Текст книги "Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде 2 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шевцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 22

Уилл выскользнул из своей комнаты и двинулся вниз по лестнице. Ночь всё ещё цеплялась за углы дома рваными лоскутами мрака, не желая отступать перед рассветом. Внизу стояла гулкая тишина – только из кухни пробивалась тонкая полоска света и едва слышно потрескивали дрова в печи. Бабушка снова не спала. Она часто поднималась затемно, когда бессонница гнала её из постели, и к завтраку на столе уже остывали свежие булочки или пирог с яблоками.

Уилл осторожно отпер входную дверь – петли он смазал ещё вечером – и крадучись выбрался во двор. Одна из собак тут же высунула морду из конуры, навострив уши. Уилл замер, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз. Если она залает – всё пропало. Он присел на корточки и протянул руку, почёсывая собаку между ушей. Та благодарно стукнула хвостом по доскам несколько раз и убралась обратно в конуру – досыпать.

Уилл выдохнул и поднялся, плотнее запахивая куртку. Утро выдалось промозглым: с моря тянуло сыростью и солью, а с неба сеялась мелкая морось – не дождь ещё, но уже и не туман. Такая погода могла провисеть над городком весь день, а могла разойтись настоящим ливнем к полудню – поди угадай.

Он пересёк двор, стараясь держаться подальше от освещённого кухонного окна, и потянул на себя заднюю калитку. Глухая деревянная створка отворилась с тихим скрипом.

Уилл увидел деда и застыл как вкопанный.

Тот стоял снаружи, небрежно привалившись плечом к забору – так, словно торчал тут уже добрый час и ничуть этим не тяготился. Одет он был в потёртую кожаную куртку, поверх был накинут тяжёлый зелёный плащ, который уже потемнел от влаги на плечах. Дед поднёс ко рту яблоко и с хрустом откусил добрую половину.

Он был крупным мужчиной – из тех, чьи широкие плечи и крепкие мускулы нажиты десятилетиями тяжёлого труда: вылавливанием рыбацких сетей, регулярными «упражнениями» с корабельным канатом, топором и пилой. Седой как лунь – волосы и коротко стриженая борода отливали в предрассветных сумерках тусклым серебром. Морщины на обветренном лице залегли глубоко, но глаза смотрели остро и цепко, как у человека, которого жизнь давно отучила от наивности.

Уилл почувствовал, как вся его решимость куда-то испаряется. Он развёл руками – жест безоговорочной капитуляции – и выдавил слабую улыбку.

– Как ты узнал?

Дед усмехнулся в ответ. Усмешка вышла хмурой.

– Я слишком хорошо тебя знаю, малец. – Он дожевал яблоко и щелчком отправил огрызок куда-то в мокрую траву. – Поэтому сразу понял, что ты наврал мамке, когда пообещал больше не соваться в горы.

Уилл нервно облизнул губы. Во рту пересохло.

– Дед, но я должен их найти, – голос предательски дрогнул, и мальчик сглотнул, заставляя себя говорить твёрже. Руки сами собой сжались в кулаки. – Ведь если я их не найду, папке придётся выкупать этих овец у дядьки Эдмунда!

Дед снова хмуро усмехнулся – одним уголком рта – и скрестил руки на груди.

– А ты копил свои грошики вовсе не для этого, – это был не вопрос.

Уилл насупился, чувствуя, как предательский румянец ползёт по щекам. Он и правда откладывал монетку за монеткой – почти два года. Каждый медяк, заработанный починкой сетей для соседей, каждый грош за то, что помогал кузнецу Барту с мехами, каждую мелкую монетку, которую совала ему мамка «на сладости», и конечно – плату от дядьки Эдмунда за выпас его отары. Всё шло в жестяную коробку под половицей. Академия Грейхольма. Он произносил эти слова про себя как заклинание, и засыпая вечером, и просыпаясь утром. Там учили на артефакторов – настоящих мастеров, которые вплетали магию в металл и камень, создавали вещи, от которых захватывало дух.

Пасти дядькиных овец было не так уж и плохо. Овцы – глупые, послушные твари, которые часами могли щипать траву на одном месте. А Уилл в это время сидел на камне, разложив на коленях свои сокровища: шестерёнки, пружинки, обломки старых механизмов – и собирал из них что-то новое. Вчера он почти закончил маленькую музыкальную шкатулку для Коллет...

