Текст книги "Клятва Хана (СИ)"
Автор книги: Наташа Айверс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)
Глава 9
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Во время завтрака она молча присела у очага. Рвали хлеб – нан – руками, зачерпывая густой бульон из глиняных мисок. Тёплый бульон пах жирным мясом, тмином и куртом – сушёным овечьим йогуртом, размоченным в кипятке. Мужчины ели стоя. Женщины – с краю, под навесами из плетёных жердей и войлока. Дети – на коленях у старших. Кто-то громко смеялся.
– Опять хватаете, пока сырые! – проворчала женщина, отгоняя мальчишек от лепёшек. – только корка схватилась, а вы уже тянете! Животы потом схватит – не жалуйтесь!
Ли не выделялась. Она сидела тихо. Держала миску обеими руками, ела без спешки – пальцами, как все, из общей чаши. Ни разу не поморщилась на кусок баранины с жиром, не отвернулась от резкого запаха. Не воротила нос, не щурилась. Ни один её жест не говорил: «Я выше вас».
И это заметили. А Ли Юн наблюдала. Копила: жесты, интонации, шутки. И силу. Потому что здесь – в сердце кочевой ставки – не было места для слабости. Здесь уважение не дарили. Его заслуживали. И она собиралась это сделать.
Если бы кто-то взглянул в её глаза, он бы удивился – в них не было ни страха, ни покорности. Только ясный блеск. И решимость. Она – ждала. Своего часа.
После завтрака Ашлик повела Ли по ставке – показывала молодой хатын её новую жизнь.
– Смотри, кызым, – кивнула она, – здесь у нас и кузни, и войлочники, и ткачихи. Всё своё. И всё – честно добыто. Бизнинг ишимиз – биздин намусимиз, что означает «Наш труд – наша честь.»
На открытом пространстве между рядами юрт стояли привязанные лошади. Их гривы были заплетены и украшены кистями – у боевых жеребцов это означало принадлежность к определённому роду. У некоторых – на шее кожаные амулеты тумар с молитвами от сглаза.
Мимо как раз проходили два воина. Они катили тяжёлую арбу с толстыми колёсами. Та была набита чурками кедра, мешками с сукном и несколькими глыбами кара таш – чёрного камня. Гладкого и тяжёлого. Такой камень использовали для очагов: он не трескался от жара, долго держал тепло и не рассыпался даже в зимнюю стужу. Ли Юн видела его впервые. В Поднебесной очаги складывали из глины и кирпича, а здесь – из степного камня, веками нагреваемого солнцем и закалённого ветрами. Он был кочевникам вместо кирпича. Прочный. Выдержанный. Как и они сами.
На берегу женщины полоскали шкуры – овечьи, антилопьи. А иногда – красные лисьи. Расправляли их на ровных камнях, смахивали капли, натягивали на рамы для сушки. Рядом лежали пучки верёвки, сделанные из сырой мяты, и мешки с квасцами – дубление шло и без городских мастерских. Некоторые шкуры были уже натёрты курдючным жиром и пеплом.
– Кожа должна быть мягкая, – пояснила Ашлик, – чтобы одежду шить. А грубую пустим на ерлик – подошвы.
Запах был тяжёлый: земляной, терпкий, с примесью пепла. Ли моргнула, но не отшатнулась. Просто вдохнула глубже, запоминая его – чужой, резкий, но настоящий. Такой, каким дышала степь, где ей теперь предстояло жить.
Повсюду были дети. Кто-то бегал босиком по вытоптанной траве, кто-то уже оседлал жеребёнка и мчался наперегонки с ветром.
Одного мальчишку Ашлик окликнула:
– Кутбег! Вот же упрямый мальчишка! Кутбег, если мать узнает, что ты опять за край ставки выехал – шкуру снимет!
– Ашлик-апа, я ж только до пригорка и назад! – крикнул Кутбег в ответ, не сбавляя ходу.
– До пригорка, до пригорка… – проворчала она, качнув головой. – Змея укусит – не услышим. Волк утащит – и следа не найдём. А чужак… – она резко махнула рукой, будто отгоняя дурное. – Степь не шутит. Кутбег! Поворачивай обратно!
Мальчишка повернул в сторону, прокричав что-то в ответ, но ветер унёс его слова. А Ашлик только вздохнула, бросив взгляд в сторону горизонта – туда, где за складками холмов тянулась безмолвная, равнодушная земля.
