натягивая кожаные стены шатра. Пламя в жаровне почти погасло – лишь угли потрескивали, отдавая слабое тепло.

Когда Ли Юн проснулась, она сразу поняла – его нет. Шатёр был пуст. Только её дыхание и шелест покрывала, в котором всё ещё хранилось чужое тепло. Тело помнило больше, чем разум хотел признать: тяжесть его рук, горячее дыхание на шее, резкость, с которой он входил, и странную нежность, появившуюся уже после, когда он отпустил контроль, излившись в неё.

Тишина.

Она выдохнула с облегчением – но не потому, что боялась. Нет. Просто сейчас – ей не хотелось играть. Ночью она сделала всё, как должна была: сняла тунику, приглашая; выгнулась, показывая шею и грудь – покорно и гордо одновременно. Молчала, сдерживая стоны, как учили – быть не ласковой, а недосягаемой. Недоступной. И потому вожделенной.

Наставница Ма Суань учила – быть сокровищем, за обладание которым мужчина должен быть готов пойти на всё. Но никто не предупреждал, что удовольствие будет таким… ярким. Что придётся глотать стоны, чтобы не выдать себя. А когда он кончал, рыча и вгрызаясь в её плечо, она почувствовала странное ликование. Хотелось прижать его, ласкать, гладить… Но поддаться этому искушению стало бы огромной, непростительной ошибкой с ее стороны. Потому что если позволить себе чувствовать – можно влюбиться. Как её мать. И забыть, кто ты. Стать просто женщиной – одной из многих. Ещё одной женой. Или наложницей, которой легко пренебречь. Лянь Чжи предупреждала: «Ты не должна любить – ты должна быть любимой». Это он должен потерять голову. А она – лишь позволить себя любить.

Она резко выдохнула, стряхивая с себя опасные мысли, как шелковую вуаль с плеч. Нет. Сейчас не время. Сейчас – время для тишины. Для покоя. Для чашки горячего настоя, что согреет изнутри и остудит голову. Надо собрать себя обратно – по кусочкам, разбросанным ночью между дыханием, пальцами, телом. Потому что чувства – это слабость. А слабость опасна.

Она медленно потянулась, изогнув спину, чувствуя приятную ломоту в мышцах. Тело было странно живым – чуть ныло, между бёдер саднило, но нигде не болело. Она встала, сбросила покрывало и накинула лёгкую тунику из тонкой, но плотной шерсти, привезённой из Хотана – нефритово-зелёную, с вытканным на подоле узором драконьих хвостов. Завязала пояс, склонилась к ящику с гребнями и заколками, заплетая волосы – туго, по-степному, как носят жёны ханов.

Занавес у входа резко дрогнул. Баянчур шагнул внутрь – с растрёпанными волосами, в короткой боевой рубахе из грубой, серой ткани, перепоясанной кожаным ремнём. Это была одежда для утренней тренировки: износостойкая, свободная, пропотевшая. Но на ней уже темнело пятно крови.

Его правая рука была прижата к левому боку, между пальцами густо сочилась кровь, оставляя за ним узор из багровых пятен на земле.

У Ли Юн в сердце что-то оборвалось.

Она не закричала. Не охнула. Просто метнулась к нему, как тень, и ловко подставила руки, чтобы поддержать его. Он вздрогнул – от неожиданности, не от боли, – и вдруг засмеялся.

– Шэгши… царапина, – пробормотал он себе под нос, поморщившись.

Он сел с глухим стоном – не от боли, а от раздражения. Улыбнулся и заговорил дальше, уже не глядя на неё:

– Мужики из отряда гогочут – мол, хан размяк совсем – от ласки женщины… и удар пропустил. Пусть смеются. Они же не знают, что я – нарочно… – он оскалился, прищурился, глядя, как жена готовится обрабатывать его рану. – Лицо этому неженке подправил. Шрамы воину – к лицу. Пусть учится жить в степи. А эта царапина – чепуха. Оно того стоило.

Он хмыкнул, развязал тесёмки туники и снял ткань через голову. На боку темнел и сочился кровью порез – длинный, но неглубокий, как след сабельного удара, едва не задевший рёбра.