Уилл почувствовал, как уши предательски вспыхнули, и порадовался, что в предрассветных сумерках этого не видно.

Коллет.

Первая красавица города с россыпью веснушек на носу и смехом, похожим на звон колокольчиков.

Та, ради кого, Уилл, каждый раз когда она его об этом просила, делал крюк к разлому шепчущих теней – мрачному ущелью с северо-западной стороны гор, куда даже в полдень едва проникал солнечный свет. Ибо только там – и больше нигде во всей округе – в вечной сырости, среди замшелых камней, рос сердцесвет – удивительно красивые редкие цветы, чьи ярко-алые лепестки пылали, словно застывшие во времени крошечные языки пламени и которые, к тому же, обладали волшебными свойствами – защищали от темных сил, одаривали удачей и красотой. А ещё сердцесветы, даже без воды, очень долго не вяли, что делало их идеальным украшением в волосы и потому получить их в подарок мечтала каждая местная кокетка.

Вот только сорвать сердцесвет мог не каждый – провал этот был обителью горных духов, угрюмых и древних, как сами скалы и потому коснуться хрупких стеблей, не разгневав их, мог только чистый сердцем и отважный душой. В руках же тех, кого духи сочли недостойными – цветы рассыпались пеплом. И ладно бы только это, но при этом недостойный ещё и «одаривался» духами семью годами невзгод.

По причине чего большинство местных, не столь уверенных в чистоте своей души и отважности духа, как Уилл, либо обходили провал стороной либо, проходя мимо, осеняли себя защитными знаками.

Шкатулка должна была стать особенной. Он собирался выменять у старого Хорнби крошечный механизм от сломанных карманных часов и планировал «научить» её играть любимую мелодию Коллет – он не раз слышал, как она напевала себе под нос весёлую плясовую песенку про пастушку и заблудившегося принца, который, встретив её и без памяти влюбившись, забрал её с собой во дворец.

Уилл тяжело вздохнул.

Если он не найдет овец, не будет ни подарка Коллет, ни Академии. Проклятые перепуганные овцы. Ну да чуть тряхануло и громыхнуло, но вот он, например, даже ухом не повел, а что до рук, так резец не даст соврать – узор на крышке шкатулки вышел ровнехонький, без единой кривой линии или даже зазубринки. А эти… чтоб их! Во все стороны!

И теперь отец заплатит дядьке Эдмунду за трех, которых он вчера не успел отыскать дотемна.

А потом посмотрит на Уилла этим своим взглядом – усталым, молчаливым – и ничего не скажет. И от этого взгляда будет хуже, чем от любой порки…

Жестяная коробка опустеет, мечта отодвинется ещё на год, или… с таким его счастьем, на два, если не навсегда.

Он тяжело вздохнул и умоляюще посмотрел на деда.

Тот развел руками.

– Прости, внучок, не могу. Твоя мамка права. В горах сейчас слишком опасно.

Уилл отрицательно замотал головой и, прежде чем успел подумать, выпалил.

– Деда, там, куда я… – начал он и, прикусив язык, осекся.

Поздно.

Пронизывающие его насквозь глаза, в которых ясно читалось «так я и знал», лукаво блеснули. Старик чуть склонил голову набок, разглядывая внука с выражением рыбака, который только что подсёк крупную рыбу.

– Вилли-Вилли, – протянул он, укоризненно качая головой. Помолчал, давая мальчику прочувствовать всю тяжесть момента. – Из всех своих внуков, да и детей тоже, я считал тебя самым ответственным. Думал: с кого-кого, а уж с Вилли обязательно выйдет толк. – Он снова вздохнул, и плечи его поникли, словно под невидимой тяжестью. – Я гордился тобой.

«Гордился». Не «горжусь». Прошедшее время хлестануло больнее пощёчины. Горечь обожгла горло.

– Ты несправедлив, дед! – возмущенно вскричал Уилл. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Мальчик шагнул вперёд, вскинув подбородок. – К тому же ты сам говорил: не ошибается только тот, кто ничего не делает! А я даже и не ошибся – я просто потерял трёх овец, которых к тому же собираюсь найти и вернуть!

Лицо старика посуровело. Лукавые искорки в глазах погасли, будто их задуло ветром, а морщины вдруг проступили резче, глубже. Он медленно отлепился от забора и выпрямился во весь свой немалый рост – Уиллу пришлось задрать голову и посмотреть на деда снизу вверх.

