Текст книги "Клятва Хана (СИ)"
Автор книги: Наташа Айверс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
Глава 3
Южные земли Бесступной долины. Пограничье Уйгурского каганата. Весна 745 года.
Пыль висела в воздухе стеной, застилая горизонт. Она смешивалась с ржанием лошадей, криками и лязгом стали. Баянчур – хан и наследник кагана – гнал своего коня по левому флангу, где карлукские всадники рвались к обозу. Он сжал коленями бока горячей кобылы, рванул поводья вбок и выхватил саблю. Изогнутое лезвие, привычное кочевому воину, было создано для боя в седле – лёгкое, гибкое, идеально сбалансированное. Оно срывалось в удар, рассекало плоть и возвращалось без помех, не застревая в теле.
Кобыла, натренированная реагировать на малейшее движение всадника, уже в пене, сделала резкий поворот, уходя от выпада копья. Баянчур пригнулся, и в следующий миг его сабля описала дугу – рассекла плечо противника и вырвалась обратно, оставив за собой хрип, кровь, вырывающуюся толчками, и безвольно оседающую в седле фигуру.
Слева мелькнула синяя уздечка – один из его личных телохранителей – юный Таскиль – сражался молча, точно и безжалостно, вырезая врагов. Уйгурские воины держались плотным строем, прикрывая обозы и тылы, защищая караваны и раненых. Но враг давил.
Карлуки, ещё недавно союзники, теперь – предатели. Они объединились с остатками басмалов и кочевыми шайками, чтобы вернуть земли, когда-то считавшиеся их. Пока Элетмиш Бильге-каган вёл сложные переговоры с Поднебесной, на юго-западе вспыхнуло восстание.
И этот огонь приехал тушить Баянчур.
Сегодня он был здесь не как наследник трона, а как воин. Пыль въелась в кожу, волосы прилипли к вискам. Никаких шелков, никакого золота – только кожа, металл и бешеная ярость против тех, кто осмелился бросить вызов каганату. Он знал, что на него смотрят. Не как на сына правителя – как на командира. Те, кто прошёл с ним путь в походах и стычках, ждали не громких слов, а правильного приказа. И он не собирался их подводить.
Карлуки бились яростно, но их группы были разрозненными, плохо скоординированными. Уйгурская конница шла клином, врубаясь во фланг, дробя ряды и оставляя после себя только пыль, кровь и агонизирующие тела.
Когда завеса пыли чуть рассеялась, Баянчур увидел: центр дрогнул.
– Сейчас! – рявкнул он, вскидывая саблю. Его голос прорезал грохот битвы.
Воины откликнулись мгновенно. Конница рванулась вперёд. Последний рывок. Металл впивался в плоть. Копыта взрывали землю. В воздухе пахло кровью. Барабаны гремели, гортанные крики перекрывали стоны раненых. Противник не выдержал.
Резкий, надломленный звук рога – сигнал к отступлению. Карлуки бежали, бросив знамёна, трупы и раненых. Последних добивали без слов, как было принято в степи: раненый враг мог встать, если дать ему время.
Победа не была решающей, но стала важной и показательной. Уроком для врагов, напоминанием для союзников. Это уже третье сражение за последние две недели, и уйгурские силы удержали все ключевые рубежи. Карлукская угроза откатилась на запад. Баянчур снял шлем и провёл рукой по мокрому лицу. Пыль смешалась с потом, делая кожу шершавой.
Степной ветер налетел с юга – горячий, пыльный. Словно напоминание: это ещё не конец.
Он взглянул вдаль. Пора в ставку. К отцу. Узнать, что решили в Поднебесной, и доложить о победе.
Ставка Кагана, близ Орду-Балыка. Через два дня после последнего сражения с карлуками. Весна 745 года.
Тяжёлый ритм барабанов возвестил о приближении победителей. Знамёна колыхались на ветру, вырезанные из плотной шерсти и украшенные символами рода. Воины выстроились вдоль дороги к ставке, расступаясь перед сыном Кагана. Они уважали его не потому, что он – наследный сын кагана, а за то, что он храбрый воин и мудрый полководец, не раз доказавший своё право вести их в бой.
Баянчур въехал в лагерь неспешно. Он не любил триумфов. Пыль ещё не выветрилась из волос, а кровь врага ещё не вычищена с кожаных налокотников.