– Степь – не шутка, чырайым. Степь – жестока, – тихо добавила она, словно про себя. – Не прощает ни слабости, ни глупости.
Ли Юн тоже посмотрела туда, за холмы. Здесь не ждали милости. Не мечтали о блеске и песнях. Здесь берегли землю, скот, огонь в очаге. И самое главное – друг друга. Потому что иначе – не выживешь.
Она подумала, что если останется здесь, то тоже должна будет стать частью этой земли. Стать не только женой хана, а настоящей женщиной степи.
Неподалёку женщины развешивали на жерди выстиранные халаты и штаны, шили на ходу, разложив кожаные сумы с иглами и нитями. Где-то слышался стук – воины чинили седла. Всё дышало делом, движением, жизнью.
Перед обедом Ашлик снова подошла к ней и повела её обратно в шатёр.
– А тебе наряд привезли, – сказала она с лёгкой улыбкой. – Сегодня ашлык – обед в шатре у Кагана. Будем есть с ханскими жёнами. Напоказ, чырайым. Хан прислал новое платье. Пусть все в каганате видят, как он тебя ценит. Хотя и твоё свадебное было красивое. Но, видимо, твой муж захотел тебя побаловать.
Она кивнула одной из девушек, стоявших у входа в шатёр хана. Та молча подошла, не глядя в глаза, и протянула Ашлик свёрток, перевязанный шерстяной тесьмой.
– Хан сейчас с дозором, – добавила Ашлик уже на ходу. – Ты пока освежись и переоденься. Я вернусь, как только сама буду готова, и помогу заплести волосы. Волосы – это сила женщины. Их надо правильно показать.
Ли Юн поклонилась в ответ. Прижав свёрок к груди, она прошла мимо дверной циновки и вошла в шатёр мужа. Здесь пахло костром, сушёным мясом, тёплой кожей и редким благовонием, которое, видимо, кто-то недавно подбросил в жаровню. Смешанный запах, который она уже начинала узнавать.
Внутри было тихо. Только потрескивали угли в очаге.
Ли аккуратно положила свёрток на циновку, покрытую тёмным фетром. Немного поколебавшись, она начала снимать одежду. Новая туника ждала её, но старая туго завязывалась на спине. Пришлось нащупывать пальцами узлы – сдёргивать с плеч, тянуть вниз. Одежда соскользнула к ногам. Ли аккуратно сложила её.
Сначала сняла чжунъи – тонкую, как лепесток, нательную рубашку. За ней – жёсткую лиф-ленту, которую так ругала Ашлик, и шёлковые штаны. На ней больше ничего не было. Обнаженное тело было покрыто лёгким румянцем от утренней прохлады.
Намочив кусок льна водой из бурдюка, Ли Юн протёрла тело – быстрыми движениями, пытаясь согреться.
Потом развернула свёрток и оглядела наряд, присланный Баянчуром.
Туника была сшита из тончайшего шёлка цвета молодой травы. Сложная вышивка из узелков и бусин напоминала цветы, а на рукавах был узор в виде ласточек – символов защиты и скорого возвращения. Подол был расшит тесьмой с вставками из мягкой кожи. Всё это кричало: «Это – жена наследного хана». Платье, достойное принцессы.
Она стояла обнажённой посреди шатра, проводя пальцами по ткани, всё ещё не решаясь надеть. И даже не подозревала, что за плотной тканью входа уже остановился кто-то…
Баянчур вернулся внезапно. Увидев, что полог не завязан, мужчина нахмурился. Ему доложили, что жена была с Ашлик. Значит, вернулась. Он не думал долго. Откинул полог – и шагнул внутрь. Но, едва ступив за порог, замер.
Перед ним – она.
Сжав губы, она пыталась наощупь повязать грудную повязку. Движения – неуверенные, слепые. Он сразу понял: она не видит себя. В шатре нет ни медного круга, ни полированного стекла – ничего. Ни одной поверхности, где можно было бы рассмотреть себя и поправить одежду.
И он вдруг неожиданно для себя, по-мужски просто, ощутил странное желание – подарить ей зеркало. Настоящее. Не отполированное кочевое, а как в Китае – резное, тонкое, с гладким, холодным стеклом. Чтобы она могла увидеть себя. Чтобы знала, как выглядит, когда стоит вот так – с разметавшимися по спине волосами, обнажённой грудью, с этой своей бледной кожей и гордой, упрямой линией подбородка.