– Ты прав, Вилли, ты даже и не ошибся, – согласился старик с внуком. – Ты солгал. И проявил безответственность.

– Де-ээээда! – закатив глаза, взвыл мальчишка. – Ты просто не понимаешь! Я просто пообещал! И не мог не выполнить обещание!

– И что же ты такого важного пообещал и кому что помешало тебе привести домой доверенное тебе стадо овец? – с явной иронией в голосе поинтересовались у него. Дед стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на внука так, будто видел его насквозь – вплоть до самых потаённых мыслей о веснушчатом носе и смоляных кудрях.

Уилл покраснел ещё гуще.

Дед приподнял бровь. Одну. Этого всегда было достаточно.

– Ясно, – сказал он, и в уголках его глаз снова затаились морщинки-смешинки. – Сердцесветы для Коллет?

Уилл торопливо опустился на одно колено и принялся сосредоточенно возиться со шнурком ботинка, который вовсе не нуждался в перешнуровке.

– С чего это ты это взял? – пробормотал он себе под нос, не поднимая головы. Удивление в голосе, который, к его стыду, ещё и петуха дал, прозвучало неубедительно даже для него самого.

– Тебе тринадцать лет, Вилли. И я хоть и хуже стал с годами видеть, но всё ещё не слепой.

Дед помолчал, глядя куда-то поверх головы внука, туда, где тёмной громадой высились склоны гор. Потом вздохнул – тяжело, глубоко, будто выпуская из груди весь накопившийся за утро воздух.

– Встань, – сказал он уже мягче. – Хватит терзать шнурок, он тебе ничего плохого не сделал.

Уилл нехотя поднялся, всё ещё не решаясь взглянуть деду в глаза.

– Я понимаю, – продолжил тот, и голос его потеплел. – Думаешь, я не был молодым? Думаешь, не знаю, каково это – когда в груди всё переворачивается от одного только её взгляда? – Он хмыкнул в усы. – Я ради твоей бабки как-то угнал отцовскую подводу, чтобы купить ей серёжки в Грейхольме. Ох и влетело мне тогда, но не так как от Игната, который пытался за ней ухлестывать. Я с ним, к слову, трижды дрался, а ты сам знаешь, он до сих пор шире меня в плечах, так что можешь себе представить результат! – хохотнул старик.

Уилл удивлённо вскинул голову. Дед? Его степенный, всегда такой спокойный, правильный и рассудительный дед и спереть у своего отца подводу? И подставиться под кулаки деда Игната?.. Уилл представил себе, кулачище Тохи, который выше его на голову, и невольно сглотнул… М-да. А он-то считал себя влюбленным безумцем, время от времени спускаясь в провал шепчущих теней за сердцесветами.

Словно подслушав его мысли, старик усмехнулся.

– Да, и я тоже был молод, Вилли. И я понимаю, но… – он вздохнул и, положив тяжёлую ладонь на плечо внука, слегка сжал его. – Но это не отменяет того, что в горах сейчас опасно: тропы стали ненадёжными. Одному туда соваться – чистое безумие. Я бы пошел с тобой, но я слишком стар уже для таких прогулок, сам понимаешь…

Старик помолчал, глядя поверх головы внука на затянутые дымкой вершины.

– Давай договоримся так. Дождёмся твоих отца и братьев. Они вернутся с уловом к вечеру. Мы сядем и поговорим как мужчины. Я сам попрошу их. Скажу, что дело важное, что овец надо вернуть, а одному тебе не справиться. Попросим их помочь организовать поиски. И вместе, с верёвками и снаряжением, вы прочешете склоны и найдёте твоих беглянок. Договорились?

Уилл слушал, и сердце его падало всё ниже, пробивая подошвы ботинок.

«Поговорим, как мужчины». «Попросим». «Вместе, с верёвками и снаряжением, прочешете склоны»

Дед, при всей своей мудрости, иногда был таким наивным. Отец и братья вернутся уставшие, просоленные морем до костей, и единственное, чего они захотят – это горячей похлёбки и сна. И даже, если он и дед их уговорит… Не они и не их усталость были главным препятствием.

Мамка.