Перед шатром Кагана стоял правитель земель – Элетмиш Бильге. Властный, мощный и крепкий несмотря на возраст. Его седые волосы были перевязаны шёлковой лентой, а на груди – застёжка с символом каганата. Он не улыбался, но, когда сын спешился, шагнул вперёд и хлопнул его по плечу, выказывая одобрение.
– Хорошо сражался, – сказал он коротко. – Говорят, вы отбросили их далеко на запад и изрядно проредили их ряды.
Баянчур кивнул. Он не нуждался в длинных хвалебных речах. Он выполнил свой воинский долг. Они вошли внутрь шатра. Подношения, вино, кумыс, блюда из жареного мяса. Окружение Кагана уже собралось – советники, жрецы, вожди кланов. Все хотели видеть героя.
Элетмиш поднялся:
– Сегодня мы празднуем не только победу моего сына, но и союз с Поднебесной.
Он бросил взгляд в сторону сына:
– Император Тан согласился выдать свою дочь за моего сына – наследного хана Баянчура. Через три луны к нам прибудет принцесса.
Среди воинов зазвучал одобрительный ропот. Китайское родство – это золото, шёлк, дороги, дипломатия. Уйгуры понимали, что это – знак силы. Баянчур стоял, не выказывая ни радости, ни гнева. Он склонил голову – как положено. Но его острый взгляд впился в лицо отца.
Только когда шатёр опустел, и их осталось только двое, он повернулся к отцу. В его глазах бушевал шторм:
– Меня даже не спросили.
Элетмиш Бильге-каган сидел на ковре перед жаровнёй, разбирая карты караванных путей и даже не поднял взгляд на сына.
– Не было нужды, – спокойно ответил Каган. – Это твой долг.
– Не успел сменить кольчугу, а уже потерял свободу. Жена мне не нужна.
– Она нужна не тебе, а каганату. Ты – мой наследник. Ты будешь каганом. А каган не может выбирать, с кем спать. Он выбирает, с кем заключать союз, чтобы удержать степь в своих руках.
Элетмиш наконец поднял голову. Его взгляд был тяжёлым.
– Танская империя держится на волоске. Восстания на юго-западе, дунхуанский перевал нестабилен, а император окружён жадными вельможами. Он боится. И, как всегда, хочет купить верность шёлком и женщинами.
– Так пусть покупает, – бросил Баянчур. – Но не меня.
– Он просил гарантии. Он не верит словам. А нам… – Каган ткнул пальцем в карту. – Нам нужны торговые пути, металл и зерно. Если ты женишься на его дочери, он не посмеет нарушить союз, пока его плоть и кровь сидит у нас в шатре.
– Или мы, – медленно произнёс Баянчур, – окажемся связаны с его падением. Если его свергнут, мы окажемся втянутыми в чужую войну.
Каган кивнул.
– Возможно. Поэтому мы не должны этого допустить.
– Ты не оставляешь мне выбора, – тихо сказал Баянчур.
– У воина есть выбор: сражаться или нет и какому клану служить. – ответил Каган. – У хана – нет. У хана есть только обязанность перед его народом.
Баянчур молчал. В его груди тлела злость. Он знал, что отец прав. Но и себя он тоже знал.
– Я соглашусь. Ради каганата, – наконец сказал он. – Но не жди, что я приму её. Да и народ вряд ли встретит её с распростёртыми объятиями.
Элетмиш усмехнулся, но улыбка не затронула его глаз.
– Знаю.
Он на мгновение замолчал, а потом тихо добавил:
– Но ты сделаешь то, что должен. Это и есть зрелость.
– Зрелость, – хмыкнул Баянчур, – когда ты уже не волен распоряжаться собой.
– Добро пожаловать во власть, сын.
Глава 4
Личный шатёр Баянчура. Ставка Уйгурского Каганата. Весна 745 года.
Ночь в степи – не тишина. Это шорохи, крики ночных птиц, вой ветра, лязг оружия и негромкие переклички часовых. Но в этом шуме был покой – живой, полный смысла. Такие ночи Баянчур любил. Они напоминали, ради чего проливается кровь: ради этих редких мгновений, когда вокруг мирная степь, чистое небо, а его народ спит спокойно.