Ли Юн молча опустилась перед ним на колени. Ловко разложила на циновке свой набор: керамический пузырёк с настойкой солодки и золототысячника, пучок сушёного чернобыльника, пепел от горелой кожицы граната, тонкие полоски чистой марли и шёлка. Приготовила всё быстро, точно, как учили.

А внутри – дрожала. Он говорил вслух, будто сам с собой. Она же ловила каждое его слово, пытаясь понять, что произошло этим утром.

– Ничего они не понимают, – бормотал он, наблюдая, как она промывает рану. – Дрыхли небось всю ночь. А я – будто на крыльях. Удовольствие до сих пор по жилам жжёт. До сих пор внутри всё кипит…

Он склонился к ней, вдохнул запах её волос – тёплых, пахнущих настоем мяты и маслом лотоса – и прошептал, едва касаясь её уха:

– Слишком много удовольствия ты мне доставила, жена.

Её рука дрогнула. Его дыхание – обжигая, коснулось её шеи, разгоняя мурашки по всему телу. Она застыла. Лёгкое прикосновение – а сердце забилось, как у пойманной птицы.

– Моя… – выдохнул он ей в висок. Голос был хриплым. – Гордая… неприступная… холодная на вид, а внутри – горячая… Ничего, скоро сама попросишь. Я умею ждать.

Ли Юн не сдвинулась с места. Только продолжила обработку: промыла рану настойкой, припорошила пеплом, уложила на неё листья полыни, чтобы вытянуть жар.

– Твои руки горячие, – пробормотал он тихо, склонившись ближе. – Ты волнуешься. Мне это приятно.

Она не ответила. Он наблюдал. Она крепко обмотала его торс бинтом – осторожно и точно, как учили, стараясь не выдать ни страха, ни желания, что пекло внутри.

Когда перевязка была закончена, Баянчур отстранился. Потом медленно выпрямился, встал и, сбросив штаны, обнажился полностью. Ли Юн всё ещё стояла на коленях. И не двигалась. Он подошёл к очагу, взял кувшин с водой, и, как ни в чём не бывало, начал обмываться. Сначала плечи, затем – грудь, живот. Его движения были ленивыми, с небрежностью хищника, знающего, что жертва никуда не убежит.

Он выпрямился, стряхивая воду с плеч, и бросил взгляд через плечо. Не сказал ни слова – просто протянул руку в сторону полотнища, но Ли Юн оказалась проворнее – она взяла кусок материи в руки и подошла ближе.

Она вытирала его плечи, но взгляд то и дело соскальзывал ниже: на тёмную полоску волос под пупком и на напряжённое свидетельство его желания. Ли Юн старалась смотреть в сторону. Но взгляд всё равно вернулся обратно – на влажную линию его живота; на капли, сбегавшие вниз; на повязку, охватывающую рёбра; на напряженные мускулы и поджарые бёдра. Она знала, что не должна, но ничего не могла с собой поделать.

Чем дольше она смотрела, тем медленнее он двигался, поворачиваясь к ней то одним боком, то другим, то спиной. Её пальцы с тканью прошлись по животу, по бедру – и снова вверх – по груди и спине, на которой ещё блестела влага. Он словно демонстрировал. Себя. Свою силу. Своё желание, которое невозможно было не заметить. Член напрягся, медленно поднимаясь к животу. На её глазах.

– Ты смотришь… – произнёс он низко, всё ещё не глядя. – Значит, тебе нравится. Думаешь, я не знаю? Холодная снаружи, горячая внутри.

Он наклонился и забрал ткань. Взял её ладонь – мягко, но властно – и положил на своё тело, направляя туда, где яростно бился пульс. Она не отдёрнула руку.

Он провёл её ладонью по своему телу вниз, по изгибу живота. Настойчиво. У неё дрожали пальцы, но она слушалась, двигаясь, как учили. Медленно. Соблазнительно.

– Так… да… медленно… Крепче. Сожми сильнее… не спеши… ммм…

Он выдохнул с коротким, сдавленным стоном и вдруг отдёрнул её руку.

– Не сейчас, – сказал хрипло, борясь с желанием наброситься на нее прямо сейчас.

Он наклонился ближе, и его губы едва коснулись её щеки – жаркие, настойчивые.

– Сегодня ночью ты снова станешь моей, – прошептал он ей.