Стоит только заикнуться о походе в горы… Она даже и слушать его не станет, что это она сама решила, что он чуть не погиб и что овец тоже и рядом не было с восточным склоном. Знает он свою мать, она поднимет такой крик, что все в доме мигом разбегутся, кто куда. А затем встанет в дверях, уперев руки в боки, и заявит, что никуда их не пустит. А отец… Отец просто молча кивнёт, соглашаясь с ней. Он никогда с ней не спорит, потому что это бесполезно. И потому, что он тоже, как и все, не верит ему, что овцы живы. И потому, что всё, чего он хочет это забраться на диван и уснуть.

И это уже не говоря о том, что он просто-напросто не может себе позволить – ждать до вечера! Овцы уйдут ещё дальше или, того хуже, свалятся в пропасть и таки погибнут. И тогда всё! Деньги из жестяной коробки перекочуют к дядьке Эдмунду. А Коллет… Коллет так и не получит ко дню рождения, который уже через неделю, свою шкатулку с мелодией.

Но, само собой разумеется, ничего из этого вслух Уилл не сказал – шмыгнул носом и, подняв на деда честные-пречестные глаза, кивнул.

– Ты прав, я не подумал… Одному идти, и в самом деле, опасно. Да и сложно одному будет. Если нас будет четверо, мы сможем разделиться и пойти в разные стороны. Да, правильнее будет дождаться отца и братьев. И попросить их мне помочь.

Дед кивнул, наклонился и испытывающе заглянул ему в глаза, и на мгновение Уиллу показалось, что всё пропало! Старик видит его насквозь! И точно знает, что он задумал.

Уилл изобразил самую несчастную, покорную и невинную из своих физиономий, и…

Хитрость удалась. Старик снова кивнул и одобрительно похлопал его по плечу.

– Вот и молодец. А теперь марш в дом, пока мать не проснулась и не увидела, что ты бродишь по сырости и не заругала тебя, что заболеешь. И, Вилли, я слежу за тобой аки ястреб, – погрозил он ему узловатым пальцем.

Уилл опять с самым несчастным и покорным видом кивнул, мол, дед, конечно же, я не рад, что приходится ждать, но ты прав. И я это признаю.

Старик снова одобрительно пожал ему плечо, развернулся и пошел в дом. Уилл послушно поплёлся следом за ним.

Бабка по-прежнему гремела чем-то на кухне, дед направился к ней, а, изображающий послушного внука, Уилл поднялся в свою комнату.

Дверь тихо щёлкнула за спиной. Уилл прошёл к окну и уставился на темнеющие вдалеке горы. План был простой: дождаться завтрака, не вызвать подозрений, а потом – как только дед скроется в своей столярке и засядет там за очередным комодом, он выберется через окно, спустится по старой яблоне и уйдёт через ведущую в сад калитку. Мать уйдёт на рынок – она всегда ходит на рынок по утрам, а мучающаяся ночной бессонницей бабка, как и обычно, сядет вязать очередные носки или свитер и задремает.

План был хорош, но что-то не давало ему покоя…

Слова деда, понял он. Слова деда о том, что в горах опасно, засели в его голове занозой.

Дед зря болтать не станет: если он говорит, что после взрыва и камнепада тропы могут быть ненадежны, значит, так оно и есть.

Так что да, одному идти, пожалуй, и правда, рискованно – оступишься, и поминай, как звали, никто никогда так и не узнает, в каком из ущелий нашли последний приют твои косточки.

Нужен напарник. Кто-то, кто поможет, подстрахует, в случае чего, решил он и начал лихорадочно перебирать в уме имена.

Томас? В море с отцом.

Рыжий Пит? Тоже на промысле.

Близнецы Смиты? Ушли проверять ловушки на крабов ещё вчера.

Все в городе жили морем, и в такую погоду все мужчины и мальчишки, способные держать весло, были на воде.

Все, кроме одного.

Ивко.

Глава 23

Завтрак прошёл как по нотам, ну почти…

Уилл покорно съел овсянку с мёдом, выслушал бабушкины наставления о том, что нынче молодёжь совсем не бережёт здоровье, и даже помог ей перебрать фасоль – сидел, ковырялся в миске, а сам украдкой следил за дедом, когда уже тот наконец свалит в свою столярку!

В ту самую, в которую последний явно не спешил…

Сначала он долго и обстоятельно пил чай, потом вспомнил, что хотел подточить ножи, потом ему понадобилась какая-то особенная тряпица, которую он искал во всех ящиках по очереди, потом чуть ли не целую вечность искал свой столярный карандаш, который (кто бы сомневался! Только не Ивко) все время был при нем – как и обычно, в нагрудном кармане.