Хан отбросил занавесь шатра и вошёл внутрь. От него пахло конским потом, кумысом и кровью. Он снял сапоги, скинул пропылённую, тяжёлую одежду и шагнул к деревянной бадье у очага – широкому сосуду, наполненному подогретой водой с отваром горьких трав.
Рядом уже лежала свежая холстина и меховая щётка. Баянчур опустил руки в воду, зачерпнул и с шумом плеснул себе на лицо и грудь. Вода была горячей, с лёгким ароматом полыни и багульника. Она обжигала свежие царапины, но смывала пыль, кровь и усталость.
Он намочил щётку, провёл по плечам, по шее, по предплечьям – с нажимом, как будто сдирал с себя не грязь, а мысли. Под загорелой кожей перекатывались плотные мускулы, всё ещё напряжённые после боёв. Тело степного воина было сильным и поджарым. Руки знали тяжесть сабли и щита, спина – вес раненых товарищей, ноги – рваный ритм бесконечных походов, когда день за днём всё, что у тебя есть, – это седло, пыль и твоя сила воли. Баянчур был не украшением трона, а воином. Мужчиной, которого уважают не за титул, а за то, что он храбро идёт первым в бой.
Кожа покраснела. Вода в бадье потемнела. Омовение у кочевников не было ритуалом, как в Поднебесной. Это была необходимость. После боя мылись обязательно – чтобы смыть пыль, грязь, пот и чужую кровь. Оставь на теле хоть одну неочищенную царапину – загноится. А гниющая рана в походе – это уже не просто боль. Это слабость. А слабость в степи смертельно опасна.
Баянчур обтёрся куском плотной ткани и расправил широкие плечи. Штаны из плотной шерсти и сменная рубаха – грубая, из отбеленного войлока – уже ждали на сундуке. Он накинул её, и ткань на миг прилипла к горячей коже. Подхватив бадью, он подошёл к выходу из шатра. Наклонился и вылил тёмную воду в углубление у порога. Зола и земля жадно приняли её – без остатка. Как степь принимает кровь павших.
Вернувшись в шатёр, он сел у очага. Пар от горячих камней поднимался вверх, смягчая дыхание и заполняя пространство влажным теплом. Обычно он любил этот момент – короткий покой после сражения, когда отдыхают тело и разум. Но не сегодня. Сегодня в голове роились мысли – тяжёлые, навязчивые, невесёлые.
– Повелитель не спит? – раздался голос у входа.
Он подошёл к выходу и откинул полог.
Две девушки стояли в проёме шатра. Их наряды были богато украшены вышивкой и бронзовыми подвесками, а тонкие косы, переплетённые шёлковыми лентами, мягко касались плеч. Обе – дочери знатных уйгурских родов, выросшие при ставке Кагана. Высокая и длинноногая Басар. Она была старшей дочерью рода баргу – потомков прославленных воинов. И её подруга Гизем – младшая дочь советника Кюль-Тегина – влиятельного рода торговцев и старейшин.
Они склонили головы в знак уважения.
– Хан вернулся с победой, – мягко сказала одна из них, – и без награды?
– Может, мы поможем забыть пыль дороги и жар битвы? – добавила вторая, едва касаясь груди тонкими пальцами.
В их народе женщины могли сами выбирать, с кем провести ночь. И он тоже мог – принять или отказать. Мог сослаться на усталость. Или мягко отказать – без объяснений и без последствий.
Но внутри всё кипело.
Он знал, что согласился правильно – на этот союз, на женитьбу. Знал, что будет каганом, и понимал, что для него долг должен быть превыше личного желания. Но сейчас он просто хотел отвлечься. Хотел забыться хоть на миг. Главное – не нажить себе новых проблем. Он был не просто ханом. Он был наследным сыном Кагана. Любая его слабость могла стать оружием против него.
– Ни обещаний. Ни калыма, – сказал он глухо. – Только эта ночь.
– Мы и не ждём большего, – ответили они в один голос.
Занавесь за его спиной опустилась, отсекая посторонние звуки. Огонь в жаровне дрогнул. Тени скользнули по стенам.