Увидела себя такой, какой он видит её сейчас.
Свет от жаровни золотил её кожу – белую, как лепестки лилии. Плечи – гладкие, мягкие. Прямая спина. Талия – тонкая, будто созданная, чтобы её обвивали его ладони. Волосы – блестящие, тяжёлые, как мокрый чёрный шёлк – мягко качнулись и распались по лопаткам. Несколько прядей соскользнули в сторону, оголив изгиб поясницы и округлую попку. Тугую, соблазнительно упругую, как спелый фрукт. И он… застыл.
Пальцы дрогнули.
Он стоял – заворожённый, затаив дыхание, не в силах оторвать взгляд от неё. Его жена. Его. Такая недоступная, гордая принцесса – и вот она перед ним: живая, настоящая. С изгибами тела, от которых перехватывало дыхание.
Каждое её движение было пыткой. Она наклонилась в бок, поднимая нагрудную повязку, которая выпала из её рук, обнажая чуть подрагивающие груди, – налитые, тяжёлые для её хрупкой фигуры. Розовые соски затвердели от прохладного воздуха, и он почувствовал, как внутри всё сжалось – от желания, от злости на самого себя, что приходится ждать, и от жгучей зависти к собственному будущему, в котором она будет принадлежать ему полностью.
Она провела ладонью по бедру. Не чувственно – машинально. Но и этого хватило. Он представил, как её кожа ответила бы на его прикосновение: тёплая, шелковистая, податливая.
…И, стоя в полутьме у входа с крепко сжатыми кулаками, он ощутил, как напряглось всё тело. Член ныл, туго наливаясь под поясом, пульсируя от каждого её движения. Ему хотелось шагнуть вперёд – в этот свет, в этот жар, в неё. Но он так и остался стоять, сдерживая себя до боли в челюсти.
И даже сам не знал, что сделает в следующую секунду: уйдёт… или…
Глава 10
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Он сделал шаг вперёд.
Один.
Ещё мгновение – и он бы коснулся её. Прижался бы губами к шее. Провёл бы ладонью по её талии. Почувствовал бы, как под его прикосновением дрожит её тело, как прерывается её дыхание от желания, как опаляет жар.
Но не сделал.
Он стиснул зубы до хруста и заставил себя отступить. Тихо, медленно. Шаг назад. Ещё один. И снова шаг – как будто выныривал из воды, в которой едва не утонул.
Полог опустился за его спиной – неслышно. Пульс в висках стучал так, что заложило уши. Во рту – вкус металла: сжал челюсти так, что прикусил щеку. А внизу живота всё ещё горело.
Он шёл быстро. Почти бегом. Миновал охрану у шатра, не проронив ни слова. Один из воинов хотел что-то спросить – и осёкся, встретив его взгляд. Хан не просто злился. Он был на грани.
Он зашёл за юрту с жаровней – там, где обычно ставили бадьи для мытья после дороги или боя. Дошёл до бочки с дождевой водой. Сбросил плащ, тунику, сапоги, штаны. Вода ударила по телу, как хлыст. Он схватил черпак и начал лить воду на себя: на грудь, на лицо, на пах. Резкая, ледяная. Сводящая тело. Смывающая остатки жара.
Жажда не прошла. Она превратилась в ярость. Он ударил кулаком по деревянной бочке. Потом – ещё раз. И снова. Доски заскрипели, послышался глухой треск.
Он не хотел искать других женщин, чтобы утолить жажду. Не сейчас. Это было бы… подменой. Он не хотел чужого тепла. Он хотел только её.
Но не хотел вновь видеть, как дрожит её тело… от едва сдерживаемой непокорности, а не от разделённого желания.
И поэтому лил воду снова и снова. До тех пор, пока не онемели пальцы. Пока не свело мышцы. Он глотал воздух, как боец после схватки – рвано и жадно. А потом – осел на корточки. Полуголый. Промокший. Всё ещё дрожащий. Но – живой. Не зверь. Не шакал, бросающийся на женщину. На свою же жену.
Он закрыл глаза, медленно втянул воздух сквозь зубы. В груди всё ещё стучало – гулко. Но уже не так сильно пульсировало в паху, не толкало к безумию.