Уилл перебирал фасоль с лицом святого мученика и, в прямом смысле слова, чувствовал как седеет – потому как нервы его просто не выдерживали…

«А что, если дед все понял и нарочно над ним измывается?..» – терзали его сомнения.

Наконец – настолько наконец, что Уилл даже не сразу поверил, что это все же случилось – старик крякнул, поднялся и потопал на выход из кухни.

Один удар сердца. Второй. Третий… Десятый… Фу-ууух! Таки ушел.

Едва не подавившись облегчённым выдохом, Уилл еще раз досчитал до десяти и, подвинув бабушке миску с фасолью – готово, мол – поднялся из-за стола.

«Я уроки делать», – коротко бросил он и, зная наверняка, что для бабушки, как впрочем, и для всех взрослых – это «святое», с притворным несчастным видом побрел на выход.

Дальше все пошло по плану…

Мать ушла на рынок. Бабка устроилась у окна с вязанием, и не прошло и четверти часа, как спицы замерли, а из кресла донеслось мерное посапывание.

Яблоня тоже не подвела. Всё так же стояла под окном. Как и столярка – последняя по-прежнему стояла по другую сторону от его окон.

Уилл перекинул ногу через раму и, на всякий случай, замер, прислушиваясь…

Тишина.

Только где-то вдалеке лаяла чья-то собака да с моря доносились крики чаек.

Мягко спрыгнув на влажную от дождя траву, он, пригибаясь, метнулся к садовой калитке. Сердце колотилось как бешеное, и совершенно зря…

Во дворе было пусто – разморенные сытым завтраком собаки дремали в своих конурах – враги они себе, что ли, мокнуть под дождем?

Благодарная за смазанные петли калитка позволила ему пройти совершенно бесшумно – ага, все, как обычно: не подмажешь – не поедешь, или в его случае, не пройдешь.

Крадучись добрался до переулка, и только, когда родной дом скрылся за поворотом, позволил себе выдохнуть.

«Получилось!» – мысленно возликовал он и ускорил шаг.

Шёл он, засунув руки в карманы и втянув голову в плечи, стараясь держаться тени деревьев – меньше шансов наткнуться на кого-то из знакомых. Мимо лавки мясника с её потемневшей от времени вывеской, мимо лотка зеленщицы – ещё закрытого – мимо колодца на перекрёстке...

По дороге он снова и снова прокручивал в голове свой план. И чем больше думал, тем больше убеждался, что Ивко – не только единственный, но и самый правильный выбор.

Уилл хорошо помнил, как Томас и Рыжий Пит гоготали, когда он однажды обмолвился, что Коллет – самая красивая девчонка в городе.

«Вилли влюби-и-ился! – завывал Пит, приплясывая вокруг него. – Вилли хочет поцеловать Колле-э-эт!», а Томас при этом так ржал, что чуть с причала не свалился.

А вот Ивко он, точно знал, смеяться не станет.

Потому что он сам влюблен.

Уилл видел вчера, как Ивко смотрел на дочь мэра, Лети – словно она не обычная девчонка, а спустившийся с небес в сиянии золотого света ангел. Уж кто-кто, а он сразу узнал этот взгляд, потому что сам точно так же смотрит на Коллет.

Так что, нет, Ивко не будет ржать и тыкать пальцем. Ивко поймёт.

«Да и сердцесветы его тоже наверняка заинтересуют, – размышлял он. – Заинтересуют? – мысленно хохотнул он, иронизируя над самим собой. – Да ради того, чтоб преподнести своему ангелу сердцесветы Ивко не просто согласится – он побежит впереди него! Ведь это же сердцесветы!»

А ещё… Ивко работал у новой хозяйки пекарни, которую его мать и её подруги буквально вчера объявили ведьмой и попытались изгнать из города. За что чуть не загремели на каторгу. Уилл не был глупым, понимал, что мэр, шериф и столичный важняк просто припугнули глупых, скандальных баб, да и все остальные это тоже понимали. Понимали и все равно советовали последним – хотя бы несколько дней держаться подальше от «Оберегов из печи». На что его мать и её подруги гордо отвечали (Уилл сам лично слышал), что они и сами в это «ужасное место» – ни ногой! Что, ясное дело, сегодня ему было только на руку.