Он вальяжно опустился на низкий тюфяк у очага – с меховой подстилкой и расшитым войлоком – и молча ждал. Тело ещё дрожало от нерастраченной ярости. Ему не нужна была ласка. Только страсть, в которой можно утопить то, что кипело внутри.
Басар и Гизем двигались с той грацией, что бывает только у женщин, знающих цену своему телу. Их жесты были страстны – словно танец, выученный и отрепетированный. Они приближались, не касаясь хана: скользили ладонями по талиям, по изгибам бёдер, по груди – раздевая, поглаживая, дразня. Одна стягивала с другой пояс, вторая – медленно спускала лямки туники, обнажая плечи, грудь и живот подруги. Это было не просто раздевание – представление. Словно они выставляли друг друга напоказ.
Их тела были дарами, а он – тот, кто должен выбрать. Или взять оба. Одежда слой за слоем стекала к ногам, обнажая смуглую кожу и гибкие, поджарые тела. Басар – дерзкая, страстная, с низкими гортанными стонами, от которых хан терял терпение, желая как можно скорее погрузиться в тепло девичьего тела. Гизем – порывистая, юная, смеющаяся так, будто всё происходящее – игра. Но в этом смехе сквозила уверенность. Она была не менее искусна, чем Басар – просто играла роль младшей подруги.
Ни стеснения. Ни ложной скромности. Только женская свобода и провокация.
Когда ткани упали к их ногам, они, не глядя друг на друга, как по невидимому сигналу, повернулись к хану – уверенные, обнажённые, сияющие золотыми телами в свете жаровни.
Они приблизились – с обеих сторон, как две тени. Их пальцы неторопливо скользнули по его телу. Он не шевелился, только смотрел – сдержанно, почти равнодушно.
Гизем развязала завязки его штанов. Басар стянула с него рубаху и откинула её в сторону. Его бронзовый торс блеснул в свете очага: под кожей – мышцы, рельеф, сила воинского тела. На плечах – царапины. На боку – свежий синяк. Но он не замечал боли, сосредоточенный лишь на том, чтобы получить удовлетворение, в котором теперь нуждался, глядя на груди юных соблазнительниц и их стройные тела.
Басар наклонилась к его лицу – губы были близко, тёплое дыхание коснулось его лица. Взгляд его стал жёстче. Он не отстранился – просто не позволил. Молча, без резкости, но с силой, схватил её за затылок. Его пальцы скользнули ей в волосы и сомкнулись у корней. Хан потянул голову девушки вниз к своему паху – медленно, не спрашивая.
И она охотно подчинилась, без стеснения приняв его член в свой жаждущий рот. Обхватив пальцами основание, она медленно заскользила языком по всей длине. Её движения были уверенными и плавными с томным изгибом шеи и влажным теплом губ. Её губы то обхватывали его плотно, то отступали, скользя назад с мягким причмокиванием – будто смаковала засахаренный финик, пока тот не растает от жара её рта.
Рядом обнажённая Гизем тёрлась о его бедро. Она прикусывала губу, наблюдая за действиями подруги, и водила рукой по его груди – то поглаживая, то дразня пальцами мужские соски, заставляя хана вздрагивать. Второй рукой она скользнула между своих бёдер, прикоснувшись к набухшему клитору, с каждым мгновением всё быстрее, всё отчаяннее стремясь к последнему толчку перед падением в бездну удовольствия.
Мужчина впервые позволил себе расслабиться. Он запрокинул голову назад и тяжело выдохнул сквозь стиснутые зубы. Наслаждался – тёплым дыханием, ритмичным давлением губ и языка Басар, её неторопливой, искусной лаской. И тем, как тело Гизем извивалось рядом, содрогаясь в оргазме.
Когда горячесть их губ и рук уже не утоляла его желания, он отстранился, перехватил Гизем за талию и уложил на спину – прямо на войлок, грубый, с вплетённой шерстью. Колкая от песка и сухости воздуха, ткань была грубой и жёсткой, а кожа девушки – чувствительной после первого оргазма. И от этого её ощущения стали только острее. Он навис над ней, крепко и властно вжимая её своим телом в лежанку. Она раздвинула ноги без слов. Придвинувшись ближе, он пристроил свой член в её входу и резко вошёл.