Накинув на мокрое тело одежду, он вернулся в шатёр.
Её уже не было.
Он замер на мгновение. Потом медленно стянул с себя плащ, бросил на сундук и начал переодеваться. Молча, машинально. Как всегда. Словно возвращал себе контроль.
Он нагнулся, чтобы снять сапоги – и тут заметил что-то на краю лежанки. Узкий, аккуратно сложенный свёрток. Её старая нагрудная повязка – китайская, с тонкой вышивкой по краю.
Он взял её.
Поднёс к лицу. И вдохнул.
Запах её кожи, лёгкий отголосок масла с лотосом, тепло тела. Его прошибло, будто кто-то со всего размаха ударил кулаком под рёбра. Все внутренности сжались. Он сел. Остался сидеть, сжав повязку в руках, не в силах оторвать от неё лица.
Штаны сам не заметил, когда стянул – остались болтаться у колен. Его член стоял туго налитый, пульсируя от одного её запаха.
Он вдохнул ещё раз. Глубже.
И, не открывая глаз, сжал себя второй рукой. Жёстко. Без ласки. Почти зло. Как будто наказывал себя за то, что выдержка его подвела.
Он двигал рукой по стволу члена вверх и вниз резко, быстро – чтобы выплеснуть скопившееся напряжение, которое снова окутало его, стоило только ощутить её запах. Чтобы хотя бы на какое-то время унять этот жгучий голод, это животное желание, от которого трещит сознание.
Он стиснул зубы и зарычал сквозь них. Перед глазами стояла она – обнажённая, гордая, недоступная. Её изгибы. Её шёлковая кожа. Взмах пушистых ресниц, взгляд исподлобья, гордая спина. Пухлые губки. Розовые, острые соски. Грудь – тяжёлая, налитая. Белые, упругие ягодицы.
Пальцы на члене сжались крепче. Дыхание сбилось. Он ускорился. И через пару движений рукой его накрыла волна удовольствия – он застонал, стиснув ткань повязки в кулаке. Его семя выплеснулось на пол – несколькими толчками, тяжело, вязко, и только тогда он смог выдохнуть.
Когда пришло облегчение – он дышал хрипло. Несколько мгновений сидел, откинув голову назад, с закрытыми глазами. Пот стекал по вискам. Сердце всё ещё билось часто. Но в груди – впервые за весь день – стало тихо. Он знал – это ненадолго. К вечеру всё вспыхнет снова. Но сейчас… он пришёл в себя.
А потом разжал пальцы – и аккуратно, почти бережно, положил повязку жены обратно на циновку. Поднялся. Обмылся снова – коротко, по-военному: тело, лицо, пах. Негласный обычай требовал – после ночи с женщиной нельзя возвращаться в круг воинов, не очистившись. Это было делом чести – уважением к себе и к соплеменникам. Тёплый отвар полыни жёг кожу, но смывал пыль, усталость и следы разрядки. Земля у порога жадно впитала мутную воду.
Натянул свежую тунику, подпоясался. Заправил волосы. Быстро, без суеты. Лицо стало таким, каким его привыкли видеть другие – собранным, холодным, непроницаемым.
Хан был готов к торжественному обеду.
Внешне – спокойный, как камень. А внутри – угли. Теплятся. Ждут.
Холодный воздух, остро пахнущий гарью и тушёным мясом, стелился по земле между юртами. Пламя костров плясало в бронзовых чашах, отбрасывая на лица гостей золотисто-рыжие отблески. Над углями чадили медные котлы: в них томилась баранина с луком и чабрецом. Пар от чаш с айраном – густой, солоноватый, с лёгкой кислинкой – поднимался вверх и исчезал в тени войлочного навеса. Дым, воздух, мясо и кожа – всё сливалось в один плотный, густой аромат, который знал каждый мужчина в ставке: запах дома.
Воины сидели на расшитых коврах, плечи укрыты грубой шерстью. Их лица – обветренные, с резкими скулами и тяжёлыми надбровными дугами – были освещены лишь со стороны костра, и потому казались ещё суровее. Старики молчали, поглаживая усы и бороды, будто вслушивались не в разговоры, а в шорох пламени и далёкий вой степного ветра. Женщины, в ожерельях из ракушек, звериных зубов, костей и бронзовых подвесок, расположились чуть поодаль – полукругом. За ними – девочки, служанки и юные родственницы. Каждый знал своё место.