Он подошёл к сундуку, накинул свежую рубаху, затянул пояс, повесил пояс с ножнами и напоследок бросил через плечо плащ, сотканный из голубого войлока с нашитой полосой меха лисы.

На пороге остановился.

– Ты хочешь – я вижу. Это правильно.

А потом исчез.

Только за занавесью шатра раздался его смех, низкий и довольный, когда он о чём-то говорил с воинами.

Воины, что лениво собирались у костров на завтрак, с интересом обернулись.

Он должен был быть хмурым. Настроение после тренировки – как после дешёвой браги: удар пропущен, бок кровоточит, честь задета подшучиваниями. Другой на его месте уже бы медленно закипал. Проклинал бы беспечность, злился на глупые подколы, ушёл бы в тень. Но Баянчур… светился. Как доспех, натёртый до блеска. Глаза искрились. В уголке рта – ленивая полуулыбка. Движения – раскованные, гибкие, как у мужчины, у которого всё получилось.

Он прошёл мимо воинов так, будто вовсе не пропустил удара, а сам раздавал их направо и налево. Никто не знал, что произошло на поле для тренировок и потом – в шатре. Да и знать не хотел. Но вывод был очевиден: чего бы хан ни пытался добиться этим утром – он победил. И воины, глядя ему вслед, подумали примерно одно и то же: их хан хитёр, как степной лис.

А Ли Юн осталась внутри, с ладонью, на которой ещё пульсировало его прикосновение… и с жаром, разлившимся между бёдер.

Прибравшись в шатре, Ли Юн умылась настоями мяты и корня пиона, собрала волосы в высокую причёску и сменила тунику – на вышитую серебром, грушевого цвета, с плотным поясом. Всё – как подобает супруге хана.

Снаружи воздух был бодрящим – прозрачный, с запахом дыма и утренней похлёбки. Ли Юн направлялась на завтрак, когда увидела его. Ли Шэнь. Военачальник из Поднебесной. Моложе, чем её муж. Красив лицом – точёные черты, высокий лоб, строгий взгляд. Но сегодня всё это было подпорчено. И изрядно.

Под обоими глазами – налитые синяки. На переносице – след от удара. Нос не сломан, но припухлость явно останется на пару дней. Он пытался держаться с достоинством, как подобает представителю империи, но выражение лица говорило само за себя: ему было больно. И неловко.

Он заметил, что она смотрит, поэтому быстро поклонился и отвернулся, будто хотел исчезнуть.

Теперь ей стало понятно, откуда у ее мужа рана, почему он намеренно не увернулся от удара клинком и кто именно «подправил» лицо военачальнику. Она внутренне поморщилась. Варвар. И ведь был так доволен.

«Ну, вот что тот ему сделал⁈ А даже если Ли Шень в чём-то и виноват, можно же было словами объяснить!» – Ли Юн злилась на хана.

Она уже почти шагнула к военачальнику, желая предложить повязку или охлаждающий настой из гранатовой кожуры… Но, вспомнив выражение лица Баянчура, когда он говорил о «неженке», остановилась.

«Нет. Не стоит. Раз муж так сделал, значит должна была быть причина,» – мысленно сказала она себе.

Ли Юн отвернулась и пошла дальше. И подумала – почти с тоской:

«Мужчины. О, как же трудно их понять!»

Ма Суань уверяла, что главное – знать, когда молчать, когда оголиться и как посмотреть, взмахивая ресницами. Но она никогда не рассказывала, как понять, что у них в голове, когда они сначала рычат, потом улыбаются, нарочно подставляются под удар, чтобы кого-то ударить – и при этом считают, что поступили мудро.

Ли Юн невольно сравнила утреннее поведение мужа с поведением мальчишек, живущих в ставке. И, возможно, она была не так уж далека от истины. Но она еще не знала, что влюбленный мужчина хуже любого босоногого сорванца.

Глава 14

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Ли Юн сидела на меховом ковре возле очага в шатре хана рядом с Ашлик, которая пришла показать ей, как заворачивать кусочки поджаренного мяса в солёные, пахнущие уксусом листья – для всадников, что завтра провожали посла и его свиту обратно в Поднебесную. Такие свёртки готовили не каждый вечер, а только в особых случаях: перед дорогой, охотой или важными выездами. По обычаю, пищу в дорогу должны были приготовить руки жены хана – на удачу и для придания сил. Это считалось и знаком почёта, и оберегом в пути.