Погруженный в вышеописанные размышления Уилл не заметил, как пришел – пекарня «Обереги из печи» вынырнула из дымки моросящего дождя – тёплая, светящаяся, пахнущая так, что у него немедленно свело живот и рот наполнился слюной. Он сглотнул, напоминая себе, что пришёл не за булочками, и потому сразу заходить не стал.

Прижавшись носом к холодному, мокрому стеклу, Уилл заглянул внутрь, стараясь оставаться в тени вывески.

Ивко стоял у прилавка, натирая и без того блестящую витрину, но смотрел он не на стекло. Его взгляд был прикован к столику в углу, который в данный момент обслуживала Лети.

Уилл хмыкнул. Он не ошибся.

Мечтательная улыбка, глуповатое выражение лица и, исполненный обожания, щенячий взгляд – всё это говорило само за себя.

Уилл закусил губу, чтобы не рассмеяться вслух и, толкнув дверь, вошел в пекарню.

Внутри было тепло и людно. За прилавком, споро заворачивая чей-то заказ, хлопотала жена шерифа.

Столики были заняты почти все: в центре зала пожилая пара степенно попивала чай с пирожными, в углу молодая мамаша пыталась одновременно есть булочку и удержать на коленях вертлявого малыша. У окна две девицы хихикали над чашками с чаем и явно больше интересовались проходящими мимо парнями, чем своей выпечкой. Пухлый мужчина уплетал что-то слоёное, роняя крошки в усы и блаженно жмурясь.

Лети принимала заказ у дородной матроны, которая никак не могла выбрать между яблочным штруделем и вишнёвым. Наконец, она выбрала и, отходя от её столика, дочь мэра случайно уронила салфетку…

Увидев это, Ивко оказался рядом с ней с такой скоростью, словно от этого зависела её жизнь – дочери мэра, разумеется, а не салфетки.

Посмеивающийся Уилл присел за свободный столик, который стоял ближе всего к влюбленной парочке.

Ивко меж тем поднял салфетку.

– Спасибо, Ивко, ты настоящий рыцарь, – кокетливо хлопая ресницами, поблагодарила его Лети.

Покрасневший до самых ушей Ивко кивнул, сунул салфетку в карман фартука и, видно посчитав, что развернуться к любимой задом будет не по рыцарски, отправился назад к прилавку, пятясь задом. Точнее, попытался…

Но не учел, что путь истинного рыцаря никогда не бывает простым! Вот и его не был. Буквально через три шага его пятая точка встретилась с углом столика Уилла…

Стол подпрыгнул и, очевидно поняв, как сильно он был неправ, встав на пути истинного рыцаря, поспешил убраться с пути, лишив тем самым Ивко опоры.

Естественно! Ивко не сдался! Он же рыцарь!

Пытаясь сохранить равновесие он отчаянно замахал руками – неистовое рвение его оценили все – и девицы у окна, и пожилая пара, и матрона, и Лети, и особенно сахарница, которую он отправил в полет…

Но не гравитация.

Хотя… пожалуй, и она тоже оценила, ибо…

Всё также отчаянно махая руками он… приземлился не на холодный, твердый и грязный пол, а аккурат на куда более мягкие, чистые и теплые колени Уилла.

– Ой! – взвизгнул Ивко.

– Твою мать, Краюк! – выругался Уилл. – Должен будешь!

– Вилли?.. – удивился Ивко и начал поворачивать голову, чтобы убедиться, что он не ошибся.

– Краюк, ты нормальный?! Слезь с меня! – прорычал Уилл, спихивая последнего со своих колен. – Поверь мне, мы и так уже самая обсуждаемая пара города, любимый!

Ивко, красный как варёный рак, торопливо соскочил с колен приятеля, чуть не опрокинув при этом ещё и солонку – успел поймать её в последнюю секунду.

– Прости! Я… пол этот и сахарница эта, и стол ещё… – затараторил он, не зная, куда деть руки и глаза. – И-ии… – он на несколько секунд задумался, кого б или что ещё обвинить в своём позоре, но обнаружил, что в голове пусто. Точнее, пусто было сначала – до того, как одна из его рук всё же нашла себе применение – и какое! – едва только пальцы коснулись затылка, как его осенило: – Кстати, а... чего ты тут? Ты ж по утрам… – удивленно уставился он на приятеля.

– Да вот, тебя пришел на коленях подержать, дорогой, – перебив его на полуфразе, съязвил Уилл. – Что ещё мне тут делать вместо того, чтоб овец пасти?!