Шатёр Кагана – не дворец, но и не просто юрта. Узоры на фетре, свисающие бахромой знамёна, шкурки лис на жердях, бубенчики с символами родов – всё говорило: это сердце Уйгурского каганата.
Баянчур сидел по правую руку от отца. Его туника была простой, но добротной: никакого золота – только густая шерсть и плетёный пояс. Лицо – непроницаемое. Ни тени улыбки, ни напряжения. Только взгляд – пристальный, чуть скошенный. Он следил. За ней.
Его жена сидела чуть позади, на нижнем ковре, как велел обычай. Рядом – Ашлик и две старшие хатун. Прямая спина. Сложенные на коленях руки. Опущенный взгляд. Узкие рукава аккуратно завёрнуты, волосы перевиты тонкой серебряной нитью. Ни одного лишнего движения.
Её уже представили. Принцесса из Поднебесной. Ли Юн – дочь императора Тан, рождённая от наложницы рода Цзя. Жена наследного хана.
Прозвучали приветствия.
Каган скользнул по ней взглядом, приподнял густую седую бровь и усмехнулся:
– Говорит по-нашему?
– Нет, – коротко бросил Баянчур.
– Ничего, – хмыкнул старик. – Научится. Ещё дитя.
Разговор тут же перешёл на другое: зимовка у Тарбагатая, недавняя и быстрая схватка с киргизами, кто из сыновей вождя был ранен. Воины ели руками, без спешки и без слов, отрывая жирные куски мяса, с хрустом ломая кости. Пили кумыс из деревянных чаш и внимательно прислушивались к беседе.
Но за женским кругом звучало другое. Едва слышное. Шёпот. Хихиканье.
– Какая толстая… И кожа – как у молочной козы…
– Он даже не ночует с ней…
– Сидит, как статуя. С такой женой не то, что ночевать, – есть вместе не захочешь. Скука смертная…
Губы прикрыты ладонями или платками. Но слова – отчётливые. Насмешки – острые, как обсидиан.
Она не подняла глаз. Не повернулась. Не дрогнула. Но Баянчур заметил, как её прямая спина чуть напряглась. Плечи едва заметно приподнялись. Он знал, что она не понимает язык. Но наверняка почувствовала, в чей адрес направлены язвительные насмешки и ядовитые взгляды. Женская злоба редко нуждается в словах.
Он узнал один из голосов. Тот, что звучал слишком звонко.
Баянчур не мог вмешиваться в женские разговоры. Мужчина не должен касаться бабьих дрязг. Но и молчать не мог. Потому что видел – как она сидит. Молча. Терпит. Как когда-то его мать.
Он резко повернул голову. Глаза – как сталь. Взгляд – в упор. Не на женщину. На её мужа. На его воина. На того, кто будет отвечать. По-мужски. Перед ним. Своей жизнью. За поступки своей семьи.
– Хатунов, забывших уважение, в ставке не держат.
Тишина. Пламя в жаровнях дрогнуло. Кто-то, не успев дожевать, закашлялся. Чья-то миска выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на землю.
Муж женщины побледнел. Приподнялся. Наклонился к Баянчуру, как положено:
– Простите, хан. Я улажу. Сейчас же.
Он обернулся. Молча мотнул головой своей жене – на выход. Та встала. Лицо вытянулось. Губы поджаты. Шурша одеждой, она исчезла вслед за мужем за пологом.
Трапеза продолжилась, как ни в чём не бывало. Но воздух изменился. Щебетание стихло. Женщины заговорили иначе – громче, сдержаннее. Перешли на нейтральные темы: о детях, о скоте, о зимовке.
Ли Юн чуть повернула голову. Косо. Осторожно. Взглянула на мужа украдкой, из-под ресниц. Не улыбнулась. Но он заметил – искру. Тихий интерес. Она разглядывала его. Будто впервые. И не просто как супруга. А как мужчину.
Он потеплел под этим взглядом – без причины. Просто потому, что впервые почувствовал: она его увидела. И заметила.
А рядом Ашлик, будто ничего не случилось, наклонилась и прошептала:
– Вот теперь ты – своя, кызым.