– Считается, рука жены – к защите. Особенно если хану она по вкусу. – усмехнулась Ашлик.

Ли Юн внимательно слушала объяснения Ашлик и неловко, но старательно повторяла её движения: клала кусочек мяса на лист, сворачивала края, прижимала пальцами. Получалось не так аккуратно, как у жены советника: то лист расползался, то сок выступал сбоку, но с каждым разом – всё лучше и лучше. Листья чуть хрустели под пальцами, жир тёк по ладоням, и в воздухе висел густой аромат – дым, соль, специи, навар. Ашлик не хвалила, но больше не поправляла – только бросала короткие взгляды и молча передавала новые куски мяса. Слов не требовалось – только руки, взгляды, тепло огня и негромкая женская тишина.

Но Ли Юн всё чаще ловила себя на том, что смотрит не на листья. А на него.

В этот вечер её муж – хан Баянчур – не прикоснулся к пище. Он сидел чуть поодаль, опершись на колено, глядя в огонь. Пальцы лениво потирали шею, словно сдерживал бурю внутри. Его любимое блюдо с жирным бульоном остывало в деревянной чаше – он так и не взял ложку в руки.

В нём не было гнева. Но и покоя – тоже. Ли Юн не мешала. Просто продолжала заворачивать мясо, стараясь не смотреть – и всё равно наблюдала, пытаясь понять, что его так волновало.

– На сегодня хватит, – пробормотала Ашлик, встряхнув ладони. – Остальное доделают рано утром.

Она встала, собрала свёртки в плетёную корзину, бросила короткий взгляд на хана и вышла, откинув полог. Ли Юн тихо прибралась, сложила полотенце, вытерла руки в горячей воде с настоем корня пиона.

Хан с трудом встал, словно каждое движение отдавалось болью в теле. Он собирался идти туда – к юрте кюнчи. Он не знал, слышала ли жена, что сейчас происходило внутри – у повитухи, помогавшей женщинам при родах.

Но когда он потянулся к пологу, краем глаза заметил: Ли Юн поднялась следом. Не спросила. Не позвала. Просто пошла за ним – тихо, как тень. Он повернулся, будто хотел приказать ей остаться… Он не хотел, чтобы она снова смотрела в лицо смерти. Не должен был позволять. Она не знала ни роженицу, ни его воина. Не обязана была идти.

И в то же время – он надеялся, что она пойдёт. Потому что рядом с умирающей женщиной ему была нужна именно она. В нём всё ещё жила боль утраты матери – той, кого он не сумел спасти. И где-то глубоко упрямо билась мысль: «а вдруг у неё получится». Хоть чем-то – словом, присутствием, тёплым взглядом… Поднебесная славилась своими лекарями.

Хотя он и понимал тщетность этой надежды. Она – принцесса. Разве принцесс учат лечить?

Он не знал. Но остановить – не смог.

А она не тянула за рукав. Просто стояла – спокойно, прямо, не отводя глаз, в которых было упрямство. Привычное. Беззвучный вызов.

Он выдохнул. Кивнул. И пошёл к выходу. Она – за ним.

Юрта повитухи стояла чуть в стороне от станового круга. Вокруг собрались мужчины: отцы, братья, сородичи. Они не разговаривали – только стояли в тени, молча. Один терзал кнут, перекручивая его между пальцами. Другой пил кумыс – жадно, как будто хотел запить страх.

Слабые стоны просачивались сквозь щели. Несколько женщин – пожилых и молодых – сидели у входа на корточках. Их лица были усталыми, они напряжённо прислушивались к тому, что происходило в юрте. Ни одна из них не проронила ни слова, когда подошёл хан.

Мужчины расступились. Баянчур шагал уверенно, не глядя по сторонам. Увидев за его спиной женщину – его жену, – несколько человек вздрогнули. Один открыл рот, словно хотел спросить, но звук так и не сорвался с губ. Хан не остановился. Не замедлил шага.

И Ли Юн шагнула за ним в проём.

Внутри юрты пахло потом, кровью и страхом. На пологе лежала женщина, совсем юная, с лицом девочки. Глаза – распахнуты, но мутные. Волосы – липкие от пота.