Растерянно заморгав, Ивко снова почесал затылок и… надежное средство активизации мыслительного процесса снова не подвело!

– А-аа... – осенило его, – ты за булочками! Сначала, то есть, за булочками, чтоб было чем перекусить, а потом уже погонишь отару!

Уилл тяжело вздохнул. Иногда он искренне поражался, как Ивко вообще выживал в этом жестоком мире.

– Дело у меня к тебе, дурья твоя башка!

– Дело? Ко мне?! – Ивко вытаращил глаза на Уилла так, словно тот сообщил ему, что сапоги теперь растут на грядках, а у коров выросли крылья и они теперь вьют гнёзда.

Несколько ударов сердца он просто стоял, не веря своим ушам. У Уилла к нему дело!

Дело!

К нему!

К нему – Ивко Краюку – дело!

Не к Томасу, у которого была хватка, от которой трещали вёсла, и перекрывающая шторм луженая глотка.

Не к Рыжему Питу, который умел вязать такие узлы, что и бывалые моряки – одни восхищенно, а некоторые и завистливо – присвистывали.

Не к кому-то из других мальчишек, а к нему, которого, в лучшем случае, дразнили «сухопутной медузой» или «маменькиным сынком».

– Да, к тебе, – подтвердил Уилл и покосился по сторонам.

Девицы у окна уже потеряли к ним интерес и снова хихикали, обсуждая какие-то свои девчачьи дела. А вот… пухлый мужчина с усами в крошках лишь изображал, что увлечённо дожёвывает свою слойку, а на самом деле, как пить, прислушивался. А ещё была бабка с вязанием, которая ни разу не шевельнула спицами с тех пор, как они заговорили и тётка у прилавка, как-то уж подозрительно долго рассматривала пирожные и булочки в витрине.

– Не здесь, – понизив голос до шепота, коротко и по-деловому бросил он. – Выйдем, – кивнул он на дверь.

Сердце Ивко забилось в два, нет, три раза быстрее. Выйдем! Значит, дело ещё и секретное! О да! Да! Да! Да!

Под триумфальный аккомпанемент вышеупомянутых «да» он успел сделать три шага к двери – и, будто налетел на стену, замер…

С растерянным, точнее даже, пришибленным видом.

Он был на работе. Аннет, конечно, добрая, она не уволит, лишь пожурит, но была ещё и Лети. И его, чтоб его, врожденное чувство ответственности.

– Вилли, я… – он замялся. – Мне нужно… ну… отпроситься. Просто, сам видишь, зал полон людей, – он умоляюще посмотрел на единственного среди мальчишек его возраста, кого он пусть и с натяжкой, но всё же мог назвать другом.

Мечтающий об академии и карьере артефактора Вилли тоже считался среди пропахших солью и рыбой мальчишек Тихой Пристани «белой вороной», но это не делало их друзьями. Просто Уилл был единственным из мальчишек, кто ни разу – ни разу! – не обозвал его «блевуном» или «маменькиным сынком». Единственным, кто не считал его слабаком или ущербным. Единственным, кто всегда к нему хорошо относился, даже после того, как Ивко как-то стошнило прямо на его ботинки.

Уилл закатил глаза и тяжело выдохнул. Он покосился на бабку с неподвижными спицами, на тётку, которая уже, наверное, выучила все пирожные в витрине наизусть, и снова перевёл взгляд на Ивко.

– Краюк, это буквально полминутки! Одна нога здесь, другая там, – кивнул он за окно.

Ивко прикусил нижнюю губу. Полминутки. Это ведь совсем ничего. Это даже не отлучиться – это так, воздухом подышать. Никто и не заметит. Наверное. Он покосился на зал, потом на дверь кухни, потом снова на Уилла – брови страдальчески сошлись к переносице – желание не подвести Аннет боролись в нем с любопытством и желанием не подвести приятеля.

– Полминутки? – уточнил он с надеждой человека, который очень хочет, чтобы его убедили.

Уилл энергично закивал, глядя на Ивко честными-пречестными глазами человека, который точно знает, что врет.

«Врет и не краснеет!» – восхитился Ивко и… не смог отказать. Ну а как тут откажешь? Человек же вон как ради него расстарался!

– Ладно, – заговорщицки прошептал Ивко. – Заодно, как раз вишен нарву. Ты первый. Я за тобой. Жди меня у двери черного входа. Знаешь лаз?

– А то! – хмыкнул Уилл.