И под глухой стук чаш, потрескивание углей в жаровнях и хруст лепёшек в руках воинов Ли Юн впервые позволила себе – мечтать. Что её место – здесь. В этом круге. Среди этих голосов, лиц и запахов. И, может быть… рядом с этим мужчиной.
Глава 11
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
После обеда небо затянулось лёгкой дымкой, а воздух наполнился терпким запахом шерсти, которую чесали и пряли женщины, сидя у своих шатров на маленьких переносных веретенах, похожих на тонкие стрелы с грузиками из обожжённой глины. Тщательно вымытая и высушенная мягкая шерсть антилоп превращалась в лёгкую пряжу, которую после сматывали в клубки – будущий войлок. Ловкие пальцы женщин двигались быстро, скручивая нити вручную, без ткацких рам, прямо на весу.
Казалось, сама жизнь в ставке замедлилась, растворяясь в неторопливом дыхании степи.
До тех пор, пока в дозоре у дальней гряды не показались всадники. На горизонте задрожал тонкий столб пыли. Вспыхнул свет на металлических ободьях повозки и на шёлковых накидках всадников. Красный, золотой, синий – цвета императорского двора Поднебесной.
По всей ставке начались приготовления в ожидании прибытия посольства.
Перед шатром Кагана на расстеленный войлок, только что выбитый и проветренный, аккуратно положили новые ковры – плотно сбитые, окрашенные в глубокие цвета: бордо, охру и синий. Их ткали в зимовках: сучили шерсть, окрашивали пряжу в отварах корня марены для бордо, глиняной охры – для тёплых жёлтых тонов, сока вайды – для глубокого синего. Каждый оттенок требовал времени, терпения и умения – чтобы краска легла ровно, держалась годами и не выгорала на солнце. Рисунок был строгим: переплетение трёх дорог и сплетение кочевых родов – знак силы союза.
Баянчур стоял у шатра Кагана – плечи расправлены, взгляд прямой. Лицо его оставалось спокойным, но внутри всё было натянуто, как тетива перед выстрелом. Он почувствовал её ещё до того, как увидел – тонкий запах масла лотоса и чистого тела, лёгкий шелест шагов. Ли Юн встала рядом. Бесшумно, как тень. Её наряд был безупречен, осанка – безукоризненна. Ни одного лишнего движения. Но Баянчур заметил, как её пальцы вцепились в край пояса, как под тонкой кожей на шее дрожала живая жилка, отсчитывая удары сердца. Ещё на церемонии бракосочетания он понял: королевский двор никогда не был для неё домом. Ни для неё, ни для её матери-наложницы. И потому, видя её волнение сейчас, Баянчур, не сказав ни слова, сделал полшага вперёд, заслоняя её собой от взглядов чужаков. Его широкое плечо – теперь между ней и миром. Стоило ей сделать ещё один шаг в сторону – и его спина закрыла бы её полностью. Баянчур стоял недвижимо, твёрдо, как древо в степи. Ему не нужны были слова: одним своим телом он давал понять каждому, кто осмелится приблизиться, что жена – под его защитой.
Процессия появилась на гребне холма: конные воины с чёрными штандартами, за ними – фигурки всадников в длинных шёлковых одеждах. И среди них – двое, выделяющихся особо.
Первым спешился Чэнь Гуан – посол императора Тан. Старик с высоко собранными в узел седыми волосами. Его халат из чёрного шёлка был расшит золотыми волнами, а шаги были осторожными, но уверенными.
Следом за ним двигался молодой человек в киноварном халате, украшенном облачными узорами. Ли Шэнь – генерал императорской гвардии.
Молодой воин был красив. Стройный. Черты лица – тонкие, правильные, как на фарфоровой статуэтке. Кожа – светлая. Губы – тонкие, выразительные. В движениях – грация тигра. В руках – уверенность того, кто привык к мечу и к власти.
Когда посол остановился у шатра Кагана, весь лагерь замер.
Чэнь Гуан неспешно поклонился трижды: Небу, Кагану и Земле. Его старческое лицо хранило достоинство. Он произнёс медленно и чётко на понятном уйгурам языке:
– Да будет долог век великого Кагана – повелителя Девяти Ордынских кланов и опоры Небес! – прозвучало чисто и громко. – Я, Чэнь Гуан, посланник двора Тан, прибыл с вестями и дарами.
Каган, сидевший у главного очага в кругу знати, слегка кивнул:
– Да даруют Небеса и Земля мир нашим народам.