Хан Баянчур не был жесток, в отличие от других тюркских мужчин. Но и не стремился быть нежным. Брал её жадно, как берут воду из бурдюка в жаркий день – чтобы утолить жажду. Ни больше, ни меньше.
Он двигался уверенно и сдержанно – без грубости, но и без той медлительной ласки, которую девушки могли бы ожидать от любовника. Он не разговаривал, не терял головы. Даже сейчас он оставался собой – ханом.
Гизем вскрикнула, но через пару достаточно резких толчков хана, который постепенно набирал темп, раскачиваясь бёдрами вперёд и назад, начала стонать, изгибаясь под мужчиной. Басар подползла на коленях с правой стороны к хану, прося его внимания. Он оторвал свою правую руку от груди Гизем, в которую теперь вбивался в более быстром темпе, и, чуть повернувшись корпусом, смочил два пальца о выступившие соки стоящей перед ним на коленях девушки. Мужчина жестом приказал Басар развести ноги шире, а затем толкнулся внутрь неё пальцами, начав двигаться в неспешном темпе. Она задышала чаще, выгнулась.
Девушки стонали почти в унисон, а он лишь чувствовал приятную горячесть девичьего тела своим членом и пальцами. Он чередовал ритм, движения – без суеты, без слов. Просто отдавая телу то, что оно требовало.
Шатёр наполняли тяжёлые вздохи, томные стоны и влажные звуки – шлепки потных тел друг об друга и скольжение члена и пальцев мужчины внутри девушек.
Когда Гизем простонала, дрожа и кончая, он, вытащив пальцы из Басар, слегка толкнул девушку, уложив на бок рядом с Гизем, и, не церемонясь, резко толкнулся в её разгорячённую плоть бедрами.
Глядя на них, Гизем прикоснулась пальцами к своему ещё слишком чувствительному клитору и начала его массировать, вздрагивая от ощущений. Баянчур переводил взгляд с того места, где он соединялся с Басар, на промежность Гизем, наблюдая, как та ублажает саму себя, постанывая и закатывая глаза от удовольствия.
Затем он поставил их обеих на четвереньки, находясь позади них. Девушки выгибали спину и выпячивали ягодицы, сражаясь за внимание хана. Мужчина имел их по очереди, не отдавая предпочтения ни одной из них. Пока он неустанно толкался бёдрами в одну, вторую мужчина ублажал рукой.
Громкие стоны девушек были наверняка слышны проходящим мимо шатра, но хан совершенно этого не стеснялся. Наследник Кагана – он был мужчиной, который мог захотеть и с лёгкостью заполучить любую. Многие девушки и даже женщины постарше мечтали провести с ним ночь.
Он не испытывал желания овладеть ни одной из них, сделав своей. Бесчисленное множество женщин, с которыми он занимался сексом, надеялись пленить хана, но ни одна не стала для него особенной. Секс для мужчины был лишь способом снять накопившееся напряжение.
В какой-то момент его дыхание стало резким, движения – быстрее, жёстче. Ещё миг – и он почувствовал, как волна жара прокатилась по позвоночнику. Напряжение запульсировало у самого основания члена, требуя выхода, мышцы напряглись, и хан на мгновение замер, как хищник, который готовится к прыжку. Всё тело натянулось, как струна.
Он вынул член – вовремя. И в тот же миг его тело содрогнулось. Кулаки сжались. Спина выгнулась. Он застонал – коротко и глухо. Семя горячей дугой выплеснулось на спину одной из девушек. Он выдохнул. Обтёрся.
И сразу отстранился. Всё закончилось.
– Уходите, – бросил он, уже не глядя на них.
Басар и Гизем быстро оделись, хихикая и потягиваясь, как сытые степные кошки, распластанные на солнце. Их движения оставались томными и неторопливыми – они изгибались, точно невзначай, надеясь удержать его взгляд. Но хан уже не замечал их. В его глазах не было ни желания, ни интереса. Он был с ними в шатре – телом. Но мыслями он был далеко.
Оставшись один, Баянчур отпил воды из бурдюка у очага и, вылив немного на ладонь, умылся. В теле разлилась мягкая истома – глухое эхо разрядки, не принесшей радости. Только привычное физическое облегчение.
В шатре снова воцарилась тишина: потрескивал огонь, снаружи переговаривались часовые.