Кюнчи – пожилая, с лицом, сморщенным, как сушёное яблоко – бормотала заговор и водила рукой по воздуху. Другая рука лежала на животе женщины. Когда вошёл хан, она вскинула глаза, но не встала. Только вздохнула – тяжело, устало:

– Поздно… – прошептала она по-уйгурски. – Душа уже уходит. Надо звать шамана.

У стены стоял военачальник – багатур, муж роженицы. Мощный, с квадратными плечами, но сейчас – сгорбленный, будто под ударами невидимого врага. Лоб упирался в несущий шест юрты, будто ища в нём опору. Плечи ходили ходуном, дыхание было тяжёлым, срывающимся – как у зверя, загнанного в ловушку.

Юн Ли хотела подойти к роженице – но мужчина шагнул вперёд, закрывая проход.

– Не надо… – выдохнул он, обращаясь к хану. – Уже ничего не поделаешь. Пусть уйдут с честью.

– Уйдут, если ты с этим смирился, – твёрдо сказал Баянчур. – Я – нет.

Положив руку на плечо, он отвёл воина в сторону, слушая, пока тот глухо объяснял: воды отошли давно, схватки шли часами, а после того, как в стане протянулся глухой гул рога, возвестивший об окончании ужина – всё прекратилось. И с тех пор повитуха молчит. Никто не знает, как помочь.

Ли Юн мельком взглянула на мужа – он слушал внимательно, но глазами следил за женой.

Она прошла внутрь. Молча. Опустилась рядом с женщиной. Осторожно коснулась запястья. Пульс – тонкий, нитевидный. Ноги – ледяные. Губы – серые.

– Ци уходит, – прошептала она на китайском, скорее себе.

Кюнчи склонилась ближе, не поняв слов, но услышав интонацию. Хмуро сдвинула брови.

Ли Юн поднялась. Не сказала ничего – просто встала и вышла.

Один из мужчин попытался остановить её у выхода:

– Что она…?

Но Баянчур шагнул вперёд, встав между ними.

– Пусть.

Он не повысил голос, но в тоне не было ни тени сомнений.

Женщины у входа переглянулись. Одна – молодая, с круглым лицом – прижала ладони к губам и заплакала.

Один из старших воинов глухо сказал:

– Приведите шамана.

Один из мужчин кивнул и исчез в темноте.

А Баянчур шагнул за женой. Не окликнул, не спросил – просто пошёл рядом, как щит. Они молчали, но шагали в унисон.

У входа в шатёр он придержал полог, как это делают не ханы, а мужья. Она вошла первой. Хан же, как только убедился, что она внутри, вернулся к юрте роженицы.

Костры начинали гаснуть. Воздух стал холоднее и жёстче. Над ставкой повисла напряжённая тишина: все знали, что смерть бродит где-то рядом.

Баянчур стоял в стороне, чуть в тени, будто не решался вернуться под полог. Он молчал. Лицо его было непроницаемым, но пальцы на поясе двигались – еле заметно, будто отмеряли шаги времени. Он сжимал челюсть, словно хотел что-то крикнуть – себе, судьбе, небу. Но молчал.

Когда послышались шаги за спиной – он не сразу повернулся, решив, что пришёл шаман. А когда повернулся, замер, не двигаясь.

Ли Юн вернулась.

Уже в другой одежде – в тёмной подпоясанной тунике. С волосами, убранными под платок. В руках у неё был свёрток: нож, платки, кожаная тряпица с иглой, сушёные листья полыни и зола в маленькой керамической банке.

Баянчур застыл. На миг – действительно застыл.

Он смотрел, как она идёт к нему – не торопясь, не оглядываясь. С прямой спиной и лицом, на котором нет ни страха, ни сомнений.

Его жена.

Не наложница, не игрушка, не чужая – воин в тонкой коже. Женщина, несущая жизнь, где другие сдались.

Он лишь кивнул, не доверяя голосу. Потом сам откинул полог.

– Иди.

И она вошла. Уже не как чужая.

Как та, кому отдают самое страшное – надежду, которую уже отпустили.

Она взяла меховую подстилку, свернула ее в валик, подложила под грудь женщины и подняла её на колени.

Рядом повитуха охнула:

– Так нельзя! Так не рожают!