Затем посол поклонился второй раз – уже иначе, медленнее, изящнее, – и обратился к Ли Юн на китайском:
– Принцесса Ли Юн, цветущая слива Поднебесной, ныне хатун великой Степи. Ваше сияние далеко простирается над нашими землями. Великий город Чанъань тоскует по вашему свету, как лотос тоскует по росе.
Ли Юн склонила голову в ответ, плавно положив ладонь на пояс – знак благодарности и уважения у степных народов. Никто не сказал ни слова, но Баянчур заметил, как несколько старейшин чуть склонили головы, а воины у шатра гордо выпрямились. Незаметное движение, едва уловимое глазу, – но достаточное, чтобы понять: Ли Юн ответила так, как отвечала истинная хатун – жестом, установленным обычаями Степи.
– Ваши слова согревают сердце, почтенный посол, – ответила она спокойно, но достаточно громко, чтобы услышали все. – Чанъань навсегда останется в моей памяти, но ныне моя судьба – здесь, под небом великой Степи.
Те, кто знал китайский, переглянулись с одобрением, и один из приближённых быстро перевёл её слова остальным. Народ принял это безмолвно – уважительными взглядами и лёгкими кивками.
А потом вперёд выступил молодой воин, поклонившись сначала кагану, а потом наследному хану:
– Генерал Ли Шэнь, сын Поднебесной, послан с дарами и приказами императора. Служу миру и доблести.
Баянчур встретил его взгляд. Чистый. Прямой. Но в тот миг, когда глаза Ли Шэня задержались на Ли Юн, вспыхнув восхищением, челюсть Баянчура напряглась. Желваки заходили под кожей.
Ли Шэнь склонился в поклоне перед Ли Юн, не сводя с неё глаз:
– Принцесса Ли Юн, сияние Поднебесной, ваша красота озаряет степь, как луна ночное небо.
Баянчур видел, как Ли Юн молча и с достоинством приняла комплимент. С опущенными глазами… Но румянец вспыхнул на её щеках – лёгкий, почти незаметный. И когда генерал вновь взглянул на неё исподлобья, всё в крови Баянчура вскипело. Инстинкт. Древний и неконтролируемый.
«Моя,» – глухо стучало в висках. – «Моя. Никому не отдам.»
Он сжал зубы так сильно, что челюсть заныла от напряжения.
Посол – тонкий дипломат, старик с проницательными глазами – наблюдал. На мгновение его старческие глаза сверкнули лукавым пониманием. Он склонил голову ещё ниже, выказывая наследному хану всё своё почтение:
– Приветствую доблестного наследника – хана Баянчура, стоящего на стыке двух миров – степи и Небес, – произнёс посол, кланяясь Баянчуру.
Баянчур коротко кивнул в знак приветствия. Его спина оставалась прямой, руки – сцепленными, лицо – каменным. Ни тени эмоций. Но посол уловил напряжение в его плечах. Ревность – тонкая, едва заметная, как наледь на воде на заре. Для тех, кто знал дворцовые страсти, она была очевидна.
Посол отвёл взгляд, чтобы не усугублять напряжения, и заговорил о караванах, дружбе между народами и династических узах. Его слова текли ровно и учтиво, но Баянчур почти не слышал их. Казалось, всё его существо было заточено только на жену – её дыхание, запах, движения, малейшие реакции. И яростное чувство, бившееся в груди, которому он не находил названия, но которое жгло, словно незажившая рана.
Из-за спин послов всадники один за другим выносили дары: тяжёлые свёртки шёлка, амфоры, полные белого риса, фарфор тончайшей работы, бронзовые зеркала с вставками из яшмы, лакированные чёрные шкатулки с душистыми мазями. Каждый предмет был не просто ценностью – знаком мира, уважения и старинного обычая брачного союза.
Каган одобрительно кивнул, приглашая посла и генерала в шатёр, где уже поджидал накрытый стол. Делегация из Поднебесной двинулись вперёд.
Но Баянчур задержался. Он шагнул ближе к Ли Юн, склонившись так, что его голос был слышен только ей. Тихо, касаясь губами её виска, он произнёс:
– Моя. Только моя.