Он уже забыл о тех, кто был здесь всего несколько минут назад. Их не было – ни в его сердце, ни в мыслях. А вот мысли о ней – прочно застряли. Не отпускали. Гнездились в голове, как заноза под кожей.
Та, что ждёт его в Поднебесной. Принцесса. Дочь императора. Его будущая жена. Что она за женщина? Холодная и неприступная, как статуя из нефрита? Или горячая и страстная, как уйгурские девушки?
Он не знал. И это злило. Больше, чем сам факт брака. Раздражало, что она уже жила в его голове, хотя он ещё даже не видел её лица.
Глава 5
Императорская столица Чанъань. Великий дворец Тан. Лето 745 года.
Словно море камня и золота, дворец Чанъаня возвышался над землёй – тяжёлый и величественный. Массивные многоскатные крыши с изогнутыми краями ложились одна на другую, образуя каскад теней и света. Бронзовые флюгеры в форме драконов дрожали от слабого ветерка.
По аллеям во внутреннем дворе скользили тени – слуги, которых здесь называли тайцзяни. Их шаги были беззвучны, лица – гладкие, без волос, как у мальчиков, а движения – странно плавные, почти неестественно женственные. Они были в одинаковых тёмных халатах, с затянутыми в узел причёсками, и ни один не поднимал взгляда.
«Им отрезают всё. До корня. И яички, и сам ствол – подчистую. Это у них называется цюань цэ – „полное удаление“. Без снадобий, без жалости. Нож, лёд, тугая повязка. После этого мальчишка должен сидеть на глиняном горшке – чтобы отверстие не заросло. Выживет – будет евнухом. Нет – значит, так распорядились Небеса. Чтобы не могли ни смотреть на женщин, ни мечтать о семье и детях.» – сказал когда-то Кюль-Барыс – его старший советник, побывавший при дворе Тан.
И сейчас Баянчур видел тайцзяни своими глазами. Ему было трудно смотреть на них. Эти мужчины без мужского достоинства, кастрированные ради того, чтобы их подпускали к гарему. «И они ещё называют нас варварами…» – мрачно подумал хан.
Ни один из племени тюрков не поступит так даже с врагом. Если уж убивать, то быстро. Честно. Мечом. А не вот так – уродовать мальчика на всю жизнь. Сколько им было? Семь? Девять? Иногда меньше? У Баянчура это не укладывалось в голове. В его мире мальчик должен был учиться держаться в седле, натягивать лук, оберегать мать, смотреть отцу в глаза. А не терять свою мужскую суть, чтобы потом стать слугой в императорском дворце. Говорили, некоторые из них даже имели влияние при Совете Императора, командовали стражей, принимали решения. «Порядок,» – гордо говорили китайцы. – «Цивилизация.» А Баянчур чувствовал только отвращение.
Внутри дворца стояла тишина. Прохладно, как будто стены сами отталкивали жар степи. Лёгкий ветер пробегал по гладким плитам внутреннего двора, не поднимая пыли, но принося с собой утренние запахи: свежезаваренный чай с жасмином, сандал, дым от благовоний и жаровен, где в глиняных сосудах томились груши, фаршированные мёдом, имбирём и кедровыми орешками. Сладость фруктов, смешанная с пряным теплом приправ казалась частью самой утренней тишины дворца.
Баянчур вёл коня сам, не позволяя никому касаться поводьев. Он ступал по узкому красному мостику, ведущему к внутренним покоям – тому самому, по которому проходили лишь члены императорской семьи и редкие гости, допущенные к сердцу Поднебесной.
Никаких толп. Никакой суеты. Только церемониймейстеры, чиновники с застывшими лицами и юный принц, присланный от имени императора. Приветствие было чётким, выверенным – ни словом больше, чем позволяли ритуалы.
Брак – дело политическое. Баянчур знал это. Как знал и то, что невесту он сегодня не увидит. Всё – по правилам. Сначала – свитки. Подписи. Печати. Только потом – женщина.
Император вошёл в зал в жёлтом шёлке, узор которого был так тонок, что казалось – дракон на ткани вот-вот оживёт. Он не выглядел ни враждебным, ни приветливым. Он был лицом империи. Лицом, которому не нужно улыбаться.