Ли Юн села сзади, придерживая женщину, и начала разжигать жаровню. Поняв, что она хочет, хан кинулся ей помогать. Она подкинула полыни и сушёного дягиля – пусть горит. Пусть греет.

Пальцы нащупали точки: внизу икр, на пятках, на пояснице. Она прижгла их раскалённой палочкой с золой.

Женщина вскрикнула. Снова потуги. Схватка. Стон. Потом – ещё одна.

Лицо роженицы заливали пот и слёзы. Её тело билось, словно животное в силках. Несколько сильных схваток – скользящее движение. Малыш.

Но синий. Без дыхания. Пуповина – дважды обвивает шею.

– Нет… – выдохнула старуха. – Всё.

Но её никто не слушал. Отец и мать, затаив дыхание, смотрели на Ли Юн. Та уже держала нож, обмотанный полосой кожи. Она поднырнула под пуповину быстро и уверенно – раз, другой. Разрезала.

Кровь. Слизь. Плёнка на лице. Младенец лежал в её ладонях – без движения. Ли Юн обмотала ладонь платком, протёрла младенцу рот и нос, очищая от слизи. Младенец не дышал.

Она вспоминала уроки Бо Лао и медицинский трактат «Бэйцзи цицзю фан», который он заставлял её изучать. Ли Юн осторожно перевернула ребёнка вниз головой, поддерживая под грудь. Лёгкие, частые похлопывания по спине. По пяткам. Тёплый воздух вокруг дрожал, но он всё ещё не издавал звука.

– Дыши… – прошептала, вспоминая учения даосов. – Дыши, как я.

И поднесла губы к губам ребёнка. Выдохнула – мягко, с теплом. Один раз. Второй. Ничего.

Ли Юн встряхнула младенца чуть сильнее. Потом снова – похлопывания.

Снова. И снова. Вдыхала – и выдыхала в крохотный рот. Раз. Два. Похлопывания. Опять и опять. Потеряв счёт времени. Работая машинально, словно её руки двигались сами, а она лишь шептала: «дыши… дыши…»

Малыш задвигался. Захрипел. Потом – всхлип. Дрожащий, рваный. И вдруг – крик. Пронзительный. Живой.

Кюнчи села прямо на пол – там, где стояла, тяжело опираясь на руки. Не на женщину смотрела, не на ребёнка. На Ли Юн.

Долго. Молча. А потом хрипло проговорила:

– Ты не просто… улуг жолдашы катын… великая помощница в пути жизни…

Почти шепотом закончив:

– Небо благословило нас, послав ту, чьё дыхание оживляет… Тенгри элчиси.

Муж женщины упал на колени. Хан стоял у входа, не двигаясь.

В воздухе повисла тишина. Даже пламя очага будто стало мягче, тише. Кто-то за пределами юрты всхлипнул.

Баянчур смотрел на жену. В её лице не было ни гордости, ни страха. Только усталость и внутренняя тишина. Он знал – если дать слову о Тенгри элчиси разойтись, оно будет жить отдельно от неё. Её имя станут шептать у очагов, детям будут класть на лоб золу с её следа, звать к умирающим. Но если в следующий раз она не сможет спасти – её проклянут. Скажут, не захотела. Или обидела духов. А потом отвернутся. Или уничтожат – чтобы отвести беду от рода.

Он не позволит этому случиться.

Хан шагнул вперёд.

– Эти слова останутся здесь, – тихо, но твёрдо. – Кто их повторит – повторит их в последний раз.

Сказал это не только кюнчи – всем, кто мог слышать.

– Закончите без нас, – добавил уже строже.

Он протянул Ли Юн руку.

– Пойдём, – тихо сказал он.

Когда они вышли из юрты, над ставкой уже висел тонкий, желтый полумесяц. Вокруг царила тишина.

Где-то вдали запоздало послышался топот – возможно, это был шаман, спешивший к юрте кюнчи. Но его уже никто не ждал.

Возле выхода стояли десятки воинов и женщин. Никто не спросил и никто не окликнул. Только склонили головы в знак уважения, когда мимо проходили хан с женой, погруженные каждый в свои мысли. Он не знал, о чем думала Ли Юн. Сам же он мысленно твердил одно и то же:

«Я буду защищать её. Я всегда буду рядом. Никто не причинит вреда ей – моей жене.»