Ли Юн подняла глаза. На мгновение их взгляды встретились – и в этом молчаливом соприкосновении вспыхнула искра. Что-то дрогнуло глубоко внутри – не страх, не смятение, а тихая, упрямая сила. Она не отвела взгляда. Не склонила головы. Осталась – прямой и неподвижной, как стрела, готовая взлететь.
И в сердце её отозвались его слова: «Моя. Только моя,» теплой волной разливаясь под кожей, пропитывая каждую клеточку.
Но вместе в той части души, где жило несломленное детское сердце, вспыхнула другая мысль – дерзкая, горячая, как дыхание вольного ветра: «Нет,» – ответила она ему беззвучно. – «Это ты – мой. Мой хан. Моя степь. Мой выбор. Если я так решу.»
Она не улыбнулась. Только незаметно распрямила плечи, чуть выше подняла подбородок – в вызывающе нежном жесте, полном упрямства, гордости и права быть собой.
И Баянчур это увидел. Почувствовал. В его груди что-то глухо сжалось – не от ярости, не от желания, а от гордости. «Его женщина.» Жена. Упрямая. Непокорная. Такая, какую только степь могла подарить воину – и которую невозможно было сломить.
Он с трудом сдержался, чтобы не коснуться её. Не провести ладонью по щеке, не схватить эту дерзкую, тихую силу – ту, которую так хотелось удержать и спрятать в ладонях. Навсегда.
Поднялся ветер. Степь вздохнула. И праздничный вечер начался.
Посол говорил речи о вечной дружбе между Тан и Уйгурами, о скорой отправке новых купеческих караванов. Но сам краем глаза наблюдал. Не за Каганом. И не за знатью.
За наследным ханом. И за императорской дочерью.
Баянчур сидел среди мужчин, ближе к Кагану – спокойно, прямо, ни разу не повернув головы. Но его внимание окутывало жену, как невидимый щит. Ни один взгляд, ни одно слово не могли достичь Ли Юн, чтобы он этого не заметил. И каждый раз, когда чей-то взгляд, чья-то речь касались её, его глаза темнели – медленно, тяжело, как небо перед бурей.
Он охранял её. Даже не осознавая этого до конца. Посол отметил про себя это и подумал:
«Император мудр. Этот брак может оказаться прочнее любого договора».
Весь ужин Баянчур держал себя в руках. Как всегда. Безукоризненно. Спокойно. Но посол всё равно увидел то, что было скрыто от остальных: пламя под бронёй. И тонкую, едва зримую нить, уже протянувшуюся от сердца воина – к той, что ещё недавно была чужой принцессой, отданной ему по брачному договору.
Когда закат окрасил небо в цвета выжженной меди, над ставкой загремели бубны.
Воины развели высокие костры: пламя рванулось вверх, отбрасывая длинные, дрожащие тени на войлочные шатры. Дети носились между юртами, помогая воинам и собирая сучья и щепки. Женщины приносили к кострам чаши с кумысом и подносы с мясом. Воздух был густ и горяч от дыма, пряного запаха тушёной баранины и сладости горного мёда, сваренного с дикими орехами.
Пока послы совещались с Каганом, его советниками и ханами в шатре, в ставке начались танцы.
Уйгурские пляски были совсем не похожи на утончённые придворные танцы Чанъаня. Здесь не было плавных поклонов и изящных переборов на лютнях. Здесь мужчины прыгали через пламя, раскидывая руки, словно готовые обнять весь мир. Девушки сплетали живые узоры руками и телом, крутили широкие юбки, рассыпая лёгкие, отрывистые шаги по пыльной земле. Всё было живо, мощно, как сама степь – грубая, гордая и прекрасная.
Ли Юн стояла у края круга – скромная, тихая, в тёмно-синем йаглыке, который плотно облегал её волосы, и в тонком платье, перехваченном узким шёлковым поясом. В руках она держала чашу кумыса, но почти не пила – лишь смотрела, как вокруг костров кружилась жизнь.
К ней подошла Ашлик – всё такая же говорливая, заботливая, с лёгкой усталостью на лице.
– Видишь её? – кивнула она в сторону круга.
Ли Юн проследила взглядом. В круг вышла девушка – высокая, стройная, с серебряными заколками в густых чёрных волосах. Её платье было расшито шёлковыми нитями и украшено мелкими серебряными подвесками, звенящими при каждом её шаге. Глаза смотрели прямо, смело. Высокомерно.