Баянчур склонил голову. Не в покорности – в уважении равного. Император едва заметно кивнул в ответ. Их взгляды пересеклись на миг – как взгляды двух охотников, случайно встретившихся на одной тропе.
Когда свиток зашелестел, кисть скользнула по бумаге, а нефритовая печать оставила алый отпечаток – союз был заключён. На бумаге. В присутствии свидетелей. И вскоре будет скреплен телами. Кровью. Судьбами.
Танская империя просила защиты – каганат предлагал меч. Взамен Поднебесная открывала караванные пути, обещала шёлк, рис, железо. Но главное – династический брак. Император требовал гарантий. И давал свою – отдавая варварам свою плоть и кровь.
Баянчур вышел из зала неспешно, с прямой спиной. Чанъань остался позади. Впереди – свадьба, до которой оставалось три дня. И невеста, чьего имени он даже не знал. Только род – Ли из императорский дома династии Тан.
Внутренний двор хоугуна. Императорская столица Чанъань. Через три дня после подписания.
Цветы сливы были вышиты на шёлке её свадебного одеяния – сотни крохотных лепестков, оттенков от жемчужного до густо-малинового. Ткань струилась, как вода, перехваченная поясом с нефритовой пряжкой. На лбу – подвеска в виде капли, касающаяся междубровья при каждом движении. Её лицо было непроницаемо, как гладь утреннего озера.
Баянчур смотрел на неё, пытаясь найти в ней ответ на простой вопрос: что в ней такого, что император решил отправить именно её? Почему – она?
Она шла к нему, не поднимая глаз, в сопровождении двух старших фрейлин. Шаг за шагом – медленно, как учили. Но Баянчур даже в покорности её движений разглядел не слабость, а силу. Сталь, скрытую под шёлком. Она не была похожа на остальных членов императорской семьи. В её гордой осанке читалось достоинство, а в поджатых пухлых губах – немой вызов. Он хотел услышать её имя из её же уст. Но по этикету его должна была произнести старшая фрейлина:
– Ли Юн. Дочь императора, рождённая от наложницы рода Цзя. Выдана в жёны хану Баянчуру, по воле Небес и ради мира.
«Дочь наложницы.» Он едва уловимо вздрогнул. Эти слова задели глубже, чем он ожидал. Внутри защемило. Его собственная мать тоже была трофеем. Её взяли в налёте на тохарский караван – в районе Кучи, где её народ ещё пытался торговать и держаться за остатки своих земель. Красивая, с мягким акцентом и непокорным взглядом, Ашина была слишком чуждой для уйгуров. Тонкая и молчаливая. Тохарка была вещью, доставшейся Кагану как трофей. Она так и жила в ставке – без статуса, без права голоса, без покровителей. Украшение, к которому никто не относился как к человеку.
Когда она родила сына, Каган потерял к ней интерес. Женская зависть, слухи, напряжение среди уйгуров, которые ненавидели тохаров – всё это стало поводом избавиться от неё. Ашину и Баянчура отправили подальше с глаз долой: в юртный лагерь на краю каганата, где они жили среди охотников и сезонных перегонщиков. Там она и воспитывала Баянчура, ведя тихую, размеренную жизнь.
И у неё не было защитников. Кроме него. Её маленького сына. Мальчишки восьми лет. Слишком маленький, чтобы понимать всю мерзость мира – но уже достаточно взрослый, чтобы знать запах страха. И понять главное: они были – никем. За них никто не заступится. Никто не придёт на помощь. У них нет рода, за них не будет мстить клан. И потому у неё был только он. А у него – только она.
Он помнил тот день так, будто это случилось вчера.
Мать разрешила ему поужинать с охотниками, послушать рассказы. Он сидел у костра, вырезая из дерева фигурку жеребёнка. Остриё охотничего ножа осторожно скользило по сучковатой поверхности – он уже выточил спину и шею, оставалось только довести до ума ноги. Он хотел подарить эту игрушку матери. Она всегда смотрела на его работу с тихой, светлой улыбкой.
Пламя потрескивало, охотники спорили о зимнем пути. И тут – женские крики. Затем – гомон и встревоженные голоса у юрты. Несколько женщин выскочили, размахивая руками и что-то объясняя. Мальчик поднял голову, осматриваясь вокруг, но матери не было видно среди женщин.
– Там… к ней… – услышал он обрывок фразы и вскочил.
Он посмотрел на охотников. Те обернулись, переглянулись… но не двинулись с места. Кто-то отвёл взгляд, кто-то снова смотрел в огонь. Кто-то даже поднялся, но потом пожал плечами и опустился обратно.
– Её дело, – буркнул один.
– Наложница – пускай сама разбирается, – отрезал второй.
Баянчур не слушал, он уже бежал в сторону юрты. Сердце бухало в груди. Заскочил внутрь. Мгновенно. Увидел. Пьяный воин из клана тэлэ. Тяжёлый, с шеей, как у быка, и руками, как дубовые столбы юрты, навалился на мать, рвал её одежду, мял грудь, прижимал к земляному полу. Она не кричала. Только дергалась и стонала.
– Молчи, бывшая наложница! – рычал он. – Ты не имеешь права говорить «нет»!
Он прошипел ей на ухо, сдавив запястья:
– Вякнешь – я вырежу твоего щенка, и никто даже не заметит. Всё равно он – ничей.
И мальчик вдруг понял, почему мама не кричала. Только дергалась и стонала. Сжимала зубы, но молчала. Ради него. Ради сына. Единственного, кто у неё был.
Оглядевшись вокруг в поисках оружия, Баянчур вдруг осознал, что до сих пор сжимает в руке свой охотничий нож, с которым сидел у костра. Тот самый, что подарил ему старый тюмен – бывший лучник, учивший его снимать шкуры и ставить петли, когда мальчику едва исполнилось пять.
И он начал подкрадываться – как зверёныш. Тихо. Со спины. Вспомнил – бить надо сзади. Под колени. Где сухожилия.
Первый удар – по сухожилию под левым коленом. Второй – под правым. Воин взвыл, откатился, схватившись за ноги. Мать подхватилась, отпрянула в сторону – воин не успел её схватить, но успел ухватить мальчишку за плечо тяжёлой, окровавленной рукой. Рявкнул, зашипел от боли. Рванул его вниз, к себе, сжав горло. Баянчур не удержался – упал на колени. Он задыхался, в глазах потемнело, но пальцы вцепились в рукоять ножа. Двумя руками – как учили. Рывок вперёд. Удар в глазницу. Навалившись всем телом. Лезвие вошло с хрустом. Обломилось. Рука воина соскользнула с его плеча. Он замер. Застыл. Мальчик остался сидеть на нём – весь в крови. Не плакал. Только тяжело дышал, сжимая в ладонях обломанную рукоять.
На мать не смотрел – боялся увидеть, что опоздал.
Когда прибежали другие женщины, он уже сидел рядом с трупом. Молча. С глазами, в которых была пустота. Потом пришли мужчины. Его не били. Только молча увели. И бросили в яму – ждать старших. Он знал: за убийство взрослого воина – пусть даже пьяного – не прощают. Он знал, чем это грозит: поркой. Изгнанием. Может, даже смертью. Он только надеялся, что мать пощадят.
Приехал Кюль-Барыс – советник Кагана. Молодой, суровый, с холодными пронзительными глазами. Он зашёл в шатёр. Осмотрел тело, которое уже накрыли старым ковром. Помолчал. Велел привести мальчика.
Баянчура ввели – грязного, окровавленного. Он смотрел прямо перед собой. Он не дрожал. Не просил пощады. Только губы были плотно сжаты. Кюль-Барыс молчал, пока не выгнал всех из шатра. Потом подошёл к мальчику, сел перед ним на корточки. Посмотрел в упор. А потом сказал то, что Баянчур запомнил на всю жизнь:
– Ты – сын Кагана. Не забывай. Никто не смеет тронуть тебя без последствий.
С того дня многое изменилось. Мать перевели на лёгкую работу. Ей выделили отдельный шатёр. Дали приданое – как положено женщине, готовой выйти замуж. Но она не вышла. А через год умерла. Тихо. Незаметно. Так и не став ничьей женой.
Сначала появился сухой кашель по вечерам. Потом – слабость, жар. Она всё ещё улыбалась сыну, гладила его по голове, варила травы, кипятила воду. Но по утрам уже не вставала, чтобы проводить его на охоту. Щёки впали, губы побелели, движения стали вялыми.
